Систола

– Как и должно было, – сказал он наконец. – Вежливо. Холодно. С расчётом.

Она кивнула, словно ожидала именно этого.

– Они будут давить, – сказала она. – Вопрос только – чем.

Артём повернулся к ней. В её голосе не было тревоги, только ясность. Это одновременно успокаивало и раздражало. Он не любил, когда она так точно читала ситуацию – будто его внутренние мониторы транслировались наружу.

– Они уже давят, – сказал он. – И будут усиливать.

Он подошёл ближе, остановился у стола. Вера заметила, что он стоит слишком прямо, слишком собранно – как на обходе. Она отложила бумаги.

– Сядь, – сказала она.

– Я нормально, – ответил он.

– Это не просьба, – тихо сказала она. – Это забота.

Он сел. Медленно, с тем внутренним сопротивлением, которое всегда появлялось, когда кто-то заботился о нём не через действия, а через присутствие. Диван был мягким, слишком мягким для его напряжённого тела. Он положил локти на колени, сцепил пальцы, чувствуя, как под кожей тянутся сухожилия.

– Они хотят тишины, – сказал он. – Полной. Контролируемой.

– А ты? – спросила Вера.

Он посмотрел на свои руки. Вопрос был простым, но именно такие вопросы он ненавидел. Они не оставляли пространства для манёвра.

– Я хочу, чтобы тебя не трогали, – сказал он. – Чтобы ты могла работать. Жить. Без этого давления.

Она медленно вдохнула. Артём заметил, как грудь поднялась чуть неравномерно, как будто воздух на секунду задержался где-то глубже, чем лёгкие.

– Ты опять говоришь так, будто меня нет в уравнении, – сказала она.

– Я говорю так, потому что знаю, как это работает, – ответил он. – Они будут искать слабое место.

– И решили, что это я, – сказала Вера.

Он не возразил. В этом и была проблема.

– Я думаю, – продолжил он осторожно, – что, возможно, если я уйду сам…

Он не договорил. Вера подняла руку – не резко, не прерывая, а просто обозначая границу. Этот жест был знакомым, почти интимным: так она останавливала свет, когда он начинал слепить.

– Нет, – сказала она.

Одно слово, но в нём было достаточно веса, чтобы он почувствовал, как внутри что-то смещается.

– Ты даже не дослушала, – сказал он.

– Потому что я уже знаю, – ответила она. – Ты хочешь всё взять на себя. Снова.

Он сжал челюсть.

– Это рационально, – сказал он. – Если я уйду, они потеряют интерес. Ты перестанешь быть рычагом.

– Я не рычаг, – сказала Вера. – Я человек.

Он посмотрел на неё. В этот момент он вдруг ясно увидел, как устала она от того, что её постоянно переводят в функции – художница, символ, риск, диагноз. И как легко он сам делает то же самое, прикрываясь заботой.

– Я не хочу, чтобы тебя сломали, – сказал он тихо.

– А я не хочу, чтобы ты исчез, – ответила она.

Между ними повисла пауза. Она была не тяжёлой – скорее наполненной, как пауза между ударами сердца, когда кровь уже готова пойти дальше, но ещё держится.

– Ты думаешь, я не понимаю, что происходит? – продолжила Вера. – Думаешь, я не вижу, как на тебя смотрят? Как Гордеев говорит с тобой не как с врачом, а как с активом?

– Именно поэтому, – сказал Артём. – Я умею выходить из игры.

Она усмехнулась, но в улыбке не было веселья.

– Ты умеешь уходить, – сказала она. – Это не одно и то же.

Он почувствовал, как слова задели что-то глубоко внутри, где он давно не позволял себе копаться. Уходить он действительно умел. После той операции, после ночей без сна, после первого ощущения, что идеальность – это не призвание, а способ выживания. Он уходил внутрь себя, закрывался, становился безупречным. И это всегда работало.

– Я не могу позволить, чтобы из-за меня… – начал он.

– Стоп, – сказала Вера. – Не говори так. Не «из-за тебя». Это не твой личный провал. Это система, которая питается молчанием.

Он смотрел на неё, чувствуя, как в груди нарастает странное, почти физическое ощущение – смесь ярости и облегчения. Ярости от того, что она права. Облегчения от того, что кто-то наконец называет вещи своими именами.

– И что ты предлагаешь? – спросил он.

– Я предлагаю, – сказала она, – чтобы мы думали вместе. А не чтобы ты принимал решения за нас обоих, а потом называл это защитой.

Он отвёл взгляд. В этот момент он вдруг понял, что именно этого боялся с самого начала: не комиссии, не увольнения, не публичного позора. Он боялся момента, когда ему придётся признать, что его способ любить – через контроль и жертву – может быть формой насилия.

– Я не умею иначе, – сказал он честно.

– Знаю, – ответила она. – Но ты умеешь учиться.

Она встала, подошла ближе. Он почувствовал тепло её тела ещё до того, как она коснулась его плеча. Прикосновение было лёгким, но уверенным – не утешение, а присутствие.

– Посмотри на меня, – сказала она.

Он поднял голову. Свет падал на её лицо неровно, подчёркивая линию скулы, тень под глазами. Он увидел там усталость – не физическую, а ту, что появляется, когда слишком долго держишься.

– Я не прошу тебя быть героем, – сказала она. – Я прошу тебя быть рядом. Даже если это страшно.

Он хотел ответить. Хотел сказать, что рядом – значит под ударом. Что рядом – значит без брони. Но слова не складывались. Он только кивнул.

– Я подумаю, – сказал он.

Она отступила на шаг, словно давая ему пространство для этого обещания.

– Подумай, – сказала она. – Только не решай.

Он понял, что это предупреждение.

Артём вышел от неё поздно. Город уже спал, и улицы казались честнее, чем днём. Он шёл медленно, не вызывая такси, позволяя телу сбросить напряжение шаг за шагом. В голове крутились обрывки разговора, её голос, её взгляд, её «нет», сказанное без крика, но с такой силой, что оно ещё долго будет отдавать внутри.

Он понял: комиссия – это только начало. Настоящая цена признания будет измеряться не должностями и контрактами, а тем, сумеет ли он перестать прятаться за решениями, принятыми в одиночку.

И впервые за долгое время эта мысль пугала его больше, чем любая профессиональная ошибка.

Ночь не принесла облегчения. Она редко приносила его последние годы, но сегодня сон был особенно негостеприимным – не резкий, не тревожный, а вязкий, прерывистый, будто сознание постоянно спотыкалось о что-то недосказанное. Артём просыпался несколько раз, не сразу понимая, где находится, и каждый раз возвращался в тело через дыхание – проверяя его, как проверяют монитор: вдох, пауза, выдох. Ритм был ровным. Почти раздражающе ровным.

Утром он проснулся раньше будильника. Серый свет медленно заполнял комнату, не обещая ни ясности, ни катастрофы. Он лежал, глядя в потолок, и впервые за долгое время позволил себе не вставать сразу. Это бездействие казалось опасным – как если бы он нарушал негласный договор с самим собой, по которому остановка равна провалу. Но сегодня тело не слушалось приказов. Оно требовало паузы.

Он всё-таки поднялся, принял душ, привычно задержал ладони под холодной водой дольше, чем нужно. Кожа на запястьях побелела, затем покраснела – знакомая, управляемая боль. Она помогала вернуться в контуры. Зеркало снова показало то же лицо – собранное, почти спокойное. Только взгляд был другим: в нём появилась глубина, которой он не заказывал.

В клинику он приехал рано. Слишком рано даже для него. Холлы ещё не наполнились людьми, воздух был свежим, почти нейтральным. В такие часы здание казалось честнее – без презентаций, без камер, без ожиданий. Он любил это время. Оно напоминало о том, зачем он вообще здесь.

Он прошёл через приёмный блок, кивнул охране, поднялся на свой этаж. Медсёстры только начинали смену, кто-то пил кофе, кто-то проверял списки. Артём ощущал на себе взгляды – не настороженные, не любопытные, а выжидающие. Слухи распространяются быстрее официальных писем. Он знал: все уже чувствуют, что что-то изменилось.

В ординаторской он задержался у окна. За стеклом город просыпался – медленно, безучастно. Он подумал о Вере. О том, как она сказала «не решай». Это было не требование, а просьба, и именно поэтому оно не выходило из головы. Он привык, что от него ждут решений. Он редко задумывался, что кто-то может просить его не делать этого.

– Доброе утро, – сказал Савва, входя.

Артём кивнул.

– Ты рано, – заметил Савва.

– Есть дела, – ответил Артём.

Савва постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом сел напротив.

– Говорят, сегодня будет ещё одна встреча, – сказал он. – Неофициальная.

Артём поднял взгляд.

– С кем?

– С теми же, – пожал плечами Савва. – И, возможно, с представителями страховой. На всякий случай.

На всякий случай. Эта фраза всегда означала одно: готовят почву.

– Ты что-то знаешь? – спросил Артём.

Савва отвёл взгляд.

– Не больше, чем остальные, – сказал он. – Просто… будь осторожен.

Это прозвучало почти искренне. Артём отметил это, но не стал развивать тему. Он знал: если Савва что-то и знал, то скажет ровно столько, сколько безопасно для него самого.

Он вышел в коридор и направился в операционный блок. Сегодня у него была плановая операция – сложная, но знакомая. Он ждал её с каким-то странным облегчением. Операционная всегда была для него местом, где всё становилось на свои места. Там не существовало компромиссов. Только точность и ответственность.

Подготовка шла привычно. Мытьё рук, стерильные перчатки, проверка инструментов. Запах антисептика, холод металла. Всё это возвращало ощущение контроля. Когда он встал у стола, мир сузился до операционного поля. Сердце пациента билось под его ладонями – живое, упрямое, требующее внимания. Артём сосредоточился, позволяя телу взять на себя то, что оно умело лучше всего.

Операция прошла без осложнений. Он чувствовал это ещё до финальных швов – по тому, как ткань поддавалась, как ритм оставался устойчивым. Когда всё было закончено, он выпрямился, ощущая знакомую усталость – честную, заслуженную. В такие моменты он всегда испытывал странное спокойствие. Здесь он был на своём месте.

Но даже здесь, под ярким светом ламп, мысль о комиссии не отпускала. Она сидела где-то на периферии сознания, как фоновый шум, который невозможно полностью заглушить.

После операции он задержался в раздевалке дольше обычного. Сидел, опершись локтями о колени, и смотрел на свои руки. Они были спокойны. Надёжны. Эти руки спасали жизни. И именно ими он мог разрушить свою – одним решением, принятым в одиночку.

Телефон завибрировал. Сообщение от Гордеева. Короткое, без приветствий: «Зайдите ко мне. Сегодня».

Артём убрал телефон, не отвечая. Он знал, что пойдёт. Вопрос был не в этом. Вопрос был – кем он выйдет из этого кабинета.

По дороге он снова вспомнил Веру. Её ладонь на его плече, тепло, которое не требовало немедленного действия. Он поймал себя на том, что хочет услышать её голос. Не для совета. Для подтверждения, что он не один в этом решении.

Он остановился у лестницы, достал телефон, написал короткое сообщение: «Я сегодня занят. Но думаю. Как мы говорили». Ответ пришёл почти сразу: «Я знаю. Не исчезай».

Эти слова отозвались в груди неожиданной болью. Исчезать – это он умел. Это было его защитой. Но теперь эта защита начинала выглядеть как предательство.

Кабинет Гордеева встретил его мягким светом и запахом дорогого кофе. Гордеев стоял у окна, повернулся, улыбнулся – всё та же улыбка, отработанная, безупречная.

– Рад, что вы нашли время, – сказал он.

– Вы не оставили выбора, – ответил Артём.

– Вы всегда драматизируете, – мягко сказал Гордеев. – Я предлагаю варианты.

Они сели. Разговор начался издалека – о пациентах, о статистике, о том, как важно сохранить доверие. Артём слушал, отмечая каждую интонацию. Он чувствовал, как внутри нарастает раздражение, но держал его под контролем.

– Мы можем уладить ситуацию, – сказал Гордеев. – Без шума. Без жертв.

– Чьих? – спросил Артём.

Гордеев слегка наклонил голову.

– Всех, – сказал он. – Если вы будете разумны.

– Разум – это молчание? – уточнил Артём.

– Разум – это стратегическое терпение, – ответил Гордеев. – Вы умный человек. Вы понимаете, что иногда лучше переждать.

Артём почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна – та самая, что всегда предшествовала решающему моменту. Он посмотрел на Гордеева и вдруг ясно увидел: этот человек не враг. Он – часть системы, в которой молчание ценится выше правды. И если Артём сейчас согласится, он станет такой же частью.

– А если я не пережду? – спросил он.

Гордеев вздохнул, словно ему действительно было жаль.

– Тогда вам будет сложно здесь остаться, – сказал он. – И не только вам.

Эта фраза была сказана нарочито мягко, но Артём уловил в ней намёк. Он понял: речь снова о Вере. О давлении, которое усилится, если он выйдет из-под контроля.

Он встал.

– Мне нужно время, – сказал он.

– Времени нет, – ответил Гордеев. – Есть выбор.

Артём вышел из кабинета с ощущением, что воздух стал гуще. Он шёл по коридору, чувствуя, как внутри него борются две силы: привычка всё решать самому и новая, непривычная необходимость учитывать другого человека не как объект защиты, а как равного участника.

Он понял: цена признания – это не увольнение и не публичный скандал. Цена признания – отказ от одиночества как единственного способа выживания.

И он ещё не знал, готов ли её заплатить.

К вечеру клиника изменилась. Не внешне – всё было на своих местах, свет горел ровно, коридоры оставались чистыми, персонал работал с привычной сдержанностью. Но Артём чувствовал это телом, как чувствуют изменение давления перед грозой. Воздух стал плотнее, разговоры – короче, взгляды – осторожнее. Система напряглась.

Он вышел на лестницу вместо лифта. Движение вниз помогало думать. Каждый пролёт отзывался в мышцах, сбрасывая избыточное напряжение, но не давая ему исчезнуть полностью. Он ловил себя на том, что считает шаги – старый способ вернуть ощущение контроля, когда внутренние ориентиры начинают смещаться.

На третьем этаже он остановился. За стеклянной дверью был небольшой зал ожидания – тихий, почти пустой. Пожилая женщина сидела, сцепив пальцы, и смотрела в одну точку. Рядом с ней – молодой мужчина, слишком напряжённый для роли «сопровождающего». Артём не знал их, но знал это состояние. Ожидание между ударами, когда сердце ещё работает, но будущее уже не принадлежит тебе.

Он отвернулся. Сегодня он не мог позволить себе этот взгляд слишком долго.

Телефон снова завибрировал. На этот раз – сообщение от Марины. Короткое, как всегда: «Надо поговорить. Срочно».

Он выдохнул медленно. Марина никогда не писала просто так. Их прошлое давно было разложено по полкам – без истерик, без попыток вернуться, но и без иллюзий, что всё закончено до конца. Она знала его слабые места. И знала, когда нажимать.

Он не ответил сразу. Сунул телефон в карман, продолжил спускаться. Решения, принятые в спешке, всегда оказывались самыми дорогими.

Внизу он вышел через служебный вход. Вечер был прохладным, почти прозрачным. Он остановился, закрыл глаза, позволив воздуху наполнить лёгкие глубже обычного. Город шумел, но этот шум не раздражал – он был фоном, напоминанием, что мир шире, чем коридоры клиники и кабинеты с матовым стеклом.

Он подумал о том, как просто было раньше. Не легко – просто. Когда вся его жизнь укладывалась в схему «врач – пациент – результат». Когда ошибки были конкретными, измеримыми. Когда вина, если и появлялась, имела форму: не тот разрез, не тот выбор. С этим можно было жить, если работать больше, точнее, жёстче к себе.

Теперь вина стала другой. Размытой. Она не имела формы, но занимала больше места.

Он поехал к Вере, не предупредив. Не потому, что хотел застать её врасплох, а потому, что боялся передумать. Машина скользила по улицам, светофоры сменялись автоматически, и он ловил себя на том, что почти не замечает дороги. Тело вело его само, как ведёт к операционному столу в экстренных случаях.

Вера открыла не сразу. Когда дверь распахнулась, он увидел её – без света софитов, без посетителей, в простой домашней одежде. Она выглядела уставшей. Не больной – именно уставшей, как человек, который весь день держал себя в руках и наконец позволил плечам опуститься.

– Ты сказал, что занят, – сказала она.

– Я освободился, – ответил он.

Это была полуправда. Он освободился не от дел – от возможности дальше притворяться, что всё под контролем.

Она отступила, пропуская его внутрь. В квартире было тихо. Он заметил, что шторы наполовину задёрнуты, будто свет с улицы стал для неё слишком навязчивым. Эта деталь задела сильнее, чем он ожидал.

– Как ты? – спросил он.

– По-разному, – ответила она. – Сейчас – нормально.

Это «сейчас» он уже научился слышать. Оно значило больше, чем любые медицинские показатели.

Он прошёл в комнату, остановился посреди, не зная, куда деть руки. Это было непривычно. В операционной руки всегда знали своё место.

– Они усиливают давление, – сказал он. – Не напрямую. Пока.

Она кивнула, словно это подтверждало её собственные выводы.

– И ты пришёл сказать, что решил? – спросила она.

Он посмотрел на неё внимательно. В её голосе не было ожидания. Скорее – готовность услышать любой ответ.

– Я пришёл сказать, что думаю уйти, – сказал он.

Слова прозвучали ровно. Он специально не смягчал их. Не искал оправданий. Он хотел проверить, как они звучат вслух.

Вера не ответила сразу. Она подошла к окну, посмотрела на улицу, затем повернулась к нему. Он заметил, что она моргнула чуть чаще, чем обычно, будто собирая фокус.

– Уйти – куда? – спросила она.

– Из клиники, – сказал он. – Временно. Или насовсем.

– Чтобы что? – продолжила она.

– Чтобы они перестали использовать тебя, – ответил он. – Чтобы снизить давление.

Она смотрела на него долго. В этом взгляде было много всего: понимание, боль, усталость. И что-то ещё, что он не мог сразу назвать.

– Ты правда веришь, что система отпустит меня, если ты исчезнешь? – спросила она.

Он замялся. Вопрос был точным.

– Я верю, что у них будет меньше рычагов, – сказал он.

– А ты? – спросила она. – У тебя их станет меньше?

Он не ответил. В этом и была проблема.

– Ты снова делаешь это, – сказала Вера тихо. – Снова приносишь себя в жертву и называешь это решением.

– Это не жертва, – возразил он. – Это расчёт.

– Для кого? – спросила она. – Для меня? Или для твоего ощущения контроля?

Эти слова ударили не резко, но глубоко. Он почувствовал, как внутри что-то сжимается, как если бы рубец вдруг стал чувствительным.

– Я не могу позволить, чтобы тебя ломали, – сказал он. – Я уже говорил.

– А я не могу позволить, чтобы ты исчезал каждый раз, когда становится страшно, – ответила она.

Он шагнул к ней, остановился слишком близко. Между ними оставалось расстояние, наполненное напряжением, которое было почти физическим.

– Это не про страх, – сказал он.

– Именно про него, – сказала она. – Просто ты называешь его ответственностью.

Он почувствовал, как дыхание сбивается. Не сильно, но достаточно, чтобы он заметил. Это злило.

– Ты хочешь, чтобы я остался и стал удобной мишенью? – спросил он.

– Я хочу, чтобы ты остался и не решал за меня, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты перестал думать, что любовь – это уход.

Он закрыл глаза на секунду. В голове всплыли образы – не сегодняшние, а старые. Та ночь после операции. Решение молчать. Решение быть идеальным. Решение уйти внутрь себя, потому что так безопаснее для всех.

– Я не знаю, как иначе, – сказал он.

– Тогда учись, – ответила она.

Он открыл глаза. В этот момент он увидел в ней не хрупкость, не риск, а силу – ту самую, которая пугает сильнее всего, потому что требует честности.

– Они могут уничтожить мою карьеру, – сказал он. – Ты это понимаешь?

– Да, – ответила она. – А ты понимаешь, что они уже разрушают тебя, просто делая это медленно?

Он отступил на шаг. Эти слова задели слишком точно.

– Я не прошу тебя быть героем, – продолжила Вера. – Я прошу тебя быть живым. Со мной. Даже если это значит – ошибаться. Даже если это значит – потерять.

Он смотрел на неё и вдруг понял: его план уйти – это не защита её. Это защита его самого от необходимости остаться и пройти через это вместе.

Телефон завибрировал снова. Он даже не смотрел на экран, но знал, от кого сообщение. Марина. Возможно, Савва. Возможно, Гордеев. Система напоминала о себе.

– Ты можешь уйти, – сказала Вера. – Я не буду тебя держать. Но если ты уйдёшь сейчас, решив всё за меня, – не называй это любовью.

Эта фраза повисла между ними, как разрез, который ещё не начали зашивать.

Он понял: следующий шаг будет решающим. Не сегодня, возможно. Но очень скоро. И от этого шага уже нельзя будет отступить, не заплатив настоящую цену.

Он сделал вдох. Медленный. Глубокий.

И впервые за долгое время не знал, что скажет дальше.

Он не ответил сразу – и это молчание оказалось самым честным, на что он был способен в этот момент. Слова, которые раньше выстраивались в голове чёткими колоннами, теперь распадались, как ткань под слишком сильным натяжением. Артём стоял напротив Веры и впервые за долгое время не знал, где именно у него внутри находится опора.

Он сделал шаг в сторону, словно хотел отступить, но вместо этого сел на край стула. Этот жест был непривычным: он редко позволял себе занимать пространство так, будто не собирался немедленно встать и действовать. Спина оставалась прямой, но плечи опустились – знак, который он сам в себе распознавал слишком хорошо. Усталость перестала быть абстрактной.

– Я не исчезаю, – сказал он наконец. – Я пытаюсь найти способ не разрушить всё сразу.

– Ты называешь разрушением то, что просто не поддаётся твоему контролю, – ответила Вера.

Она стояла у окна, и свет от уличного фонаря ложился на её лицо неравномерно, оставляя часть в тени. Артём отметил это автоматически и тут же поймал себя на раздражении: он снова смотрит на неё как на поле, где можно измерить риски.

– Ты думаешь, я не понимаю, что они делают? – продолжила она. – Думаешь, я не вижу, как тебя медленно загоняют в угол?

– Я понимаю это лучше, чем ты, – сказал он резче, чем хотел. – Я видел, как это заканчивается.

– Ты видел, как это заканчивается для тебя, – сказала она спокойно. – А для меня ты даже не даёшь начаться.

Он посмотрел на неё внимательно. В этот момент он почувствовал странную, почти физическую боль – не резкую, не острую, а тянущую, как у старого рубца, который вдруг напомнил о себе. Он понял: всё, что она говорит, не обвинение. Это просьба перестать быть единственным, кто решает, где проходит граница боли.

– Если я останусь, – сказал он медленно, – они будут давить через тебя. Через твой диагноз. Через твою работу. Через твою репутацию.

Слово «диагноз» прозвучало между ними громче, чем он ожидал. Вера вздрогнула – едва заметно, но достаточно, чтобы он это увидел.

– Значит, ты уже решил, что знаешь, как мне будет лучше, – сказала она.

– Я знаю, как они работают, – ответил он. – Я не хочу, чтобы ты стала их инструментом.

– А я не хочу, чтобы ты стал своим собственным, – сказала она.

Он поднялся. Теперь он не мог сидеть. Тело требовало движения – не бегства, а выхода напряжения. Он прошёлся по комнате, остановился у книжного шкафа, провёл пальцами по корешкам книг, не читая названий.

– Ты думаешь, я не понимаю, что делаю? – спросил он, не оборачиваясь. – Думаешь, мне легко говорить об уходе?

– Я думаю, – сказала Вера, – что тебе легче уйти, чем остаться и признать, что ты не всемогущ.

Он резко обернулся.

– Я никогда не считал себя всемогущим.

– Нет, – согласилась она. – Ты считал себя ответственным за всё. Это почти то же самое.

Он замолчал. Внутри что-то дрогнуло – не сломалось, но дало трещину. Он вспомнил ту операцию, о которой никогда не говорил вслух. Не ошибку даже – решение, принятое слишком быстро, потому что он был уверен, что знает лучше. Пациент выжил. Формально. Но после этого Артём перестал спать нормально. Он стал идеальным, потому что иначе не мог жить с мыслью, что контроль – иллюзия.

– Если я сейчас ошибусь, – сказал он, – это будет стоить не только мне.

– Ошибка – это не выбор, – ответила Вера. – Ошибка – это когда ты делаешь вид, что выбора нет.

Он подошёл ближе. Теперь между ними оставалось всего несколько шагов. Он видел её дыхание – чуть учащённое, но ровное. Видел, как она держится, не позволяя страху выйти наружу. И это вдруг стало невыносимо: она была сильной, а он всё ещё пытался быть сильнее за двоих.

– Я боюсь, – сказал он неожиданно для себя.

Слова прозвучали глухо, будто прошли через несколько слоёв защиты. Он никогда не произносил их вслух. Не в таком контексте.

Вера не отступила. Не улыбнулась. Она просто осталась на месте.