Систола

– Чего? – спросила она тихо.

– Что если я останусь, – сказал он, – и всё равно всё разрушу. Что если моя правда окажется слишком тяжёлой. Для тебя. Для клиники. Для пациентов, которые мне доверяют.

– А если ты уйдёшь, – сказала она, – ты разрушишь себя. И это точно.

Он закрыл глаза. На секунду. Внутри поднялась волна – не паники, а чего-то более опасного: желания снова всё упростить. Принять решение, поставить точку, уйти. Он знал, как это делается. Он делал это всю жизнь.

– Ты хочешь, чтобы я боролся? – спросил он.

– Я хочу, чтобы ты не сбегал, – ответила она. – Борьба – это уже потом.

Он открыл глаза. В этот момент он понял, что его прежняя логика – «уйти, чтобы защитить» – трещит по швам. Потому что в ней не было главного элемента: согласия того, кого он якобы защищал.

– Они могут поставить условие, – сказал он. – Прямое. Или ты – или я.

– Тогда мы будем решать это вместе, – сказала Вера. – А не так, что ты исчезаешь, а я остаюсь разбираться с последствиями.

Он почувствовал, как внутри медленно меняется что-то фундаментальное. Не убеждение даже – привычка. Он привык, что близость равна риску, а риск нужно минимизировать одиночеством. Теперь же ему предлагали другое: риск разделить.

– Я не умею просить, – сказал он. – Я умею только делать.

Она подошла ближе. Теперь она была совсем рядом – настолько, что он чувствовал тепло её тела сквозь ткань одежды.

– Тогда попробуй не делать, – сказала она. – Попробуй быть.

Она положила ладонь ему на грудь. Не на сердце – чуть выше, там, где дыхание начинает путь. Этот жест был интимнее любого прикосновения, потому что не требовал продолжения.

– Слушай, – сказала она.

Он замер. Под её ладонью его дыхание было неровным. Он не пытался это скрыть.

– Ты жив, – сказала она. – Не проект. Не функция. Не герой. Жив.

Он накрыл её ладонь своей. Пальцы сомкнулись – не крепко, но достаточно, чтобы контакт стал двусторонним.

– Я не обещаю, что будет легко, – сказал он.

– Я не прошу лёгкого, – ответила она. – Я прошу честного.

Он кивнул. В этот момент он понял: его уход был бы самым простым решением. Самым привычным. Но и самым трусливым – не потому, что он боится последствий, а потому, что боится остаться в пространстве, где нельзя всё контролировать.

Телефон снова завибрировал. Он наконец посмотрел на экран. Сообщение от Гордеева: «Нам нужно ваше решение. Сегодня».

Артём поднял взгляд на Веру.

– Они торопят, – сказал он.

– Пусть, – ответила она. – Сердце тоже не спрашивает, готов ли ты. Оно просто делает следующий толчок.

Он усмехнулся – впервые за вечер не горько.

– Ты понимаешь, что если я останусь, – сказал он, – мне придётся говорить. Не всё сразу. Но достаточно, чтобы система начала трещать.

– Я понимаю, – сказала она. – И я буду рядом.

Он смотрел на неё и вдруг ясно понял: решение, которое он искал, не в уходе и не в подчинении. Оно в признании – не перед комиссией, не перед инвестором, а перед ней. Перед тем, что он больше не может быть один в своих выборах.

Он сделал вдох. Медленный. Осознанный.

– Хорошо, – сказал он. – Я не уйду. По крайней мере – не так.

Вера внимательно смотрела на него, будто проверяла, не отзовётся ли эта фраза пустотой.

– И ещё, – добавил он. – Я не буду молчать, если дело дойдёт до лжи.

Она кивнула.

– Тогда готовься, – сказала она. – Это будет больно.

Он знал.

Они стояли так несколько секунд – не обнимаясь, не отстраняясь, позволяя решению осесть в теле. За окном проехала машина, свет фар скользнул по стене и исчез. Ночь продолжалась.

– Есть ещё одно, – сказала Вера.

Он посмотрел на неё.

– Что?

Она задержала взгляд. В этом взгляде было что-то новое – не страх, не сомнение, а твёрдость, которая не нуждается в повышении голоса.

– Не смей решать за меня.

Глава 2. «Темнота не равно конец»

Утро начиналось с белого. Не со света – с его имитации. Белые стены, белые потолки, белые халаты, даже воздух казался отбеленным, лишённым оттенков и запахов. Вера сидела в коридоре диагностического отделения и думала о том, как странно тело привыкает к ожиданию. Сначала оно напрягается, будто перед прыжком, потом – смиряется, и напряжение становится фоном, на котором можно жить.

Она положила ладони на колени, чувствуя ткань платья, знакомую и успокаивающую. Пальцы чуть дрожали – не от страха, скорее от сосредоточенности. Когда смотришь внутрь себя слишком внимательно, тело начинает отвечать. Она не боролась с этим. Пусть дрожит. Пусть дышит. Пусть говорит.

В коридоре было тихо. Тишина здесь была не интимной, а функциональной, рассчитанной на то, чтобы не мешать чужим мыслям. Где-то далеко хлопнула дверь, прошли шаги, кто-то негромко кашлянул. Вера ловила эти звуки, как ловят контуры предметов в сумерках, когда зрение уже не даёт полной картины, но слух и кожа берут на себя часть работы.

Она знала, зачем пришла. Знала давно. Просто до недавнего времени это знание было теоретическим, аккуратно уложенным в папку «потом». Теперь «потом» превратилось в «сейчас», и папка распахнулась, высыпав всё содержимое на холодный пол.

Её вызвали. Имя прозвучало ровно, без акцента, как номер в очереди. Она встала, отметив, что пол под ногами кажется чуть менее устойчивым, чем обычно. Не опасно. Пока.

Кабинет был небольшим. Окно – узкое, высокое, пропускающее свет так, что он не бил в глаза, а ложился мягким прямоугольником на стену. Врач – женщина лет сорока, с внимательным лицом и руками, которые двигались экономно, без суеты. Такие руки не делают лишних жестов.

– Присаживайтесь, – сказала она.

Вера села. Кресло оказалось удобным, словно его подбирали не по стандарту, а под конкретное тело. Она отметила это и улыбнулась краем губ. Мелочь, а важно.

– Мы посмотрели результаты, – продолжила врач. – Я хочу задать вам несколько вопросов, прежде чем мы пойдём дальше.

Вера кивнула. Вопросы были ожидаемыми: когда начались первые симптомы, как часто повторяются эпизоды, что именно она чувствует в моменты ухудшения. Она отвечала честно, но не подробно. Не потому что скрывала – потому что не хотела превращать себя в набор признаков.

– Бывает ли ощущение, что поле зрения «плывёт»? – спросила врач.

– Да, – ответила Вера. – Иногда края становятся мягкими. Как будто кто-то стер линию.

– А боль?

– Нет. Не боль. Скорее… усталость. Глубокая.

Врач кивнула, делая пометки. Вера наблюдала за движением ручки, за тем, как бумага принимает чернила. Это отвлекало. Ей всегда было легче смотреть на процесс, чем ждать результата.

– Вы художница, – сказала врач, не поднимая глаз.

– Да.

– Со светом работаете?

– Со светом, – подтвердила Вера.

Слово прозвучало иначе в этом кабинете – не как метафора, а как профессия, почти как диагноз. Она почувствовала лёгкое раздражение и тут же отпустила его. Здесь не место для борьбы. Здесь место для ясности.

– Тогда я скажу прямо, – сказала врач, наконец посмотрев на неё. – Изменения есть. Они не катастрофические, но и не случайные.

Вера кивнула. Она ожидала этого.

– Это прогрессирует? – спросила она.

Врач не ответила сразу. Это молчание было честнее любого утешения.

– Есть риск прогрессирования, – сказала она. – Скорость разная. Многое зависит от организма, от нагрузки, от того, как вы живёте.

Как вы живёте. Вера подумала о ночных разговорах, о световых схемах, о том, как иногда забывает моргать, когда работает. О том, как смотрит на Артёма, пытаясь запомнить не только черты лица, но и паузы между его словами.

– Что вы предлагаете? – спросила она.

Врач откинулась на спинку стула, сложила руки. Этот жест Вера знала – он означал переход к сложной части.

– Есть несколько вариантов, – сказала она. – Консервативное наблюдение. Поддерживающая терапия. И есть один… более активный путь.

Вера почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не страх – предчувствие.

– Расскажите, – сказала она.

– Это вмешательство, – сказала врач. – Не стандартное. С рисками. Мы говорим о попытке стабилизировать процесс, возможно – замедлить его существенно. Но есть вероятность осложнений.

– Каких? – спросила Вера.

– Временное ухудшение. В редких случаях – необратимые изменения.

Слова легли спокойно, без нажима. Вера оценила это. Она не любила, когда её щадят. Щадить – значит лишать выбора.

– Процент? – спросила она.

Врач назвала цифры. Они не были пугающими, но и не утешительными. Именно такие цифры требуют решения.

Вера смотрела на окно. Свет за стеклом был ровным, без бликов. Она подумала о том, как часто в искусстве темноту рисуют как конец. Как будто отсутствие света автоматически означает пустоту. Она знала: это неправда. В темноте есть форма. Есть звук. Есть кожа. Есть дыхание.

– У меня есть время подумать? – спросила она.

– Конечно, – ответила врач. – Это не срочно в смысле «сегодня или никогда». Но и откладывать на годы я бы не советовала.

Вера кивнула. Она чувствовала странное спокойствие. Не облегчение – принятие. Как будто внутри неё уже давно шёл этот разговор, и кабинет лишь подтвердил его реальность.

– Я бы хотела, – сказала врач мягче, – чтобы вы привели кого-то близкого. На следующую консультацию. Такие решения лучше принимать не в одиночку.

Вера улыбнулась. Сдержанно.

– Я подумаю, – сказала она.

Она вышла из кабинета с папкой в руках. Бумага была тёплой от её пальцев. Коридор показался длиннее, чем раньше. Или она шла медленнее – Вера не стала уточнять это для себя.

На улице было пасмурно. Облака висели низко, свет был рассеянным, мягким, почти идеальным для съёмки. Она остановилась на ступенях, закрыла глаза и вдохнула. Воздух был влажным, прохладным. Город дышал вместе с ней.

Она достала телефон. Сообщение от Артёма пришло полчаса назад: короткое, сдержанное, без вопросительных знаков. Он спрашивал, как она. Она не ответила сразу. Теперь посмотрела на экран и почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна – желание защитить не себя, а его.

Она набрала: «Всё нормально. Обследование без сюрпризов. Устала».

Это была почти правда. Почти – потому что сюрпризы были. Просто не те, о которых принято говорить сразу.

Она убрала телефон и пошла. Шаги по мокрому асфальту звучали отчётливо. Вера ловила этот звук, как ловят ритм сердца через ладонь. Темнота не была концом. Она была паузой. А паузы, как она знала, иногда важнее, чем следующий световой акцент.

Она ещё не знала, что выберет. Но знала одно: сейчас она не скажет Артёму о предложенном варианте. Не потому что не доверяет. Потому что не хочет стать для него пациенткой.

И потому что это решение – пока – должно остаться её.

Дорога домой заняла больше времени, чем обычно, хотя Вера не делала крюков и не останавливалась без необходимости. Просто город вдруг стал требовать от неё большего внимания. Светофоры казались ярче, чем она помнила, витрины – глубже, а лица прохожих расплывались по краям, как если бы кто-то слегка сместил фокус объектива. Она не паниковала. Она отмечала. Разница была принципиальной.

В метро она выбрала место у стены, где можно было закрыть глаза и слушать. Шум состава складывался в ровный гул, почти успокаивающий. Рядом кто-то читал, страницы шелестели сухо и ритмично. Кто-то говорил по телефону – обыденно, без эмоций. Мир продолжал жить, не зная о её процентах риска и вариантах вмешательства. Это знание почему-то приносило облегчение.

Она подумала о слове «вмешательство». Оно звучало грубо для того, что происходило внутри неё. Вмешательство – как если бы в хрупкую структуру входили с инструментом, не спрашивая, готова ли ткань. Она знала: в медицине без этого не бывает. Но она также знала, что любое вмешательство оставляет след. Даже самое аккуратное.

Дома было тихо. Она сняла обувь, прошла в комнату, не включая верхний свет. Настольная лампа дала мягкий круг, в котором предметы выглядели знакомо и надёжно. Она поставила папку на стол, не открывая. Пусть полежит. Бумаги никуда не денутся. Тело – другое дело.

Вера подошла к окну, отодвинула штору. Сумерки сгущались, город медленно переходил в ночной режим. Она любила это время – границу, где формы ещё различимы, но уже требуют усилия. Она всегда считала сумерки честнее дня: они не обещают ясности, но и не лишают возможности видеть.

Она прислонилась лбом к стеклу, чувствуя холод. Мысли текли медленно, без скачков. Она думала о том, что врач сказала о нагрузке. О том, что свет – её инструмент и её риск. О том, что искусство, как и тело, не любит ультиматумов.

Телефон завибрировал. Сообщение от Ксении. «Ты как? Я могу заехать».

Вера улыбнулась. Ксения всегда чувствовала такие моменты – не потому, что читала между строк, а потому, что умела слушать паузы.

«Не сегодня», – написала Вера. – «Завтра увидимся».

Ответ пришёл почти сразу: «Хорошо. Но я рядом».

Это «рядом» согрело сильнее, чем она ожидала. Она убрала телефон, прошла на кухню, налила воды. Стакан в руке был прохладным, тяжёлым – якорь, возвращающий в тело. Она пила медленно, прислушиваясь к себе. Головокружения не было. Усталость – да, но она была привычной, рабочей.

Она подумала об Артёме. О том, как он смотрел на неё вечером – будто проверял, не исчезает ли она прямо у него на глазах. О том, как легко он превращает заботу в контроль, и как трудно ему остановиться. Она понимала его. Слишком хорошо. Именно поэтому не хотела отдавать ему ещё и это – папку, цифры, проценты.

Вера села за стол, открыла ноутбук. Экран загорелся мягко, без резкого контраста. Она открыла файл с эскизами. Последняя работа была незавершённой: световые полосы, которые должны были сходиться в центре, оставляя пустоту – не провал, а пространство для дыхания. Она смотрела на этот центр и думала о том, как странно иногда совпадают внутренние и внешние формы.

Она попыталась работать. Не из упрямства – из потребности проверить, что тело ещё отвечает. Курсор двигался плавно, пальцы слушались. Но через полчаса она поймала себя на том, что напрягает глаза сильнее обычного, как будто пытается удержать ускользающую деталь. Она остановилась. Это было важно: остановиться вовремя.

Она закрыла ноутбук, откинулась на спинку стула. Сердце билось ровно. Она положила ладонь на грудь, почувствовала этот ритм. Диастола. Пауза. Она вспомнила, как Артём говорил о сердце, как о механизме, который нельзя обмануть. Она подумала: зрение – тоже ритм. Не постоянный свет, а чередование.

Она встала, прошлась по комнате, отмечая знакомые предметы. Картина на стене – тёмная, почти монохромная, купленная когда-то импульсивно. Кресло, в котором она любила читать. Полка с книгами, где она могла ориентироваться почти на ощупь. Эти вещи не исчезнут, даже если свет изменится. Мысль была простой и неожиданно утешительной.

Телефон снова завибрировал. На этот раз – Артём.

– Как ты? – спросил он, без вступлений.

– Нормально, – ответила она. – Немного устала.

– Хочешь, я приеду? – В его голосе было напряжение, которое он не считал нужным скрывать.

Она закрыла глаза на секунду. Образ его присутствия был одновременно желанным и опасным. Он привёз бы с собой заботу, вопросы, желание всё измерить и разложить. Сегодня ей нужно было другое.

– Не сегодня, – сказала она мягко. – Мне нужно побыть одной.

Пауза на том конце была короткой, но насыщенной.

– Ты уверена? – спросил он.

– Да, – ответила она. – Правда.

– Хорошо, – сказал он. – Я завтра заеду.

Она улыбнулась. Он учился принимать границы. Медленно, но учился.

– Завтра, – подтвердила она.

Она положила телефон и почувствовала, как внутри отзывается тихая благодарность. За то, что он не настаивает. За то, что остаётся рядом, даже когда не рядом физически.

Ночь опустилась окончательно. Вера выключила лампу, оставив только слабый свет из коридора. Комната погрузилась в полумрак, где предметы теряли чёткие контуры, но не исчезали. Она легла на кровать, не включая музыку, не читая. Просто лежала, слушая дыхание, своё и города за окном.

Мысли возвращались к словам врача. К цифрам. К варианту, который был не обязательством, а возможностью. Возможности всегда пугали её больше, чем запреты. Потому что требовали выбора.

Она представила, как говорит Артёму: спокойно, без драматизма, рассказывая о рисках и шансах. Представила его реакцию – мгновенную мобилизацию, желание взять ответственность, найти лучших специалистов, ускорить процесс. И поняла, почему молчит. Не из недоверия. Из желания сохранить равновесие между ними. Пока.

Темнота вокруг не давила. Она была мягкой, как ткань, в которую можно укутаться. Вера подумала о том, что конец – это не отсутствие света. Конец – это отсутствие смысла. А смысл у неё был. В работе. В близости. В праве выбирать, когда и кому говорить правду.

Она закрыла глаза и позволила ночи сделать своё дело. Завтра будет день – с его светом, решениями и вопросами. Сегодня – пауза. Диастола. И в этой паузе она чувствовала себя живой.

Утро пришло не сразу. Сначала было ощущение тела – тяжёлого, но не больного, просто насыщенного сном, в котором не было сюжетов, только плотные, вязкие паузы. Вера лежала с закрытыми глазами и прислушивалась к себе, как к пространству после монтажа, когда звук уже выровнен, а картинка ещё не подана. Она проверяла не зрение – дыхание. Ровное. Медленное. Сердце билось спокойно, без скачков.

Когда она открыла глаза, комната отозвалась привычным набором форм. Потолок, светлее стен. Тень от шкафа, уходящая к углу. Полоса света от неплотно закрытых штор. Всё было на месте. И всё – чуть мягче, чем раньше. Она моргнула, дала глазам время. Резких движений не делала. Утро не терпит спешки.

Она встала, нащупала тапочки, прошла на кухню, не включая верхний свет. Утренний сумрак был её союзником – он не требовал резкости. Вера поставила чайник, прислонилась к столешнице, ощущая прохладу камня. Тело отзывалось охотно, без протеста. Это было важно: сегодня ей нужно было быть внимательной.

Ксения должна была заехать ближе к полудню. Они договорились ещё ночью, коротко, без обсуждений. Вера знала: подруга не будет задавать лишних вопросов, но и не позволит спрятаться слишком глубоко. Такой баланс ей сейчас подходил.

Она села за стол, взяла блокнот. Бумага была чуть шероховатой – она любила эту текстуру, потому что пальцы чувствовали её даже тогда, когда глаза уставали. Она начала писать. Не планы, не заметки для выставки. Просто слова. Не для публикации, не для сохранения. Для фиксации.

«Если я перестану видеть чётко, – написала она, – я всё равно буду видеть смысл. Но боюсь не темноты. Боюсь не увидеть его лицо, когда он молчит».

Ручка замерла. Она не стала продолжать. Этого было достаточно.

Когда Ксения пришла, Вера услышала её шаги ещё в подъезде. Ритм был знакомый – быстрый, уверенный, с лёгкой неровностью, как у человека, который всегда идёт чуть быстрее, чем думает. Она открыла дверь до звонка.

– Ты рано, – сказала Ксения, снимая пальто.

– Ты тоже, – ответила Вера.

Они обнялись – без слов, без вопросов. Это объятие было не утешением, а подтверждением: ты есть, я здесь.

– Кофе? – спросила Вера.

– Если можно, – ответила Ксения. – И без анализа с порога.

Вера усмехнулась.

– Договор.

Они сели на кухне. Свет был мягким, рассеянным. Ксения смотрела внимательно, но не пристально – умела держать дистанцию.

– Как обследование? – спросила она наконец.

Вера сделала глоток кофе, позволив паузе вытянуться ровно настолько, чтобы вопрос не стал крючком.

– Есть изменения, – сказала она. – Не критичные. Но не случайные.

Ксения кивнула. Лицо осталось спокойным, но Вера заметила, как напряглись плечи.

– И что говорят? – спросила она.

– Что есть варианты, – ответила Вера. – И риски.

– Ты боишься? – спросила Ксения.

Вера задумалась.

– Нет, – сказала она честно. – Я… настороже.

Ксения улыбнулась – уголком губ.

– Это похоже на тебя, – сказала она. – Ты никогда не боишься сразу.

Вера отвела взгляд. Внутри шевельнулась благодарность – за то, что Ксения не давит, не драматизирует, не требует немедленных решений.

– Ты сказала Артёму? – спросила Ксения.

– Нет, – ответила Вера.

Ксения не удивилась.

– Почему? – спросила она мягко.

– Потому что тогда я стану для него пациенткой, – сказала Вера. – А я не хочу, чтобы он смотрел на меня через диагноз.

Ксения помолчала.

– Он всё равно будет это делать, – сказала она. – Он так устроен.

– Знаю, – кивнула Вера. – Но не сейчас. Не в тот момент, когда его самого ломает система.

Ксения вздохнула.

– Ты бережёшь его, – сказала она. – И это красиво. Но опасно.

– Любовь вообще не безопасна, – ответила Вера.

Ксения посмотрела на неё пристально, но без осуждения.

– Я просто хочу, чтобы ты не осталась с этим одна, – сказала она.

– Я не одна, – ответила Вера. – Я с собой.

Они замолчали. Кофе остывал. За окном город входил в рабочий ритм, и шум становился плотнее.

После ухода Ксении Вера долго стояла у окна. Солнце вышло из-за облаков, но свет был неровным, как будто день не до конца определился с настроением. Она смотрела на улицу, отмечая, как движения машин сливаются в потоки, как пешеходы становятся пятнами цвета.

Она поймала себя на том, что напрягает зрение. Сразу же расслабилась. Это был важный навык – отпускать. Не держать форму из упрямства.

Она решила пройтись. Не далеко – до парка, где дорожки были знакомыми, а деревья создавали естественные тени. На улице воздух был прохладным, свежим. Она шла медленно, позволяя телу выбирать темп.

В парке было тихо. Скамейки, редкие прохожие, дети, которые ещё не знали, что такое осторожность. Вера села, закрыла глаза. Слушала. Шорох листьев. Далёкий лай собаки. Шаги по гравию. Эти звуки складывались в картину, не требующую зрения.

Она подумала о варианте лечения, о словах врача. О том, что риск – не абстракция, а конкретная возможность потери. Потери того, что для неё не просто инструмент, а способ быть в мире. Но она также думала о том, что уже теряла раньше – людей, близость, уверенность. И что каждая утрата меняла форму, но не уничтожала её полностью.

Телефон завибрировал. Сообщение от Артёма: «Я освобожусь раньше. Заеду?»

Она закрыла глаза. Внутри поднялась волна – не паники, а сложного, многослойного чувства. Она хотела его видеть. Хотела чувствовать его присутствие, его тепло. И в то же время знала: сегодня он может увидеть слишком много.

Она набрала: «Давай вечером. Мне нужно закончить кое-что».

Это было правдой. Ей нужно было закончить не работу – настройку себя.

Она вернулась домой ближе к сумеркам. Включила свет только в одной комнате, оставив остальные в полутени. Это был её способ разговаривать с пространством: не заполнять всё сразу.

Она снова открыла папку с результатами. Прочитала строки, цифры, комментарии. Они больше не пугали. Они стали частью ландшафта. Она представила, как расскажет об этом Артёму – не сегодня, но скоро. Представила его лицо, когда он поймёт, что она знала и молчала. Это будет больно. Но не смертельно.

Она закрыла папку, убрала её в ящик. Не прятала – просто отложила.

Вера легла на диван, закрыла глаза. В темноте комнаты она чувствовала себя не потерянной, а собранной. Темнота не была концом. Она была фоном, на котором можно услышать себя яснее.

И где-то внутри, под слоями осторожности и любви, жило знание: решение придётся принимать. Не сейчас. Но скоро. И оно будет не про страх, а про выбор формы жизни, в которой она сможет остаться собой.

Вечер вошёл в квартиру медленно, без резкого перехода, словно пространство заранее договорилось с темнотой о правилах сосуществования. Вера зажгла только торшер у стены – тёплый, с абажуром, который она выбрала именно за то, что он не даёт чёткого контура. Свет ложился слоями, не требуя внимания, позволяя глазам отдыхать, а телу – присутствовать.

Она приготовила ужин, не включая музыку. Нож скользил по доске ровно, движения были знакомыми до автоматизма. Запах тёплого хлеба, обжаренных овощей, чуть горьковатый аромат масла – всё это заземляло, возвращало к телу, к реальности, где вещи существуют независимо от диагнозов и прогнозов. Она ела медленно, прислушиваясь к себе, отмечая, как тепло расходится по животу, как дыхание становится глубже. Это тоже было наблюдение. Она училась быть внимательной к малым сигналам, не превращая их в угрозу.

Когда раздался звонок в дверь, она не вздрогнула. Она знала, кто это. Шаги Артёма всегда звучали одинаково – чуть тяжелее, чем нужно, как у человека, который привык нести вес не только собственного тела. Она открыла дверь и на мгновение задержала взгляд на его лице. Он выглядел усталым, но собранным. Эта комбинация всегда означала одно: он держится из последних сил.