Систола

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответила она.

Он вошёл, снял куртку, аккуратно повесил её, как будто этот жест мог восстановить порядок. Она наблюдала за ним, не вмешиваясь. В такие моменты ей было важно дать ему пространство, не сразу впускать в разговор.

– Как ты? – спросил он, наконец повернувшись к ней.

– По-разному, – сказала она. – Сейчас – спокойно.

Он кивнул, словно принимая это как факт, не требующий проверки. Они прошли в комнату, сели рядом на диван, оставив между собой небольшое расстояние – не из отчуждения, а из уважения к границе, которую каждый из них сейчас держал.

– Я думал о том, что ты сказала, – начал он. – О том, что нельзя решать за тебя.

Она посмотрела на него внимательно. Он говорил медленно, подбирая слова, и это было для него непривычно. Обычно он действовал быстрее, чем формулировал.

– И? – спросила она.

– И понял, что мне трудно, – сказал он честно. – Не потому, что я не согласен. А потому, что я привык, что если что-то идёт не так, я должен это исправить.

– Я знаю, – сказала она. – Это не недостаток. Это просто… форма.

Он усмехнулся.

– Форма, которая иногда ломает содержание, – сказал он.

Она не стала спорить. Иногда признание важнее аргументов.

Они помолчали. Тишина между ними была не напряжённой, а плотной, как ткань, которая держит форму. Вера чувствовала его присутствие кожей, теплом рядом, ритмом дыхания. Она подумала о том, как странно устроена близость: иногда она требует слов, а иногда – умения их не произносить.

– Ты сегодня была у врача, – сказал он вдруг.

Это не было вопросом. Скорее – утверждением, выведенным из наблюдений, интонаций, пауз.

– Да, – ответила она.

Он напрягся – едва заметно, но она это уловила.

– И ты сказала, что всё нормально, – продолжил он.

– Я сказала, что без сюрпризов, – уточнила она.

Он посмотрел на неё пристально, но не требовательно. Это был взгляд человека, который учится не давить.

– Это правда? – спросил он.

Она сделала вдох. Этот момент она предвидела. Она знала, что не сможет скрывать вечно. Но сегодня она всё ещё не была готова открыть всё.

– Это не ложь, – сказала она. – Это… неполная картина.

Он кивнул. Принял.

– Ты хочешь рассказать больше? – спросил он.

– Не сегодня, – ответила она. – Мне нужно ещё немного времени.

Он молчал несколько секунд. Она чувствовала, как внутри него борются два импульса: желание узнать всё и решение уважать её просьбу.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я подожду.

Это слово – «подожду» – прозвучало для неё неожиданно сильно. В нём было обещание не торопить, не вмешиваться, не превращать её процесс в свой проект.

Она положила ладонь ему на руку. Лёгкое прикосновение, не удерживающее, но обозначающее контакт.

– Спасибо, – сказала она.

Он накрыл её ладонь своей. Его пальцы были тёплыми, уверенными. В этот момент она остро почувствовала страх, который до этого держала в стороне: страх однажды не увидеть этих пальцев, не различить линий его лица, не поймать выражение глаз. Этот страх был тихим, взрослым, без истерики. Он не требовал немедленного ответа, но требовал честности.

– Ты устала, – сказал он.

– Да, – ответила она. – Но это хорошая усталость.

Он усмехнулся.

– Ты умеешь даже это красиво назвать.

– Это профессиональное, – сказала она. – Я работаю с формами.

Он посмотрел на неё с лёгкой улыбкой, в которой было больше тепла, чем шутки. Они наклонились друг к другу одновременно – не резко, не как по сигналу, а будто их тела давно договорились. Поцелуй был спокойным, глубоким, без спешки. Вера чувствовала его дыхание, его присутствие, и это было важнее любого продолжения. Это был поцелуй не про страсть, а про подтверждение: мы здесь, мы вместе, мы ещё видим друг друга.

Когда они отстранились, он остался рядом, не меняя позы. Она почувствовала, как напряжение в нём чуть ослабло.

– Я боюсь, – сказала она вдруг.

Он посмотрел на неё.

– Чего? – спросил он.

– Не темноты, – ответила она. – А того, что однажды не смогу увидеть тебя таким, какой ты есть сейчас. Когда ты молчишь. Когда думаешь. Когда пытаешься быть сильным.

Он не ответил сразу. Она почувствовала, как его ладонь на её руке стала чуть крепче.

– Если это случится, – сказал он медленно, – я найду способ, чтобы ты всё равно меня чувствовала.

Эти слова были опасными. В них было обещание, которое он не мог гарантировать. Она это знала. Но она также знала, что он не говорит таких вещей легкомысленно.

– Я не хочу, чтобы ты спасал меня, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты был рядом. Даже если это будет выглядеть не так, как мы привыкли.

– Я учусь, – сказал он. – Правда.

Она улыбнулась. Это была не радость, а признание усилия.

Они сидели так долго. Свет в комнате постепенно становился темнее, границы предметов размывались. Вера не включала лампу. Она позволяла темноте войти, не сопротивляясь. Она отмечала, как глаза адаптируются, как мир не исчезает, а просто меняет язык.

Где-то внутри неё жило знание о предложенном варианте лечения. О риске. О возможном вмешательстве, которое может замедлить процесс – или ускорить потерю. Она не вытесняла это знание. Она держала его аккуратно, как держат острый предмет, понимая его форму и вес.

Она посмотрела на Артёма. Его лицо было частично в тени, но она всё ещё видела его – не только глазами, но памятью, телом, вниманием. Она подумала: если однажды ей придётся выбирать между риском и принятием, она сделает это не из страха. Она сделает это из любви к жизни, в какой бы форме та ни продолжалась.

– Я хочу кое-что сделать, – сказала она.

– Что? – спросил он.

– Завтра я снова пойду к врачу, – сказала она. – Одна.

Он напрягся, но не перебил.

– И задам все вопросы, которые пока не задала, – продолжила она. – А потом… потом я решу, когда и как рассказать тебе всё.

Он кивнул.

– Я доверяю тебе, – сказал он.

Эти слова были не менее важны, чем признания в любви. В них было согласие отпустить контроль.

Она наклонилась, прижалась лбом к его плечу. Его запах – знакомый, спокойный – окружил её. В этом моменте не было решения, не было финала. Была пауза. Та самая, в которой сердце наполняется перед следующим толчком.

Темнота вокруг не была концом. Она была пространством, в котором можно учиться видеть иначе.

Ночь осталась с ними дольше, чем они планировали. Не потому, что было о чём говорить, а потому, что слова наконец перестали быть обязательными. Артём уснул на диване, не раздеваясь полностью, как человек, который привык засыпать в готовности встать в любую секунду. Вера смотрела на него некоторое время, отмечая, как его дыхание постепенно выравнивается, как плечи теряют напряжение. Во сне он выглядел моложе – не слабее, а проще, без той броневой собранности, с которой он обычно входил в мир.

Она не стала его будить. Аккуратно поднялась, прошла в спальню, оставив дверь приоткрытой. Свет из коридора был минимальным, но достаточным, чтобы ориентироваться. Она двигалась медленно, словно проверяя каждое действие на согласие с телом. Глаза немного устали – не критично, но достаточно, чтобы она почувствовала знакомое желание закрыть их и дать миру отойти на шаг.

Лёжа в постели, она думала не о диагнозе и не о рисках. Она думала о форме будущего. Не о том, что будет, а о том, как это может быть. Эта разница была важной. Она всегда работала с формой – в искусстве, в жизни, в отношениях. Потеря зрения пугала её не тем, что мир исчезнет, а тем, что привычная форма взаимодействия с ним может разрушиться. Но формы меняются. Это она знала точно.

Утром она проснулась раньше Артёма. Свет только начинал проникать в комнату, осторожный, неуверенный. Она проверила зрение так, как делала это в последние дни: медленно, без резких движений, давая глазам время адаптироваться. Всё было примерно так же, как вчера. Это не радовало и не пугало – просто подтверждало процесс.

Она приготовила кофе, стараясь не шуметь. Когда он вышел из спальни, всё ещё немного дезориентированный, она уже сидела за столом с чашкой в руках.

– Доброе утро, – сказал он.

– Доброе, – ответила она.

Он выглядел удивлённым – не тем, что здесь, а тем, что проснулся не в одиночестве и не на бегу. Он сел напротив, взял чашку, сделал глоток.

– Ты сегодня снова к врачу, – сказал он.

– Да, – ответила она. – Я же говорила.

– Хочешь, я заеду за тобой? – спросил он, почти автоматически.

Она покачала головой.

– Нет. Я хочу пойти одна.

Он посмотрел на неё внимательно, но не стал спорить.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда я буду ждать.

Она улыбнулась. Не потому, что это было легко, а потому, что это было правильно.

После его ухода квартира снова наполнилась тишиной. Вера оделась, выбрав одежду, в которой ей было удобно ориентироваться телом, а не взглядом. Она взяла с собой блокнот, не папку с результатами. Бумаги сегодня были не главными.

В клинике было оживлённее, чем в прошлый раз. Очереди, разговоры, запах кофе из автомата. Она шла, отмечая знакомые ориентиры – поворот, лифт, стойку регистрации. Это было почти как игра на внимание: мир предлагал детали, и она принимала их.

Врач приняла её без задержки. Кабинет был тот же, свет – такой же ровный. Это помогало.

– Вы хотели задать вопросы, – сказала врач, устраиваясь за столом.

– Да, – ответила Вера. – Я хочу понимать не только риски, но и последствия выбора – любого.

Врач кивнула. Этот вопрос она слышала нечасто.

Разговор был долгим. Они говорили о вероятностях, о сценариях, о том, как вмешательство может изменить не только зрение, но и общее состояние. Врач не обещала чудес. Она говорила честно, и Вера ценила это больше всего.

– Я не могу рекомендовать вам этот вариант как однозначно лучший, – сказала она. – Но и отговаривать не буду. Это выбор, который зависит от того, что для вас важнее: попытка удержать текущий уровень или принятие постепенных изменений.

Вера слушала внимательно, не перебивая. Она чувствовала, как внутри постепенно складывается не решение, а рамка, в которой решение можно будет принять.

– Если я соглашусь, – спросила она, – когда нужно будет действовать?

– В течение нескольких месяцев, – ответила врач. – У вас есть время.

Время. Это слово сегодня звучало иначе, чем раньше. Не как ресурс, который нужно срочно использовать, а как пространство, в котором можно дышать.

– Я подумаю, – сказала Вера.

– Я здесь, – ответила врач. – Когда будете готовы.

На выходе из клиники Вера остановилась у большого окна в холле. Свет падал сверху, рассеянный, почти художественный. Она поймала себя на мысли, что могла бы сделать здесь инсталляцию – не про болезнь, а про ожидание. Про то, как люди стоят между решениями, не зная, какой шаг будет следующим.

Она вышла на улицу, вдохнула глубоко. Город жил своей жизнью, не подстраиваясь под её внутренние процессы. Это было справедливо.

Она пошла пешком, не спеша. Дорога домой казалась длиннее, но это её не раздражало. Она шла, отмечая, как меняется свет, как тени удлиняются, как глаза устают чуть быстрее. Она не боролась с этим. Она позволяла.

Дома она села за стол, достала блокнот. Написала несколько строк – не про страх, а про выбор. Про то, что темнота не равна концу, если в ней есть движение. Если в ней есть другой способ видеть.

Телефон завибрировал. Сообщение от Артёма: «Как прошло?»

Она посмотрела на экран долго. Внутри поднялась волна – не сомнения, а ответственности. Она могла рассказать. Он бы принял. Он бы начал действовать. Он бы взял это на себя, даже если обещал не делать этого.

Она набрала: «Хорошо. Я всё поняла. Расскажу, когда буду готова».

Ответ пришёл почти сразу: «Я здесь».

Этого было достаточно.

Она убрала телефон, подошла к окну. Свет за стеклом был сложным, многослойным. Она смотрела на него и думала о том, что выбор – это не только действие, но и момент, когда ты решаешь, кому принадлежит правда.

Папка с результатами лежала в ящике. Вариант лечения – тоже, в виде аккуратной, ещё не вскрытой возможности. Она знала, что рано или поздно придётся вынести это на свет. Но сегодня она оставляла это в темноте – не как тайну, а как часть себя, которую пока не готова отдать.

И, закрывая глаза, она ясно понимала: она уже сделала выбор. Не о лечении. О том, что эта правда будет сказана тогда, когда она перестанет делать её чьей-то властью.

Пока – это было только её решение.

Глава 3. «Охота»

Первым был не звонок и не письмо. Первым было ощущение – как перед осложнением, когда ещё нет симптомов, но ткань уже ведёт себя иначе. Артём почувствовал это утром, в ту самую секунду, когда открыл глаза и понял, что тишина вокруг стала слишком аккуратной. Не живой, не утренней – выстроенной. Такой бывает в палатах интенсивной терапии, когда персонал старается двигаться тише обычного, чтобы не тревожить тех, кто может не пережить резких звуков.

Он встал, оделся, выпил воду, не включая новости. Привычка. Он давно не начинал утро с экранов, предпочитая сначала проверить тело: нет ли дрожи в руках, ровно ли дыхание, не стучит ли сердце быстрее обычного. Всё было в пределах нормы. Именно это и настораживало.

В клинику он вошёл через главный вход – не потому, что хотел быть на виду, а потому, что больше не видел смысла прятаться. Холл встретил его взглядами, которые слишком быстро отводили глаза. Не любопытство – осведомлённость. Он шёл, чувствуя, как пространство слегка сужается, как если бы коридоры стали уже на пару сантиметров. Это было не воображение. Это был эффект репутационного сдвига.

В ординаторской никто не говорил громко. Шёпот был фоновым, как шум аппарата, к которому быстро привыкаешь, но который невозможно полностью игнорировать. Он кивнул нескольким коллегам, сел за стол, открыл ноутбук. Экран загорелся – и сразу же выдал то, что он не хотел видеть первым.

Заголовок был нейтральным, почти вежливым. Ни крика, ни обвинений. Именно такие заголовки опаснее всего. Он не стал читать статью сразу. Закрыл вкладку, сделал вдох, выдох. Сердце отозвалось ровно. Он отметил это и позволил себе ещё одну секунду паузы.

– Ты видел? – спросил Савва, появляясь у двери.

Голос был осторожным. Слишком осторожным для простого вопроса.

– Пока нет, – ответил Артём. – Но догадываюсь.

Савва вошёл, сел напротив, положив телефон экраном вниз. Этот жест был показательным: он не хотел, чтобы Артём увидел, что именно он читает.

– Это только начало, – сказал Савва. – Они аккуратно заходят. Без прямых обвинений. Пока.

Пока. Это слово уже стало привычным.

– Кто «они»? – спросил Артём.

Савва пожал плечами.

– СМИ. Администрация. Все, кому выгодно, чтобы ты стал… удобным.

Артём кивнул. Он знал этот механизм. Сначала создаётся туман, потом в нём начинают угадываться формы, и только в конце кто-то решает, что именно он там увидел.

– Ты что-то хочешь мне сказать? – спросил он.

Савва отвёл взгляд. Микроскопическое движение, но Артём уловил его.

– Просто будь осторожен, – сказал Савва. – Сейчас лучше не делать резких шагов.

– Спасибо, – ответил Артём. – Это очень конкретный совет.

Савва усмехнулся, но в улыбке не было лёгкости.

– Я серьёзно, – сказал он. – Они ищут слабое место.

Артём подумал о Вере. О том, как легко слабое место можно назначить, даже если его нет.

После обхода он всё-таки открыл статью. Текст был выстроен грамотно: ссылки на «анонимные источники», аккуратные формулировки, отсутствие прямых утверждений. Имя его упоминалось вскользь, как будто случайно, но контекст делал своё дело. Речь шла о старом случае – том самом, который он давно считал похороненным под слоями протоколов и формальных выводов. О пациенте, умершем не на его столе, но слишком близко к нему, чтобы дистанция была безопасной.

Он почувствовал, как внутри поднимается знакомая тяжесть. Не вина – она давно стала фоном. Злость. Холодная, собранная.

Телефон завибрировал. Сообщение от Марины. Неожиданно длинное.

«Нам нужно поговорить. Я вижу, что начинается. Это может закончиться плохо».

Он закрыл глаза на секунду. Марина никогда не писала из заботы. У неё всегда был мотив, даже если он совпадал с реальностью.

Встретились они в маленьком кафе недалеко от клиники. Место было выбрано не случайно – нейтральное, без случайных знакомых, без камер. Марина уже сидела за столиком, прямая, собранная, с тем выражением лица, которое она надевала, когда собиралась быть рациональной.

– Ты видел? – спросила она без приветствий.

– Да, – ответил он. – Уже.

– Это только начало, – сказала она. – И ты это понимаешь.

– Понимаю, – кивнул он.

Она посмотрела на него внимательно, словно сверяя его с каким-то внутренним списком.

– Я знаю, откуда это пошло, – сказала она.

Он не спросил откуда. Он слушал.

– Есть документы, – продолжила она. – Фрагменты. Их будут доставать по частям. Каждый раз – чуть больше. Достаточно, чтобы создать ощущение вины, но не достаточно, чтобы ты мог защищаться.

– И что ты предлагаешь? – спросил он.

Марина наклонилась ближе. Её голос стал тише.

– Есть выход, – сказала она. – Его уже обсуждают. Неофициально.

Он напрягся.

– Какой? – спросил он.

– Свалить всё на него, – сказала она. – На Андрея.

Имя прозвучало, как удар по рёбрам. Андрей. Коллега, с которым они работали тогда. Человек, который исчез из профессии – формально уехал, фактически растворился. Или умер – версии ходили разные, и именно это делало его идеальной фигурой для подстановки.

– Он не может ответить, – продолжила Марина. – А система любит тех, кто не возражает.

Артём почувствовал, как внутри поднимается тошнота. Не от имени – от самой логики.

– Это была не его ошибка, – сказал он.

– Это была системная ошибка, – ответила Марина. – Но системе нужен конкретный виновный. Ты это знаешь.

Он смотрел на неё, чувствуя, как между ними снова вырастает старая стена – не из обид, а из разных способов выживания.

– Если ты согласишься, – продолжила она, – всё уляжется. Медленно, но уляжется. Ты останешься в профессии. Клиника сохранит лицо. Все будут довольны.

– Кроме правды, – сказал он.

Марина вздохнула.

– Правда – это роскошь, Артём. Особенно сейчас.

Он молчал. Внутри шёл процесс, похожий на подготовку к сложному вмешательству. Все аргументы были известны. Все риски – просчитаны. Оставалось только одно: выбор.

– Ты подумай, – сказала Марина мягче. – Не отвечай сейчас. Я просто… не хочу, чтобы тебя сломали.

Он поднял взгляд.

– Поздно, – сказал он. – Это уже происходит.

Он вышел из кафе, не оглядываясь. Город встретил его обычным шумом, но теперь этот шум казался направленным. Как если бы каждый звук имел адрес.

В клинике его ждали. Не официально – на уровне намёков, взглядов, пауз. Гордеев не вызывал его напрямую, но Артём чувствовал его присутствие в каждом коридоре, в каждом задержанном слове.

Он зашёл в пустую переговорную, сел, положив ладони на стол. Дерево было гладким, холодным. Он закрыл глаза и на секунду позволил себе представить альтернативу: согласиться, промолчать, переложить ответственность. Это было бы проще. Это сохранило бы поверхность.

Но под поверхностью он уже жил слишком долго.

Он достал телефон, написал Вере короткое сообщение: «Сегодня будет тяжело. Не пугайся, если что-то увидишь в новостях».

Ответ пришёл почти сразу: «Я с тобой. Даже если мир будет против».

Эти слова не решили проблему. Но они дали опору – не внешнюю, не системную. Человеческую.

Когда вечером ему всё-таки предложили «официальный вариант» – аккуратно, через посредников, без давления, – он слушал спокойно. Кивал. Задавал уточняющие вопросы. Вёл себя так, как от него ожидали.

А потом сказал «нет».

Без пафоса. Без обвинений. Просто отказался принять чужую смерть в качестве своего спасения.

Он вышел на улицу с ощущением, что земля под ногами стала менее надёжной. Как будто привычная почва сместилась, и каждый следующий шаг потребует усилия.

Охота началась. И он это знал.

Но впервые за долгое время он шёл, не оглядываясь, потому что выбрал не укрытие, а направление.

Он понял, что отказ запущен в систему, не по реакции – по тишине. После «нет» не последовало ни угроз, ни попытки переубедить, ни демонстративного разочарования. Слова растворились в воздухе переговорной, как если бы их никогда не произносили. Именно так работала эта среда: она не спорила, она перестраивалась. Быстро и бесшумно.

На следующий день Артём проснулся от вибрации телефона. Не от одного сообщения – от серии, идущей плотным ритмом, как тахикардия. Он не стал сразу смотреть экран. Лёжа в постели, он прислушивался к себе: сердце билось ровно, дыхание не сбивалось. Тело ещё не знало, что начинается. Сознание – знало.

Когда он всё-таки взял телефон, новости уже перестали быть аккуратными. Заголовки стали жёстче, формулировки – прямее. Исчезли кавычки, появились глаголы действия. Его имя больше не было «упомянуто», оно стало центром. История обрастала деталями, которых не существовало, и недосказанностями, которые каждый мог заполнить по-своему.

Он пролистал несколько материалов, затем остановился. Это было похоже на просмотр рентгеновских снимков: достаточно увидеть контуры, чтобы понять масштаб повреждения. Вчитываться – значит усиливать дозу.

В клинику он ехал с ощущением, что его тело движется отдельно от происходящего. Руки держали руль уверенно, взгляд фиксировал дорогу, но внутри образовалась странная пустота – не паника, а выключение вторичных функций. В операционной такое состояние считалось оптимальным. В жизни – опасным.

У входа его встретила охрана. Не враждебно. Чрезмерно вежливо.

– Вас просят пройти сначала к администрации, – сказал мужчина, избегая прямого взгляда.

Артём кивнул. Он этого ожидал.

Кабинет Гордеева был всё так же безупречен. Свет, мебель, запах – ничего не изменилось. Менялась только дистанция между словами.

– Вы усложняете ситуацию, – сказал Гордеев, не тратя времени на вступление.

– Я её проясняю, – ответил Артём.

Гордеев усмехнулся, но улыбка была короткой.

– Правда – понятие относительное, – сказал он. – Особенно в публичном поле.

– А смерть – нет, – сказал Артём.

Это был первый момент, когда напряжение стало видимым. Гордеев откинулся в кресле, сложил пальцы домиком.

– Вы романтизируете, – сказал он. – Мы говорим о выживании структуры. Не о морали.

– Я не работаю в структуре, – ответил Артём. – Я работаю с людьми.

– Именно поэтому вы сейчас уязвимы, – сказал Гордеев.

Разговор закончился ничем. Точнее – он закончился подтверждением, что никакого диалога больше нет. Только ходы.

В коридорах клиники Артёма больше не приветствовали открыто. Его не избегали – это было бы слишком заметно. Его словно перестали учитывать. Консилиумы переносились без объяснений, решения принимались «в рабочем порядке», его имя исчезало из цепочек писем. Он чувствовал это, как чувствуют постепенную потерю чувствительности в конечности: сначала кажется мелочью, потом становится ясно, что контроль уходит.

Савва появился ближе к обеду. Встал рядом, будто случайно, у кофейного автомата.

– Ты сделал глупость, – сказал он тихо.

– Возможно, – ответил Артём. – Но осознанную.

Савва покачал головой.

– Ты думаешь, они остановятся? – спросил он. – Ты думаешь, отказ – это финал?

– Нет, – сказал Артём. – Я думаю, это начало.

Савва посмотрел на него долгим взглядом.

– Тогда будь готов, – сказал он. – Они уже ищут, через кого ударить.

Артём не спросил «через кого». Он знал ответ. В таких историях удар всегда наносят не по центру, а по опоре.

К вечеру начали звонить журналисты. Сначала вежливо, с запросами «прокомментировать ситуацию». Потом настойчивее, с вопросами, в которых ответ уже был заложен. Он не брал трубку. Не из страха – из понимания, что каждое слово станет частью конструкции, собранной без его участия.

Он вышел из клиники поздно. Город встретил его привычным светом витрин, шумом машин, голосами людей, которым было всё равно, кто он сегодня – герой или обвиняемый. Это было странно успокаивающе. Мир не рушился синхронно с его репутацией.

Он поехал к Вере.

Она открыла дверь сразу, как будто ждала за ней. Он увидел в её лице напряжение, которое она не пыталась скрыть. Она уже знала.

– Проходи, – сказала она.

Он вошёл, снял куртку, сел, не дожидаясь приглашения. Слов не было. Они закончились где-то между клиникой и подъездом.

Она подошла, встала напротив, положила ладонь ему на плечо. Не утешая. Проверяя.

– Ты как? – спросила она.