Юные защитники Сталинграда. Рассказы очевидцев подвига

– Ахметов, Киселев! При высадке будьте со мной. Пойдем за атакующими ротами. Наша задача: выбрать огневую позицию для минометов и найти наблюдательный пункт, как только закрепится пехота.

Я знаю, почему лейтенант решил взять именно нас: мы хорошо знаем друг друга и во всем верим, как каждый верит себе.

– Оружия какой брать, товарищ лейтенант? Бутылка брать? – Ахметов не в ладах с русским языком.

– Бери, Ахметов, только гранаты и побольше патронов, – отвечает лейтенант.

Мы набиваем карманы патронами. Я беру пару гранат РДГ, вставляю запалы и засовываю их за пояс, сдвинув в сторону гранаты-лимонки Ф-1. Алим зачем-то прихватывает и противотанковую гранату.

– Мешать же будет, – говорю ему.

– Не будет… Пригодится…

Уже светает. Над нашими головами светятся строчки трассирующих пуль. На берегу слышны стрельба и взрывы гранат.

Баркас подводит баржу к причалу, но она встает неудачно. Нам с кормы надо бежать к носу. С правого борта бойцы тащат две длинные сколоченные доски и спихивают их одним концом в воду. А чуть дальше по таким же доскам и по причалу уже сбегают бойцы.

– Ребята, за мной! – дает команду Постников и по доскам, балансируя, вслед за несколькими бойцами бежит к воде. Я спешу за ним. Алим дышит мне в затылок, прогибая весом своей здоровенной фигуры жидкий «трап». В конце его я прыгаю в воду. Затем, двигаясь за лейтенантом, поднимаемся в гору параллельно трубам, из которых хлещет прямо в горящее под берегом озеро нефть. Ручьи огня из этого озера стекают в Волгу и там горят на воде.

Наверху осматриваемся. Впереди, за железнодорожными путями, пылает, выбрасывая коптящее пламя, бак с рваными краями. Левее пробегают наши бойцы и на ходу стреляют навстречу летящим очередям. Мы бежим туда же, к двум нефтяным бакам, из-за которых стреляют гитлеровцы.

Обогнув покореженную цистерну, выскакиваем за железнодорожные пути и мчимся к одному из баков. В нашу сторону летят светлячки.

Наверху что-то лопается: с глухим взрывом и гулом из впереди стоящего бака вырывается сноп пламени. У моих ног грохается горящий кусок железа. Юрий отступает назад, на его гимнастерке огонь. Подбегаю и сбиваю с него горящие брызги. Сзади меня облапил Алим. Я оборачиваюсь. «Горишь», – говорит он.

Возвращаемся назад, за разбитую цистерну. За ней еще раз осматриваемся и решаем, куда двигаться теперь. Обнаруживаю у себя многочисленные прожоги на гимнастерке и брюках. У лейтенанта положение еще хуже. Совсем мало пострадал Ахметов.

– Товарищ комвзвода, туда надо, – показывает Алим на проход между пылающим баком и вторым, еще не горящим.

Бежим туда. Впереди залегшие бойцы стреляют в злобно плюющийся короткими очередями пулемет. Мы останавливаемся, не добегая до них, и забираемся в воронку у разрушенного домика. Стрелять нам через головы своих неудобно. Вскоре пулемет смолкает. Бойцы поднимаются и бегут в ту сторону. Мы – вслед за ними.

У полуразрушенной трансформаторной будки слышим девичий крик:

– Ой, мама!.. Ой, мамочка!.. Ма-ма!..

У самой стены лежит девушка в армейской юбке и гимнастерке. Лежит лицом вниз, раз за разом стучит носками сапог о землю и повторяет свое: «Ой, мама, ой, мамочка!»

Над девушкой хлопочет пожилой боец.

– Что с ней? – спрашивает лейтенант. – Ранена?

– Да нет. Немца штыком заколола, а вот теперь, видно, мается…

Лейтенант пытается поднять девушку. Она сопротивляется и всхлипывает с неестественно вырывающимися из горла звуками: «Ма… ма… моч… ка… ма… ма…»

Я смотрю на девушку. Ей лет восемнадцать. Боец между тем рассказывает:

– Этот фашист из пулемета по нашим почти в упор бил. Сколько вон наших-то положил. И меня в ноги ранил. А она сбоку подбежала, сзади к нему в будку… и штыком… Эх, жизня! – с горечью выдохнул он. – До чего ж себя фриц опаскудил. Девчонок, которым бы любиться, миловаться, к смертоубийству понудил…

Девушка уже стоит и, вытирая слезы, все еще всхлипывает. Ее колотит дрожь, а губы все шепчут: «Мама!.. Мамочка!..»

– Успокойся, иди назад к Волге. Поможешь вот добраться и раненому, – уговаривает лейтенант девушку, показывая на пожилого бойца.

И когда она, наконец, неуверенно шагнула к раненому, Юрий резко поворачивается и бежит к разбитому дому, где слышны стрельба и взрывы гранат. Мы бежим вслед.

…С утра отбита уже вторая атака фашистов, но и наша последняя контратака не удалась. Роты батальона с потерями вернулись на прежние позиции.

Втроем разместились на третьем этаже раскромсанного взрывами дома, в комнате нашего наблюдательного пункта – без потолка и крыши. Нам утром было приказано быть здесь: вести наблюдение за действиями противника и корректировать огонь нашей минометной батареи. Вместо Ахметова с нами тихий и щуплый связист Митя. Он бывший курсант военного училища. Многие бойцы и младшие командиры в нашей батарее из бывших курсантов.

Связь часто рвется. Я и Митя то и дело бегаем искать обрыв проводов на линии. Митя и теперь на линии ищет обрыв, а я сижу у телефона и повторяю:

– Урал! Урал! Я – Кама… Урал! Урал! Я – Кама…

И вдруг сильный взрыв отбрасывает меня к передней стене комнаты. Больно ударило градом кирпичных осколков, всего обдало пылью. В голове гул и звон.

Оглушенный, поднимаюсь на четвереньки и с беспокойством смотрю в сторону лейтенанта. На лице у него красная маска из кирпичной пыли.

Дом вздрагивает от ударов и взрывов. Фашисты ведут артиллерийский огонь по позициям нашего батальона.

– Проверь, как там связь! – кричит Постников.

Поднялся на ноги, и из ушей будто что-то вылилось. Глухота прошла, оставив звон в голове.

Аппарат валялся в углу и зуммерил. Связь работала. Прошла, видимо, глухота и у вставшего лейтенанта. Он тоже услышал сигнал и сам подошел к телефону. Сообщив обстановку на батарею, Юрий вытер кирпичную пыль с лица, улыбнулся и сказал:

– А знаешь, Вовка, счастливые мы у наших мам. Снаряд-то через проем окна влетел и в заднюю стенку грохнул, а осколки за стену и ушли. Если бы чуть в сторону, плакали бы наши родные…

Митя пришел, когда опять появились вражеские пикировщики. На их фюзеляжах и крыльях кресты, на хвосте – свастика, шасси выпущены. Они как коршуны с когтями. Я начинаю считать самолеты, выстраивающиеся в круг, и на двенадцатом сбиваюсь. В меня вползает сосущая муть страха, когда один из хищников, не долетев до нашего дома, воя сиренами, круто бросается вниз. За ним – второй, третий, четвертый… Под завывание сирен вжимаюсь между обломками потолка и крыши, валяющимися на полу. Свист бомб перехватывает дыхание, грохот за стенами встряхивает дом, ударяет в уши. Отлетевшая от стен штукатурка и кирпичные осколки барабанят по спине и по ногам.

Отбомбившись, самолеты вновь становятся в круг, и опять леденящее душу гадание: «В меня?.. Не в меня!.. В меня?.. Не в меня!..»

– Мамочка, да когда же это кончится?! – слышу голос телефониста, и сам мысленно твержу почти то же самое…

Пронесло и на этот раз. Встаем и жадно пьем из бачка воду, принесенную Митей. Душно и жарко. Солнце печет нещадно, прокаливая весь дом. В нашем кирпичном мешке не помогает и легкий ветерок, продуваемый через проемы окон и пробоины стен. Напившись, становимся на свои места. Митя садится к телефону, мы с Юрием наблюдаем за домами и проулками на той стороне улицы. Прикрываясь домами и укрытиями, там опять накапливаются фашисты, вновь видны их перебегающие фигуры.

Лейтенант намечает цели, телефонист передает их на батарею, и мы видим, как наши мины рвутся в местах скопления противника. Громыхают взрывы и наших снарядов…

Как только закончился минометно-артиллерийский огонь гитлеровцев по позициям батальона, их пехота перешла в атаку. За первыми рядами набегают все новые и новые группы солдат. Передние ряды, подпираемые задними, упорно лезут вперед…

Направлять огонь минометов нам трудно. Вражеские солдаты подошли почти вплотную, и можно поразить своих.

Мы с Юрием то хватаем гранаты и бросаем из окон в подбегающих фашистов, то стреляем по отдельным солдатам. Нам хорошо видно их сверху. Лейтенант умудряется еще и выбирать цели, перенося огонь батареи с места на место. От нас, из первого этажа, выскочила группа бойцов и отогнала прорвавшихся фашистов, но насели другие, и наши бойцы попятились обратно в дом.

На первом этаже начинаются рукопашные схватки. Замолчал наш пулемет на втором этаже. Гитлеровцы наращивают атаку: через улицу бегут новые группы их солдат. Юрий забирает у меня последние гранаты и идет к лестничной площадке: снизу к нам могут сунуться враги. Я иду за ним, но он бросает:

– Смотри впереди…

Где-то позади, слева и справа от нас, послышались разрозненные непонятные крики. Я не сразу разобрал их сквозь хаос боя. Но когда плотной стеной вымахнули бойцы в бескозырках, с полощущимися вразлет ленточками, ясно услышал:

– Полундра!.. Вперед!.. Даешь!.. Полундра!..

Ощетинившись штыками, шли в контратаку моряки-дальневосточники, влившиеся в нашу 284-ю стрелковую дивизию на Урале. Они смяли первые ряды фашистов и сшиблись с задними…

Нет авиации, молчат пушки, не слышно взрывов мин и гранат; только выкрики, удары и выстрелы в упор.

Я стою и смотрю, оторопело ошеломленный, на жестокое зрелище: мелькают штыки, приклады, ножи, кулаки; сцепляются на двое, группами, катаются по земле. Возгласы, ругань, крики и стоны…

– Мама, моя родненькая! Что деется? Что деется? – Поворачиваюсь на голос и вижу бледного Митю, распахнувшего глаза на жуткую картину. Вначале удивленные, они начинают моргать, закрываться и открываться, а затем накрепко захлопываются. Он медленно отворачивается и, как слепой, отходит в свой угол.

Я почему-то смотрю теперь только на Митю, будто он теперь – главное, а не то, что происходит вокруг.

А он сел, ощупью взял трубку и привычно стал слушать. Но в позе и поведении его было нечто новое, необычное. Сидел он, опустив голову, не шевелясь, и, казалось, отрешился от всего.

Так прошла минута, может, больше. Затем в нем что-то шевельнулось, начало оживать. Не отнимая трубки, Митя медленно поднял голову и встрепенулся. Глаза его сделались испуганными, он бросил трубку на аппарат, резко встал и, ничего не сказав, исчез.

Я подошел к телефону – связь не прослушивалась.

– Обрыв! – крикнул Юрий, который тоже удивился исчезновению связиста.

…Гитлеровцы не устояли перед натиском и отвагой моряков. Поспешно выходя из страшных тисков схватки, они уже не уносили, как прежде, своих раненых.

В тот день на участке нашего батальона враг все же продолжал предпринимать все новые и новые атаки. Поредевший батальон, поддержанный моряками, отвечал контратаками.

Продолжали свирепствовать бомбо-снарядные смерчи, корежа металл, бетон, кирпич и землю. И все так же продолжали умирать в этой огнеметельной круговерти люди. День подходил к концу…

Связь после поспешного ухода телефониста вскоре наладилась, но сам он больше к нам не вернулся. Мы не стали о нем ничего сообщать на батарею, полагая, что если Митя не пришел, то на это есть причины, и зная, что заменить его все равно некем.

Вдвоем с лейтенантом делали свое дело. Силы были на пределе. Мне недоставало ни быстроты, ни проворства. Я видел, что и двужильный лейтенант начинает сдавать. К концу дня нас шатало. И когда тяжелый затяжной бой прекратился, мы, отупевшие и измочаленные, сели, привалившись к стене. Не хотелось ни двигаться, ни говорить.

Только в наступивших сумерках получили приказ возвращаться на батарею. По скелетам лестничных площадок и маршей спустились вниз и ступили, наконец, на твердую землю…

Утром, устанавливая минометы, долбили оставшийся от взрывов асфальт. Почти не слышно было разговоров, во всем чувствовалась суровая тягостность. Возле полуразрушенного склада прямо на земле, поджав ноги и обхватив голову руками, сидел Алим Ахметов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пластиков Л. С. Несколько эпизодов. В кн.: Битва за Сталинград. Волгоград: Ниж.-Волж. кн. изд-во, 1970.

2

Ионов В. М. Гвардейская закалка. В кн.: Вспомни, товарищ. Волгоград: Ниж.-Волж. кн. изд-во, 1972.