Популяция 2.0. Одна свеча в Нью-Йорке

Биг сити лайф…

Мы едем по мосту, и я смотрю на силуэт Нью-Йорка – настоящий, не нарисованный…

Когда скрипучие речитативы стихают, голос Кэрон словно возвращает меня в реальность.

– Кажется, приехали… – говорит она, убавляя громкость магнитофона.

Впереди блокпост спецназа с красно-белым барьером, светофором и выдвижными шипами на покрытии дороги.

Джош замедляет ход, и мы останавливаемся. За барьером мы видим массивные раздвижные ворота.

Офицер в солнцезащитных очках, чёрном шлеме с открытым забралом, чёрном пуленепробиваемом жилете и стандартной синей униформе считывает наш номерной знак в микрофон на воротнике своей куртки. Он выключает микрофон и подходит к окну водителя. В его руках папка с документами.

– День добрый, сэр, – обращается офицер к Джошу, притронувшись к своим очкам. – Впервые в Нью-Йорке?

– Так и есть, – говорит Джош, снимая свои авиаторские очки в ответ.

– Согласны ли вы соблюдать городские правила Нью-Йорка?

– Думаю, мы согласны. Но не могли бы вы сказать нам, что именно нам нужно соблюдать?

– Сколько вас?

– Трое.

– Вот возьмите, – офицер протягивает Джошу три пластиковых пакета на молнии, в каждом из которых прозрачный браслет и бумажная записка с городскими правилами.

– Когда заполните регистрационную форму, наденьте браслеты. Если браслеты засияют голубым светом, значит, вы всё сделали правильно.

Джош передаёт нам с Кэрон пластиковые пакеты и заполняет регистрационную форму.

– Мне нужна твоя фамилия, Мали, – говорит Джош.

– Ривергейл, – отвечаю я и достаю браслет из пластикового пакета.

Браслет, кажется, не представляет собой ничего особенного. Это прозрачная трубка, которая фиксируется на запястье. Я понимаю, как она устроена: нужно вставить один конец в другой и нажать до щелчка. Но почему-то мой браслет никак не хочет защёлкнуться.

– Убедитесь, что ваши браслеты засветились голубым, – повторяет офицер. – Нам нужны показания ещё одного пульса.

Я прижимаю согнутый браслет к груди и надавливаю на него правой рукой. Наконец он щёлкает и фиксируется на запястье прямо над моими розовыми часами. Сжав ладошку в трубочку, я накрываю браслет и вижу, как он тускло сияет голубым светом.

– Есть третий пульс! – говорит офицер и объясняет нам суть происходящего.

Браслет – это «мера безопасности». Каждые двадцать четыре часа он посылает сигнал с нашими приблизительными координатами. Это позволяет надзирателям контролировать ситуацию в городе. Браслет водонепроницаем и удароустойчив. Однако, если мы попытаемся снять или сломать его, мы рискуем потерять руку. Чтобы мотивировать людей не снимать браслет ни при каких обстоятельствах, в нём установлено взрывное устройство. К тому же если попытаться сломать браслет, сигнал переключается на непрерывную передачу данных с высокой точностью, что позволяет надзирателям немедленно обнаружить нас. То же самое произойдёт, если наше сердце остановится. Но помимо этого, власти не имеют контроля над браслетами и не считывают другую информацию.

Мы понимающе киваем.

Офицер даёт нам разрешение. Джош отъезжает от контрольно-пропускного пункта, железные ворота поднимаются, и мы въезжаем на закрытое шоссе, проходящее сквозь территорию. По сути, мы едем в трубе на территории хосписа. Между нами и миром других только жалкие полметра железа. Редкие мерцающие огни и ржавые стены напоминают о том, в каком мире мы живём.

По спине бегут мурашки, когда я думаю о том, каково там, за этими железными стенами. Там живут семь миллионов человек. Они видят друг друга, видят страдания своих близких. Они доживают свои дни взаперти, а в это время за стеной своей счастливой жизнью живёт величайший город на земле. От этой мысли мне становится не по себе: словно я в чём-то виновата. Я заставляю себя не думать об этой несправедливости и просто смотрю вперёд.

Мы поворачиваем и съезжаем в бетонный тоннель. От этого эхо нашего фургона становится только сильнее. Но не проходит и десяти секунд, как мы сбавляем ход. Впереди – вереница машин, а под потолком горит красный сигнал светофора, предупреждая о том, что ворота на выезд закрыты.

Мы ждём. Через минуту за нашим фургоном останавливается старый красный грузовик и в салон просачивается тошнотворный запах дизеля.

– Чёрт, – говорит себе под нос Джош и жмёт на гудок.

Как по команде, несколько других водителей сигналят в ответ.

– Да, верно, – говорит Джош. – Дайте уже подышать.

От выхлопных газов, кажется, щиплет глаза. Густой запах бензина обволакивает машину. Но я чувствую, что дело вовсе не в этом.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Кэрон, улавливая то же, что и я.

Джош поднимает правую руку и качает головой.

– Просто вспылил, – отвечает он после паузы, глядя в боковое окно. – Мы могли бы сегодня успеть на закат. А вместо этого торчим здесь, вдыхая это дерьмо…

Мы с Кэрон молчим, но когда кто-то дальше в ряду машин кричит, что, чёрт возьми, пора открывать ворота, я резко наклоняюсь над сиденьем Джоша и вдавливаю клаксон изо всех сил.

Едва я отпускаю гудок и плюхаюсь обратно на своё место, Джош и Кэрон смотрят друг на друга и взрываются смехом.

– Опять что-то новенькое. Откуда в тебе это? – говорит Кэрон, чуть не плача от смеха.

– Что? – огрызаюсь я в ответ. – Джош всё правильно сказал.

Джош и Кэрон смеются, но не проходит и минуты, как ворота распахиваются. Водители впереди с ликованием колотят по капотам, и гул моторов оживает.

– Ты смотри, маленький капитан, – смеётся Джош, нажимая на педаль. – Это ты сделала. Точно ты.

Мы выезжаем за ворота и мгновенно забываем о загазованном туннеле. Высокие небоскрёбы выстроились ровными рядами. Их верхние этажи залиты ярко-оранжевым светом. Полуразрушенные улицы заросли кустарником. То тут, то там молодые деревья пробиваются сквозь трещины в бетоне. Но я всё равно чувствую, каким потрясающим был этот город когда-то.

Мы проезжаем несколько кварталов и замечаем первого прохожего – пожилую женщину в свободной вязаной шапочке и кофте с капюшоном. Она идёт по тротуару, волоча за собой бледно-голубую сумку-тележку. Джош замедляет ход и открывает окно.

– Мама! – кричит он. – Здесь где-нибудь можно забраться на крышу?

– Забраться на крышу? – отзывается она с задором. – Да хоть где! Домов что ли мало?

– Это понятно. Но нам бы с лифтом, всё тип-топ.

– Ах, вам тип-топ? – смеётся женщина. – Тогда езжайте в город, вниз по Шестой авеню. Ищите вывеску «Рокфеллер Плаза». Там и лифты, и всё тип-топ.

– Ха, спасибо, мама! – кричит Джош. – Из этих краёв?

– А из каких ещё? – гордо отвечает она. – Пусть хоть орда этих чёртовых стражей нагрянет – я отсюда ни ногой!

– Да, мама, тебе бы в Канцелярию!

Его лицо озаряет широкая улыбка. Он жмёт на газ, и наш фургон мчится по разбитой улице, поднимая облачка пыли.

Мы следуем совету пожилой женщины и вскоре замечаем рекламный щит с надписью «Рокфеллер Плаза». Здесь самое сердце постпандемийного Нью-Йорка. Вогруг толпы людей, магазины и кафе на каждом углу. Я уже предвкушаю прогулку по этим авеню. Но пока у нас другой план – нам нужно увидеть закат. Ведь это наш первый день в том самом Нью-Йорке.

Джош паркует фургон за поворотом на 49-ю улицу. Кэрон перегибается через спинку сиденья и хватает складной рюкзак, который она бросила на заднее сиденье на заправке в Нью-Джерси. Мы выходим из машины, пересекаем Шестую авеню, где я едва не теряюсь в потоке машин, и направляемся к мраморному входу в Рокфеллер Плаза.

Широкоплечий охранник с мощными руками и шеей культуриста в аккуратном чёрном костюме встречает нас дружелюбной улыбкой. Мы говорим, что хотим подняться на крышу. Он указывает на кассу и объясняет, что доступ в обсерваторию платный, но цена символическая – две тысячи новых долларов с человека. Мы покупаем билеты и входим в стальную кабину лифта. Разглядывая своё запачканное отражение в удивительно чистом зеркале, я задаюсь вопросом, сколько времени займёт подъём. Здесь не меньше пятидесяти этажей, а значит, около двухсот метров – столько же, сколько от нашего дома до журчащего ручья. Мне нужно всего пару минут, чтобы дойти туда по ровной земле. Но лифт движется вверх, и это, должно быть, медленнее. Не успеваю я прикинуть, сколько минут займёт подъём, как стальные двери раздвигаются, и перед нами открывается сверкающий вестибюль обсерватории, залитый солнечным светом.

Джош и Кэрон идут прямиком на открытую площадку. Я же задерживаюсь в вестибюле, рассматривая крыши сотен небоскрёбов. Маленькие, словно игрушечные высотки, выстроились ровными рядами вдоль прямых улиц. Всё так, как я представляла, только наяву. Мое дыхание замирает, ноги дрожат. Я в Нью-Йорке, в городе моей мечты.

Когда я наконец заставляю себя идти, всё вокруг расплывается, словно во сне. Я прохожу мимо сверкающих окон, открывающих вид на город с Центральным парком и заходящим солнцем. Дойдя до дверей, ведущих на открытую площадку, я смотрю направо и чувствую, как подгибаются колени, а в глазах темнеет. В окне на противоположной стороне вестибюля, будто на стене в моей комнате дома, возвышается Эмпайр-стейт-билдинг. Его длинный шпиль пылает в лучах заката…

– Мали!

Голос Кэрон доносится будто издалека, хотя она стоит прямо передо мной.

– Почему ты ещё здесь? На улице так здорово! Идём же!

Кэрон хватает меня за руку и тянет на открытую площадку.

И вот я на вершине Нью-Йорка. Под ногами – оживлённые улицы великого города, а впереди – один из самых известных силуэтов двадцатого века. Холодный ветер гудит в ушах, но сердце будто пылает. И тепло мне не только от этого. К нашему с Джошем удивлению, Кэрон достаёт горячий шоколад, купленный на заправке в Нью-Джерси. Мы по очереди отпиваем из железного горлышка термоса и смотрим на закат, пока красное солнце не скрывается за горизонтом. Краем глаза я замечаю очертания двойных стен территории. Но сейчас я не хочу думать об ужасах этого мира. Сейчас для меня есть только ярко-красное зарево на горизонте Нью-Йорка, мои мечты и мои друзья.

Против тишины

Когда на улицах вспыхивают тусклые огни фонарей, мы выходим из Рокфеллер Плаза. Тот же накачанный охранник провожает нас.

– Послушай, дружище, мы не из города, – обращается к нему Джош, открывая дверь. – Не посоветуешь, где нам остановиться?

– Хах, можно подумать, по вам не видно, что вы и дня не провели в Нью-Йорке, – отвечает охранник. Его голос такой же мощный, как и его тело. Но несмотря на это, от него веет добротой, словно в нём столько силы, что для злости просто не осталось места.

– Вокруг Таймс-сквер полно отелей. Все чистенькие, новенькие, с отменным сервисом, – продолжает охранник. – Но, брат, это же Нью-Йорк. Здесь можно найти хоть пентхаус. Если, конечно… не боишься дерьма, что осталось после пандемии.

– Вот и хотелось бы что-нибудь с хорошим видом, – отвечает Джош.

– Тогда проверьте 432 Парк-авеню, семидесятый этаж и выше, – отвечает охранник. – Ньюйоркцы туда не суются. Башня на замке. Но справа от главного входа есть небольшая пристройка. На крыше пристройки вы найдёте лаз в башню.

– Спасибо, брат! 70-ый этаж Парк-авеню, 432.

Джош и охранник ударяют кулаками, и мы уходим.

– Надеюсь, вы не из слабонервных, – кричит охранник вслед, когда стеклянная дверь Рокфеллер Плаза уже закрывается…

***

432 Парк-авеню находится в нескольких кварталах ниже по дороге, а затем на восток по 56-й улице. Не проходит и двух минут, как мы доезжаем до 56-й улицы. Но здесь нас встречает будто совсем другой мир. Кафе, рестораны и магазины Рокфеллер Плаза сменяются безжизненными руинами. Сразу за поворотом на 56-ю улицу дорожные огни исчезают, и я чувствую, как мне становится не по себе. Мы оставляем жизнь позади и едем в сумрак заброшенного города.

– Должно быть, здесь, – говорит Кэрон, когда мы останавливаемся у подножия тонкой башни с рядами квадратных окон, которые делают её похожей на гигантский растянутый кубик-pубик.

Джош выходит и открывает задние двери фургона. Под грудой припасов он находит жёлтый фонарик, напоминающий коробку.

– Вот это совсем другое дело, – говорит он, когда мощный луч фонаря освещает половину улицы перед 432 Парк-авеню.

Между кустами и деревьями, растущими в прямоугольных отверстиях на мраморной мостовой, мы видим заколоченный вход в башню. Двери и окна до четвёртого этажа запаяны железными листами, покрытыми выцветшими граффити. Большая часть текста неразборчива. И всё же одна строка, написанная ярко-красной краской на железных листах, закрывающих главный вход, читается чётко:

Все будут равны. ОВИ овладеет и тобой…

– Представьте, каково было здесь тогда, – бормочет Кэрон.

– Пусть прошлое остаётся в прошлом, – шёпотом отвечает Джош и поворачивает фонарик вправо от башни, где вырисовывается малоэтажная пристройка без окон и дверей, около пяти метров высотой. Рядом стоит ржавый грузовой контейнер.

Джош отдаёт фонарь Кэрон, подходит к контейнеру и дёргает за прутья креплений. Прутья целы. Тогда Джош встаёт на ручку, хватается за железный край крыши и забирается наверх. Кэрон отступает назад, чтобы луч фонаря падал на стену пристройки, и Джош показывает, что всё хорошо. Изогнутые пластины фасада пристройки торчат в разные стороны. Джош использует их как лестницу и осторожно забирается на крышу.

– Не то чтобы лёгкая прогулка… – кричит он, спрыгивая назад на контейнер. – Но проще, чем кажется. Давай, Кэр, я подсвечу.

Кэрон поднимает фонарь над головой. Джош хватает его за ручку и помогает Кэрон забраться наверх. Я следую за ней. Кэрон протягивает мне руку, но я качаю головой, хватаюсь за ржавый край контейнера и подтягиваюсь сама.

Минутой позже мы стоим на крыше пристройки. Тёмные силуэты небоскрёбов, словно древние колонны, подпирают звёздное небо.

Джош направляет луч фонаря на наш небоскрёб. Но никакого лаза не видно – на окнах всё те же железные листы.

– Ну и где здесь лаз? – спрашивает Кэрон, берёт фонарь у Джоша и освещает уходящий в небо фасад 432 Парк-авеню.

– Ищем дальше, – спокойно отвечает Джош.

– Ищем что? – огрызается Кэрон. – То, что какой-то охранник, которого мы никогда раньше не встречали, считает стоящим?

Пока Кэрон и Джош спорят, о том ли небоскрёбе говорил охранник и стоит ли его слушать, я замечаю что-то странное на железной пластине, закрывающей окно над чем-то похожим на большую вентиляционную коробку. Я подхожу ближе, забираюсь на вентиляционную коробку и нажимаю на железный лист. Он вогнут.

– Ребята, – зову я Джоша и Кэрон, которые, кажется, не слышат никого, кроме друг друга. – Ребята!

Джош и Кэрон перестают спорить и смотрят на меня.

– Вход здесь.

Кэрон и Джош забывают спор и подбегают ко мне. Мы с Джошем продавливаем угол железного листа, а Кэрон светит внутрь.

– Похоже на подсобное помещение, – говорит она, просунув голову вслед за фонарём.

Затем Кэрон вытаскивает фонарь из лаза и передаёт его мне.

– Подсвети мне, – просит она.

Но не успеваю я как следует взяться за фонарь, как Кэрон уже ныряет в лаз ногами вперёд.

В следующее мгновение из лаза доносится какой-то хруст. Я спешу направить туда луч фонаря и мы с Джошем смотрим на Кэрон.

– Будьте осторожны! – кричит она, показывая, что с ней всё в порядке. – Пол усыпан битым стеклом. Ступайте сначала на стол.

Мы передаём фонарь Кэрон и забираемся внутрь, следуя её словам.

В башне пахнет пылью и влажной тканью. Повсюду сломанная мебель, но мы здесь не первые гости. Битое стекло на полу сметено в стороны, образуя дорожку, ведущую дальше внутрь. Мы идём по дорожке мимо разрушенных стен и попадаем в просторную комнату с высокими потолками и низкими креслами в углах. Должно быть, это вестибюль.

– Добро пожаловать в 432 Парк-авеню, – шутит Джош, опираясь на что-то похожее на стойку регистрации.

Мне забавно, особенно потому, что Джош с его откровенными манерами и имиджем хиппи совсем не тот, кто встречал бы нас в таком элитном комплексе.

– Джош, – произносит Кэрон, её голос дрожит. – Что там?

Джош следует взгляду Кэрон, и его улыбка меркнет.

В противоположном конце вестибюля, под стулом из стали и дерева, лежит куча изодранной ткани.

Джош входит в луч фонаря, поднимает стул и ставит его в сторону, чтобы закрыть кучу изодранной ткани.

– Там труп, да? – спрашиваю я, когда Джош поворачивается к нам.

– Да, – отвечает он. – Сухой скелет. Плоти нет.

– Я знала, что не стоило сюда лезть, – нервно бормочет Кэрон, закрывая лицо ладонью.

Джош подходит ближе и обнимает Кэрон.

– Мы можем поехать в отель, если хочешь, Кэр. Но другие высотки ничем не лучше. Только подумай: миллионы людей погибли на этом острове за несколько недель. Целые улицы исчезали в одночасье. О мёртвых просто некому было позаботиться.

Я слушаю Джоша и дрожу. Но не от страха. Осознание того, что произошло здесь во время пандемии, пронизывает меня до костей. Я не думаю, что Кэрон боится мёртвых. Она просто не может не вспоминать ту старуху с ружьём. Ужасно думать о том, что пережила та женщина во время пандемии, и о глупой злости, которая убила её много лет спустя.

– Давайте проверим верхние этажи, – шепчу я после нескольких секунд молчания. – Я верю тому охраннику. Он был какой-то добрый. И он ведь нас предупредил.

– Ты права, девочка, – Кэрон вытирает глаза тыльной стороной запястья.

– Это же Нью-Йорк! – сияет она наигранной улыбкой. На её щеках слёзы.

– Я просто представлю, что он один из тех, кто пришёл сюда в поисках богатства, а в итоге просто пропил свою жизнь.

– Просто будь собой, Кэр.

Джош обнимает её снова. Кэрон успокаивается, и мы идём к лестнице. Впереди долгий подъём.

Уже на десятом этаже мои бёдра ноют, намекая, что легко не будет. Пролёты сливаются в бесконечный эскалатор, который будто едет совсем не туда. Первые двадцать этажей завалены одеждой, пластиковыми бутылками и всевозможной посудой. Но чем выше мы поднимаемся, тем чище становится вокруг.

На пятидесятом этаже мы тяжело дышим от усталости и голода. Никто не жалуется. Кэрон стягивает рюкзак с плеч и достаёт три банки фрикаделек со спагетти. Мы едим прямо из консервных банок посреди бетонной лестницы, которая годами не проветривалась. Но нам так вкусно: пикантные фрикадельки с мягкой пастой и сочным мяском. Единственная проблема – это то, что у нас осталось меньше литра воды. Но мы даже не думаем спускаться вниз до утра. После перекуса и молчаливой передышки, мы продолжаем наш подъём в свете мощного фонаря, пролёт за пролётом.

– Семьдесят семь, – выдыхает Кэрон. – Что скажете?

– По-моему, уже хорошо, – отвечаю я, переводя дыхание и показывая большой палец вверх.

Джош кивает в ответ и открывает противопажарную дверь. Затем он сдавливает жестяную банку из-под фрикаделек и ставит её между дверью и косяком. Мы с Кэрон переглядываемся, но ничего не говорим. Видимо, Джош чего-то опасается и не хочет, чтобы дверь закрылась. Наверное, так и впрямь безопаснее.

С лестницы мы попадаем в узкий коридор, который ведёт к ещё одной двери. Дверь не заперта, но открывается с трудом. Кэрон толкает её плечом, и мы входим в небольшую прихожую. Аккуратные шкафы вдоль бежевых стен покрыты пылью. Но в остальном прихожая производит впечатление обычной, слегка запущенной квартиры. Как же обманчиво это первое впечатление… Мы выходим из прихожей и попадаем в просторную кухню-гостиную со старыми, но всё ещё уютными диванами. Там мы понимаем, почему охранник из Рокфеллер Плаза посоветовал нам прийти сюда: квартира словно создана для того, чтобы мечтать.

Панорамные квадратные окна создают ощущение полёта над редкими огнями улочек Нью-Йорка далеко внизу. Глядя на ночной город с высоты птичьего полёта, я словно пьянею. Даже в искусственном свете нашего фонаря я вижу задумку дизайнера. Светлые стены и мягкие подоконники, словно пушистые облака, несут вас по небу. Эта квартира должна была стать городским раем. Джош выключает фонарь, и в голубом сиянии наших браслетов мы исследуем дом миллионеров, живших здесь до пандемии

Сразу за гостиной мы находим библиотеку и комнату с джакузи и разбитым окном. Дальше по коридору расположены небольшая ванная и три спальни. Все спальни выходят окнами на юг, откуда открывается вид на Эмпайр-стейт-билдинг и далёкий силуэт Нижнего Манхэттена.

Мы все так устали, что, не размышляя долго, решаем разойтись по своим комнатам. Мне достаётся хозяйская спальня в углу с двумя окнами и двуспальной кроватью. Большое, изъеденное молью одеяло лежит на полу, где, должно быть, его оставил последний житель этой квартиры. Вирус долго не выживает вне человеческого тела, и я не брезглива, но по какой-то причине мне не хочется спать в постели. Вместо этого я вытираю пыль с окна и устраиваюсь поудобнее на мягком подоконнике с видом на тёмный город.

В нескольких кварталах за моим окном горит свет. Это Театральный район, где бродвейские шоу продолжают развлекать публику. В другом окне я вижу яркие огни Мидтауна, Южного Мидтауна и Швейного квартала – это всё, что осталось от некогда великого города. Несколько изолированных островков света горят в глубине Манхэттена – там отдельные жилые дома и городские посёлки. В северной части Манхэттена света нет совсем.

Только одинокий костёр в юго-западном углу Центрального парка мерцает в темноте, словно чья-то забытая свеча. Я лежу на мягком подоконнике и думаю, есть ли здесь кто-то, кроме меня, кто счастлив просто быть в Нью-Йорке. Я погружаюсь в мечты из классических фильмов, представляя романтическую жизнь Одри Хепбёрн из «Завтрака у Тиффани», когда на горизонте вокруг города появляются яркие огни. Территория огромного хосписа словно просыпается во мраке.

В отличие от Манхэттена, на территории Бруклин-Ньюарк проживают миллионы человек. Эти люди всё ещё живы. И какими бы мучительными ни были их дни, их жизни сияют в ночи мерцающим кольцом вокруг Манхэттена. Я никогда раньше не видела столько огней. Это так красиво и так пугает.

Мои глаза слипаются. Но мне так хочется подложить под ухо воздушную подушку с диванов в гостиной, что я не могу удержаться, встаю и тихо иду туда, надеясь не разбудить Кэрон и Джоша. Я крадусь мимо библиотеки и на цыпочках подхожу к гостиной, где замечаю Кэрон перед одним из четырёх квадратных окон. Тусклый голубой свет моего браслета отражается в тёмном окне, но она этого не замечает. Её мысли, кажется, витают где-то в другом месте, возможно, в другой вселенной.

Я подхожу ближе, обнимаю Кэрон сзади и лениво повисаю у неё на плечах. Она вздрагивает, но не произносит ни слова.

– Знаешь, – шепчу я, – этот мир намного больше, чем я думала. Кажется, в нём есть место для любой истории. Даже для такой, где мы делаем что-то, о чём сожалеем, но только для того, чтобы стать лучше… Иногда я задумываюсь, какую историю я бы выбрала, если бы у меня был шанс. И у меня нет ответа. Но я точно знаю, что хотела бы, чтобы моя история пересеклась с твоей.

Кэрон прижимается щекой к моей руке.

– Кстати, я знаю, о чём ты думаешь, – игриво добавляю я после минутного молчания.

Мысленно я представляю, как тот скелет в изодранной одежде из вестибюля встаёт перед Кэрон, указывает на неё костлявым пальцем и говорит, что это она убила его. Но это не то, что я хочу сказать Кэрон.

– Правда? – спрашивает она. Её глаза сверкают в голубом свете браслетов.

– Конечно! – уверенно заявляю я. – Ты думаешь, какой потрясающий день у нас будет завтра, когда мы отправимся туда.

Я указываю глазами на далёкие огни улиц Нью-Йорка, и мы обе смеёмся. Но не успеваем мы обсудить наши планы на завтра, как в одно мгновение огни гаснут. Весь город вместе с территорией погружается во тьму.

– Веерное отключение, – задумчиво говорит Кэрон. – Должны включить через минуту.

Думаю, она права. Веерные отключения – не редкость в наше время. Я видела их много раз во время телешоу. Видеокамеры и оборудование работают от батарей, но фонари на улицах – нет. В постпандемийном мире, где не хватает людей, отключения электроэнергии не удивляют никого. И всё же, пока мы стоим в полной тьме, моя кожа покрывается мурашками.

– Ну вот, – говорит Кэрон, когда горизонт наконец светлеет короткими вспышками. Сначала территория, а затем Манхэттен возвращаются к свету.

Я и Кэрон обнимаемся так крепко, что обе чувствуем, насколько мы близки. Мы желаем друг другу доброй ночи и идём в свои спальни. Я устраиваюсь на подоконнике с маленькой подушкой из гостиной и засыпаю с улыбкой на лице…

Жаркий летний день. Я на пробежке в Центральном парке. Вокруг меня счастливые люди. Они играют с собаками, устраивают пикники на траве. Я пробегаю мимо них, словно время. Я всё бегу и бегу. Я не могу остановиться. Оглянувшись назад, я вижу, что за мной бегут сотни людей. Их лица сияют, но с каждым шагом их улыбки тускнеют. Их кожа становится серой, глаза впадают, мышцы высыхают, пока все они не превращаются в скелеты в одинаковой одежде. Все они одеты в лохмотья мертвеца из лобби. Моё сердце бьётся, как тяжёлый барабан. Я пытаюсь убежать. Но мне сложно дышать. Я не могу убежать. Мертвецы всё ближе и ближе. А-а-а-а… – это сон, это всего лишь сон…