Измена. Свекровь разрушила наш брак!

Последняя фраза произнесена с таким сарказмом, что мне хочется зарычать. Но я сдерживаюсь. Я профессионал. Я мать, которой нужны деньги.

– Хорошо, Тамара Евгеньевна, я сфотографирую помещение, когда закончу, и пришлю вам фотографии, – произношу на выдохе и невольно прикусываю губу.

Это просто какой-то ужас. Я уже представляю, как она будет сидеть вечером у себя дома, увеличивать мои фото на экране своего дорогого смартфона и выискивать огрехи. Не удивлюсь, если начальница с максимальной дотошностью будет рассматривать каждый сантиметр и сумеет найти, до чего докопаться. Она из тех, для кого процесс контроля важнее результата.

– До связи, – фыркает она напоследок и бросает трубку, не прощаясь.

— Вот что за человек, а? Вот разве можно так со своими подчинёнными общаться? — бормочу я в пустоту, убирая телефон в карман, и машинально поворачиваюсь к тому месту, где буквально мгновение назад стояла моя дочь.

И замираю.

Там пусто.

Сердце на мгновение перестаёт биться, а потом разгоняется до бешеной скорости, стучит где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Кровь приливает к лицу, а потом резко отливает, оставляя после себя противный холод.

– Маруся?! – зову я, и мой собственный голос кажется мне чужим, испуганным, тонким. Я оглядываюсь по сторонам, надеясь увидеть её смешные хвостики где-нибудь за углом.

Маленькая бандитка, понятное дело, не отзывается. Она вообще редко отзывается, когда я её зову. У неё в голове свои планы, свои игры, своя вселенная, в которую взрослым вход воспрещён.

– Доченька, выходи, пожалуйста! – мой голос становится громче, в нём прорезаются истерические нотки. – Маме некогда играть в прятки! Чем быстрее я закончу, тем быстрее мы поедем домой!

В ответ тишина. Звенящая, гулкая, бесконечная тишина пустого этажа, которую нарушает только гул ламп дневного света.

Вот и где мне сейчас искать Марусю? Бегать по этажу и заглядывать во все кабинеты подряд, как ненормальная? Врываться в чужие святая святых? Или сразу бежать к охранникам и поднимать панику?

— Доченька! Маме некогда играть в прятки! — предпринимаю очередную неудачную попытку докричаться до ребёнка. Голос срывается, в нём уже явственно слышны слёзы.

С маленькими детьми иной раз бывает очень сложно. Маруся — моё солнце, мой свет в окошке, но иногда она же становится источником дикого, животного страха. Стоит отвлечься на одно-единственное мгновение — ответить на звонок, вытереть пот со лба, просто моргнуть — а ребёнок уже убежал. Растворился. Исчез.

Ну ещё бы, ведь четыре года — такой возраст, когда всё новое, неизведанное и жутко интересное манит сильнее, чем строгие мамины запреты. Каждая приоткрытая дверь — это приключение. Каждый тёмный угол — тайна. Каждый незнакомый предмет — сокровище.

Я бросаю уборку. К чёрту тряпки, к чёрту ведро, к чёрту Тамару Евгеньевну с её фотографиями. Сейчас есть только одна задача: найти моего ребёнка. Я выбегаю в коридор и отправляюсь в это ужасное, выматывающее душу путешествие по чужому этажу. Если мне самостоятельно не удастся найти Марусю в ближайшие пять минут, придётся обращаться к охранникам и просить о помощи. И пусть потом меня уволят, лишат премии, внесут в чёрный список — плевать. Главное, чтобы дочь была в безопасности.

Иду по длинному коридору, жадно вглядываясь в каждую дверь. Маруся бы ни за что на свете не сумела самостоятельно открыть тяжёлую офисную дверь с тугим доводчиком. Физически не смогла бы. Если она и забежала в один из множества кабинетов, то только в тот, чья дверь была приоткрыта по чьей-то халатности.

И тут я её вижу.

Останавливаюсь напротив приоткрытой двери из цельного дубового массива. Дорогая, массивная, внушительная. Такая дверь на весь этаж одна, и её ни с чем не спутаешь. Она выглядит как портал в иной мир — мир больших денег, власти и людей, которые принимают решения.

Логично предположить, что за ней скрывается кабинет большого начальника или даже генерального директора всей этой структуры.

На мгновение я замираю на месте и невольно поджимаю губы. Холодок страха пробегает по спине. Тамара Евгеньевна предупреждала меня строго-настрого: вход в кабинет генерального воспрещён под страхом увольнения и, кажется, пожизненного проклятия. Она сказала, что я должна пройтись с тряпкой по всем кабинетам этажа, кроме кабинета босса. Ни ногой туда. Даже если там будет потоп. Даже если начнётся пожар.

Кто мой наниматель, я знать не знаю. Я тогда спросила у начальницы фамилию генерального, на что получила короткий и доходчивый ответ:

«Какая тебе разница? Столичный миллионер приехал в наше захолустье на несколько месяцев налаживать дела филиала. Сомневаюсь, что ты его увидишь хотя бы раз. Твоя работа — мыть, а не задавать глупые вопросы!»

И вот теперь я стою перед его дверью. И там, за ней, возможно, прячется моя дочь.

У меня ребёнок потерялся. Непредвиденные обстоятельства заставляют меня пренебречь запретом и нарушить правило. Материнский инстинкт сильнее любого трудового договора, сильнее страха перед начальницей, сильнее всего на свете.

Я глубоко вздыхаю, набираюсь смелости, толкаю тяжёлую дверь и перешагиваю через порог.

Кабинет встречает меня полумраком. Свет сюда проникает только от огромных панорамных окон, за которыми уже давно опустилась ночь, и от работающего монитора компьютера. Его бледное, голубоватое свечение слабо разрезает темноту, выхватывая из мрака очертания мебели.

Судя по работающему компьютеру, разбросанным в художественном беспорядке по столу документам и дорогому пиджаку, небрежно накинутому на спинку кресла, можно сделать нехитрый вывод: хозяин кабинета где-то рядом, хоть его и не видно. Может быть, отошёл в туалетную комнату? Или вышел в коридор по делам? Или курит где-нибудь в специально отведённом месте?

– Маруся? Доченька? – зову ребёнка вполголоса, стараясь производить как можно меньше шума.

Замираю на месте, прислушиваюсь, затаив дыхание. И улавливаю то, что заставляет моё сердце пропустить удар, а потом забиться с удвоенной силой. Абсолютную тишину разрезает едва уловимое, осторожное вошканье. Шорох. Шёпот. Или мне кажется?

Нет, не кажется. Я мать, я чувствую своего ребёнка кожей.

Ага, понятно. Маруся где-то в кабинете. Ей, видимо, вздумалось поиграть с мамой в прятки. Самая неудачная идея в её четырёхлетней жизни.

– Доченька, выходи, – зову ребёнка громче, оглядываясь по сторонам. – Выходи, моя хорошая, мы поедем домой.

Я делаю шаг вперёд, поворачиваю голову, смотрю сквозь стеклянную балконную дверь... и натыкаюсь взглядом на широкую, мощную тёмную фигуру.

Невольно вздрагиваю всем телом.

А вот и босс собственной персоной. Мужчина вышел на балкон подышать не самым свежим городским воздухом. Он стоит ко мне спиной, но даже по одному только силуэту, по развороту плеч, по тому, как он держит сигарету, я понимаю: это опасный человек. Хищник. Тот, с кем лучше не встречаться в тёмном переулке.

Надо как можно быстрее найти дочь и смыться, пока он нас не заметил. Чего доброго, если у директора хватит наглости оштрафовать меня за самовольное проникновение в кабинет. Или, того хуже, вызовет полицию и обвинит в краже. Кто я для него? Никто. Уборщица, которая шастает по его личному пространству.

Благо, что мебели в кабинете не так уж и много. Стол, диван, пара шкафов-купе во всю стену, журнальный столик. Спрятаться здесь особо негде. Где же ты, Маруся?

– Маруся, хватит прятаться от мамы. Выходи, – шиплю я как можно тише, приближаясь к шкафам.

Открываю первый, заглядываю внутрь. Пиджаки, пальто, коробки с бумагами. Пусто.

Перехожу ко второму. Дёргаю ручку, приоткрываю дверцу.

И в этот момент слышу за спиной громкий хлопок балконной двери и тяжёлые, уверенные шаги.

Большой босс вернулся в своё тёмное логово.

Паника захлёстывает меня с головой ледяной волной. Я не думаю, я не соображаю, я просто действую на инстинктах. В следующее мгновение я уже сижу внутри шкафа, забившись в самый дальний угол, заваленная какими-то тёплыми вещами. Дверца остаётся приоткрытой на крошечную щёлочку — мне нужно видеть, что происходит.

Я вижу, как босс грузно опускается в своё кресло, как отъезжает к столу, как включает настольную лампу и углубляется в бумаги. Он работает. Он здесь. А я в ловушке.

– Маруся... Ну что за игры такие? – произношу одними лишь губами, беззвучно, чувствуя, как слёзы отчаяния подступают к горлу. – Где же ты, маленькая?

Сомнений в том, что ребёнок спрятался именно в кабинете босса, у меня нет. Вошканье я слышала именно здесь. Маруся, скорее всего, сидит в соседнем отделении этого же шкафа. Или, что ещё хуже, под столом генерального, прямо у него в ногах.

Я замираю, стараясь дышать как можно тише, молясь всем богам, чтобы дочь не выдала себя раньше времени. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно во всех углах кабинета.

И тут раздаётся этот голос.

Тоненький, звонкий, картавый, бесстрашный.

– Дядя, как у тебя тут пыльно...

Я закрываю глаза. Всё. Конец. Мой главный страх сбылся.

Маруся и в самом деле спряталась под столом генерального...

***

Дальше всё происходит как в страшном сне. Я слышу их диалог — дочкин лепет и низкий, тяжёлый голос мужчины. Маруся дерзит, командует, требует конфету. Она совсем не боится этого огромного чужого дядю. Она ведёт себя так, будто это её кабинет, её территория, её игрушки.

Я сижу в шкафу, вжимаясь в стену, и чувствую, как леденеют руки. Каждое слово, каждый смех дочери отдаётся во мне острой болью. Я должна выйти. Должна защитить её. Но ноги не слушаются, тело парализовано страхом.

– Где твоя мама? – слышу я его вопрос.

И замираю окончательно.

– В шкафу прячется! – звонко и радостно выдаёт Маруся.

Я слышу, как она топает маленькими ножками по направлению ко мне. Слышу, как он встаёт с кресла. Слышу его тяжёлую поступь.

Внутри меня всё моментально обрывается. Сердце с дикой болью ударяется об рёбра и с грохотом уходит куда-то в пятки, в пол, в самую преисподнюю. Всепоглощающий, животный страх накрывает меня с головой ледяной волной, заставляя мурашки бежать по спине табуном испуганных лошадей.

Дверца шкафа распахивается.

Я поднимаю взгляд и вижу ЕГО.

Босс открывает шкаф и смотрит на меня сверху вниз. Его глаза — ореховые, с золотистыми крапинками — мечут молнии. В них убийственное выражение. В них ярость, удивление и что-то ещё, что я не могу распознать.

Внутри меня всё обрывается во второй раз.

Потому что в этом взгляде, в этих чертах лица, в этом развороте бровей я узнаю одного из самых опасных людей столицы. Моего бывшего жениха. Мужчину, который когда-то клялся мне в любви, а на самом деле, как я потом поняла, хотел жениться на мне лишь затем, чтобы прикрыться мной, скинуть на меня свои тёмные делишки и, если что, отправить за решётку вместо себя. Человека, от которого я сбежала за день до свадьбы, спасая свою жизнь и свою свободу.

И, наконец, отца моей дочери. Отца, о существовании которого Маруся не догадывается все четыре года своей жизни.

— Катюша? — произносит он моё имя, и в его голосе столько эмоций, что их хватило бы на целый театр.

Он смотрит на меня так, словно увидел привидение. Собственное прошлое, явившееся к нему в самом неожиданном обличье.

Внутри меня всё сжимается в тугой, болезненный узел. Руки леденеют окончательно, превращаясь в две сосульки. На лбу выступает противная, липкая испарина. Я чувствую, как дрожат губы, как подкашиваются ноги.

От одной только мысли, что Темников догадается. Что посмотрит на Марусю, всмотрится в её черты, в её наглую улыбку, в её брови, которые она хмурит точь-в-точь как он... И поймёт. Вычислит. Осознает.

Меня бросает то в жар, то в холод. Это просто не может быть правдой. Наша встреча не может быть реальной. Это какой-то дурной сон, кошмар, от которого я никак не могу проснуться.

Надо спасаться. Надо как можно быстрее хватать ребёнка и бежать прочь. Пока он не задал лишних вопросов. Пока не начал копать. Пока не увидел правду в глазах нашей дочери.

Если пять лет назад от Темникова меня спасла его же родная мать — женщина, которая всегда меня ненавидела и которая, как я подозреваю, подстроила мой побег, — то сейчас я могу рассчитывать только на себя. Только на свои ноги и свою смекалку.

– Привет... – выдавливаю я из себя чужим, сиплым, не своим голосом.

И в следующую секунду срабатывает инстинкт. Я резко выскакиваю из шкафа, налетаю плечом на дверцу, подхватываю на руки ошалевшую Марусю и, не глядя по сторонам, устремляюсь на выход.

Я бегу. Бегу так, как не бегала никогда в жизни. Адреналин застилает глаза, сердце готово выпрыгнуть из груди. Ещё немного, ещё чуть-чуть, и я буду за дверью, в коридоре, в безопасности...

Но сбежать было не суждено.

Темников в два шага преодолевает разделяющее нас расстояние. Он быстрее. Он сильнее. Он хищник до мозга костей. Его широкая грудь перекрывает мне путь к отступлению, как бетонная стена.

— Кузнецова, — обращается он ко мне по фамилии, и его голос звучит угрожающе низко. — А скажи-ка мне, что ты делала в моём шкафу?

Он нависает надо мной, и я чувствую себя муравьём под микроскопом.

— Работаешь на моих конкурентов, да? — он хмыкает, но в этом хмыканье нет и намёка на веселье. — А я всё голову ломаю и понять не могу, куда из моего сейфа могла пропасть флешка с ценными данными. Очень вовремя ты тут появилась, Катюша. Очень вовремя.

Он делает шаг вперёд, и я инстинктивно прижимаю Марусю к себе крепче.

— Выворачивай карманы, — его голос становится стальным. — Возвращай ворованное, а потом я решу, что с тобой делать. И учти, от меня не убегают дважды.

Он произносит это строгим, не терпящим возражений тоном, поджимает губы и переводит взгляд на моего ребёнка.

В его глазах загорается странный огонёк.

Он смотрит на Марусю. Всматривается.

И я понимаю: начался обратный отсчёт.

Глава 4

Екатерина

Внутри меня всё мгновенно обрывается. Сердце, которое и так колотилось где-то в горле, проваливается в ледяную бездну, оставляя после себя звенящую пустоту в груди. Что я у него украла? Какая ещё, к чёрту, флешка? Я впервые вхожу в этот кабинет, я пальцем не прикоснулась ни к чему, кроме дверцы шкафа, за которой пряталась от этого безумного мира! Темников вообще в своём уме? Или его паранойя, разросшаяся за пять лет до невероятных масштабов, окончательно съела остатки рассудка?

– Никакие карманы я выворачивать не буду! – фыркаю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и уверенно, но предательская дрожь пробивается сквозь каждое слово. – Ни я, ни моя дочь ничего у вас не брали. Немедленно освободите дорогу и дайте нам выйти!

Я пытаюсь говорить строгим, не терпящим возражений тоном, но выходит как-то пискляво и неубедительно. Голос срывается, теряется в гулкой тишине кабинета, разбивается о широкую грудь мужчины, преграждающего нам путь. Я чувствую себя маленькой, затравленной мышью перед огромным, сытым котом, который играет с добычей перед тем, как её съесть.

— Ничего не брали, отлично, — Яр скрещивает на груди руки, и этот жест выглядит угрожающе. Бицепсы напрягаются под тканью дорогой рубашки, делая его фигуру ещё более массивной, ещё более пугающей. — Если нечего скрывать, почему тогда боишься вывернуть карманы?

Он смотрит на меня с прищуром, в его ореховых глазах пляшут опасные искорки. Этот взгляд я помню слишком хорошо. Так он смотрел на провинившихся подчинённых, на конкурентов, на тех, кто переходил ему дорогу. Холодный, расчётливый, беспощадный.

– Нет, – я качаю головой и с дочерью на руках делаю шаг назад. Мои ноги дрожат, подкашиваются, кажется, ещё мгновение — и я рухну прямо здесь, у его ног. Но я не могу упасть. На мне Маруся. Я должна держаться ради неё.

– А ну отстань от моей мамы! – в дело включается Маруся.

Доченька у меня, мягко сказать, боевая. В ней словно встроен какой-то внутренний моторчик, который включает режим защиты в любую опасную минуту. Она не позволяет себя в обиду ни в песочнице, ни в очереди в поликлинику. Помню, в очереди к терапевту какой-то мужик с ребёнком хотел вперёд нас пролезть. Наглый, самоуверенный, решил, что раз он мужчина, ему все должны уступать. Так Маруся ему не дала. Вышла вперёд, упёрла руки в боки и выдала такую пламенную речь про то, что женщины и дети должны проходить без очереди, что мужик покраснел, смешался и ретировался под смех остальных посетителей. Она пристыдила хамоватого мужика и выставила на всеобщее посмешище. А мне потом сказала: «Мама, ты не бойся, я тебя всегда защищу».

Характер дочь унаследовала от Темникова. Это я поняла давно, ещё в первые годы её жизни, когда наблюдала, как она упрямо учится ходить, падая и снова поднимаясь, как требует своё, не сдаваясь перед трудностями. В свои четыре года она такая же пробивная и бесстрашная, как её отец. Тот самый отец, который сейчас стоит перед нами и обвиняет нас в воровстве.

– Здание бизнес-центра никто не покинет, пока я не найду свою флешку, – произносит Темников ледяным тоном и, не сводя с нас глаз, протягивает руку назад, закрывая дверь. Щелчок замка звучит как выстрел. Как приговор.

Да какая, чёрт возьми, флешка, я понять не могу? Что за бред? Вот что он к нам пристал? Я готова поклясться чем угодно, даже собственной жизнью: ни я, ни Маруся в жизни чужого не возьмём. Не то воспитание. Мама с детства вбивала в меня: «Чужое — это грех. Чужое — это горе. Чужое к тебе никогда не принесёт счастья». Я и Марусю так же учу.

Темников каким был пять лет назад, таким и остался. Таким же подозрительным, таким же параноидальным. Вечно у него что-то пропадало, терялось, находилось не на своих местах. Забросит куда-нибудь, найти не сможет, а потом всех вокруг обвиняет. Проходили, знаем. Сколько раз я сама страдала от его беспочвенных подозрений!

– Ярослав Дмитриевич, – говорю я как можно спокойнее, стараясь, чтобы голос звучал рассудительно и холодно, – вы перед тем, как бросаться необоснованными обвинениями, убедитесь, что вещица была именно украдена, а не потеряна. Или вы просто выронили её где-нибудь, а теперь ищете крайних.

Я взглядом указываю на камеру видеонаблюдения, установленную на потолке кабинета. Маленький чёрный глазок, который, кажется, смотрит прямо в душу. Пусть он проверит запись, если такая умный. Пусть убедится, что я не подходила к его дурацкому сейфу.

– Да! – тут же подхватывает Маруся, чувствуя мою поддержку. – Тлебую извинений! Пусть камелы покажут!

Дождаться от Темникова извинений — что-то из разряда фантастики. Это как искать иголку в стоге сена, как ждать снега посреди июля, как надеяться, что волк станет вегетарианцем. Он не из тех людей, кто признает за собой ошибки. Нет у него совести и не было никогда! Семь лет назад, когда он клялся мне в любви, обещал золотые горы и честную жизнь, я тоже верила. Думала, что встретила мужчину своей мечты. А оказалось — мечта обернулась кошмаром.

— Кто ещё перед кем извиняться будет, — усмехается он своей фирменной ухмылочкой. Кривой, самоуверенной, от которой у меня всегда подкашивались колени, а сейчас по спине бегут мурашки отвращения и страха.

Он отходит в сторону, берёт со стола мобильник, водит пальцем по экрану... и вдруг его лицо меняется. Резко, кардинально, пугающе. Он покрывается багровыми пятнами, которые расползаются от шеи к щекам, к вискам. Глаза сужаются, превращаясь в две щёлочки, из которых бьёт холодный, убийственный свет.

Такое резкое изменение в лице Темникова меня, откровенно говоря, пугает до потери пульса. Взгляд у него какой-то недобрый. Такой взгляд бывает у хищника, который почуял кровь. У зверя, который вышел на охоту и не успокоится, пока не добьёт жертву.

Вот что ему от нас надо? Может быть, он нарочно придумал какую-то несуществующую флешку, чтобы задержать нас? Но зачем? Неужели мерзавец узнал о том, что Маруся — его родная дочь? Неужели кто-то успел ему донести? Или он сам увидел, почувствовал, понял?

От собственных дурных мыслей покрываюсь липким, противным потом. Он холодит спину, стекает по позвоночнику, заставляя меня дрожать как осиновый лист на ветру.

— Ты пелед нами! — произносит доченька и ухмыляется, спародировав Темникова. Она копирует его интонацию, его манеру растягивать слова, и выглядит это до того комично, что в другой ситуации я бы рассмеялась. Но сейчас мне не до смеха.

– Маруся, потише, пожалуйста… – произношу я полушепотом, почти беззвучно, стараясь успокоить ребёнка, приглушить её боевой пыл.

Сейчас мне меньше всего хочется, чтобы доченька вступила в словесную перебранку со своим отцом. Отцом, который хотел использовать её мать в своих корыстных целях. Отцом, который, возможно, и сейчас представляет для нас смертельную опасность.

– Ну-ну, – хмыкает Темников, и в этом звуке слышится угроза. – Начальник службы безопасности только что обрадовал меня новостью о том, что камеры во всём бизнес-центре парализовало. Представляешь? Какое удивительное совпадение! И после этого ты будешь препираться и утверждать, что просто так пряталась в шкафу? А твоя дочь чисто по приколу под стол залезла, да?

Ситуация из разряда «Да как такое, чёрт возьми, могло произойти?». Это не может быть правдой. Этого просто не может быть! Из всех миллионов совпадений, которые могли бы случиться в этом мире, случилось самое дурацкое, самое неправдоподобное, самое ужасное!

Зачем дочь залезла под стол, я знать не знаю. Ещё не успела выяснить. Может, ей показалось там что-то интересное? Может, она увидела какую-то бумажку и решила её подобрать? У Маруси вечно куча вопросов к окружающему миру, и она лезет во все дыры в поисках ответов.

Меня в шкаф инстинкт самосохранения загнал. Испугалась я грозного босса. Увидела его фигуру на балконе и спряталась, как последняя трусиха. И, как оказалось, совсем не зря. Как чувствовала, как сердцем чуяла, что наша встреча не в состоянии принести что-то хорошее. Нутром чуяла, что этот человек — источник всех моих бед.

– Вижу, твоя мама не хочет общаться, поэтому буду разговаривать с тобой, – неожиданно обращается Темников к ребёнку.

Маруся начинает ёрзать у меня на руках, выкручиваться, и я понимаю: сейчас произойдёт что-то страшное. Она спрыгивает с рук и встаёт напротив отца, уперев руки в бока.

— Говоли, если есть что сказать! И если мне это интелесно! — картавит она громко и чётко, глядя на Темникова снизу вверх с таким вызовом, словно перед ней не главарь столичной мафии, не опасный криминальный авторитет, а какой-то мужик, решивший пролезть к терапевту без очереди.

У меня перехватывает дыхание. Маруся, девочка моя, ты хоть понимаешь, с кем ты так разговариваешь?!

— О как. Давно я ни с кем по понятиям не общался, — хмыкает Яр, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на уважение. Он присаживается перед Марусей на корточки, сравнявшись с ней ростом, и теперь они смотрят друг другу в глаза. Два хищника. Два упрямца. Отец и дочь, которые даже не знают о своём родстве, но уже меряются характерами. — Рассказывай, куда награбленное сбагрили, а я тебе конфетку дам.

Дочь смотрит на Темникова так, словно он только что сморозил несусветную глупость. Её глаза — мои глаза, но в них плещется его упрямство — сужаются, брови сходятся к переносице. Маруся не из тех, кого можно купить конфетами. Она не продаётся за сладости. Это я знаю точно.

– Конфету ты мне и так и так должен, – скрещивает руки на груди, полностью копируя его недавний жест. – За лугательства! Сначала извиниться надо, а потом конфету пледлагать! Неуч!

– Хорошо, будет тебе конфета, – Темников усмехается, поднимается с корточек, разминает спину (видно, спина у него всё ещё болит, как и раньше), подходит к стеклянной полке, берёт конфету в яркой обёртке и протягивает её дочери.

Я же всё это время стою рядом и молча наблюдаю за развернувшейся на моих глазах сюрреалистичной картиной. Главарь мафии торгуется с четырёхлетним ребёнком из-за конфеты. Это похоже на дурной сон, на абсурдный театр, на комедию абсурда.

Ну а что я могу сейчас сделать? Схватить ребёнка на руки и с боем прорываться к выходу? Темников загородил дверь своей тушей, его не сдвинешь. Кричать? Звать на помощь? Охрана здесь подчиняется только ему. Бесполезно.

Остаётся только один вариант — ждать, когда Темников наиграется, найдёт свою флешку и отпустит нас. Сейчас не девяностые, чтобы людей воровать. Сейчас цивилизованные времена, есть законы, есть полиция.

Ведь он нас отпустит, верно? Эта мысль бьётся в голове, как птица о стекло. Отпустит? Или у него другие планы?

– Илиска, – морщит носик доченька, развернув фантик, и смотрит на своего отца так, словно он ей только что впарил некачественный, просроченный товар на сомнительной распродаже. – А я «Миски в лесу» хочу! Там динозавтики! А это что за фигня?