Юные защитники Сталинграда. Рассказы очевидцев подвига

– Петя, совсем немного осталось до высоты. Нажми, голубчик!

Еще день тому назад тревога сжимала сердце – как поведут себя в боях наши необстрелянные юноши и девушки? Теперь же мы знали: тракторозаводская молодежь с честью выполняет свой долг перед Родиной. Мы гордились ими и говорили о них как о героях.

Отбив натиск врага, мы скоро вернулись на завод. Цехи продолжали работать: ковать оружие для фронта, возводить укрепления.

На строительстве баррикады у Нижнего поселка работал Миша Ларин. За один день у него погибли отец, мать, братишка. Миша тяжело переживал утрату самых близких для него людей. И горе еще больше ожесточило его сердце к врагу. Когда баррикада была готова, Миша Ларин пришел с рапортом и сказал:

– А теперь прошу – пошлите на фронт.

Они все, шестнадцать комсомольцев – Миша Ларин и его товарищи – стали бойцами и отличились в боях за Сталинград.

А вот еще пример. Когда немецкие танки прорвались уже к заводской площади, комсомольцы сборочного цеха еще продолжали ремонтировать танки. Узнав, что враг рядом, они во главе со своим секретарем Петром Корчагиным сели в танк и повели его в бой. Вместе с ребятами на передовую ушли сотни девушек. Под бомбами, артиллерийским и пулеметным обстрелом они спасали раненых. Наши комсомолки-активистки печатали в заводской типографии листовки с сообщениями Совинформбюро и разносили по окопам и блиндажам.

Среди этих отважных девушек особенно запомнилась мне Дуся Дмитриева, дочь рабочего СТЗ. Ей не было еще двадцати лет. До войны она работала в диспансере, в 1940 году вступила в комсомол. Началась война, и она стала медсестрой МПВО. Все мы ее очень любили, называли ее Дуся беленькая. Такая она действительно была: беленькая и красивая. Дуся всегда была нашим запевалой в строю. Она очень любила песню «Священная война». Вместе с другими сталинградскими девушками Дуся писала в письме защитникам Сталинграда: «Наше счастье и будущее, наша молодость в ваших руках. Для вас мы готовы на все».

Дусе, казалось, неведом был страх. Никакая бомбежка ее не пугала. Вместе с бойцами она тушила пожары, разбирала завалы. Как-то Дуся сопровождала санитарную машину с ранеными бойцами. Рвались снаряды. В пути машина загорелась. Когда шофер остановил машину, Дуся вместе с ним стала сбивать пламя. Обожженная, почерневшая, она снова отправилась за ранеными на передовую.

Четырнадцать раз ходила Дуся в разведку в тыл врага. В последний раз, возвращаясь с задания, она вместе со своей подругой Надей Шуриной попала на минное поле. Дусе оторвало обе ноги и кисть правой руки. Сильные ранения получила и Надя. Умирая на руках подруги, Дуся прошептала: «Передай моей маме, подругам, товарищам, что я умираю за Родину, за Сталинград!»

Однажды к нам в райком приехал связной из военкомата с запиской. Военком просил прислать боевую группу для работы на переправе. Мы подобрали самых активных ребят во главе с Осиповым. Трудно им пришлось под огнем перевозить женщин, детей, стариков. Гитлеровцы непрерывно обстреливали переправу. И остановиться нельзя ни на час. Людей много, среди них раненые. Комсомольцы не смыкали глаз, падая от усталости, продолжали работать.

Немецкие самолеты обстреливали с бреющего полета переправу. Они снижались настолько низко, что видны были лица летчиков. От взрывов волны захлестывали плоты, и не раз смывало людей. Спасая их, комсомольцы бросались в Волгу. Особенно много жителей спасли комсомольцы Паша Макаров, Ваня Лушниченко.

У Паши в эти дни родился сын. Жена с сыном находились в укрытии. Он очень за них волновался, но так и не мог вырваться к ним: не мог бросить раненых, которых переправлял за Волгу.

Как сейчас помню свой разговор с сандружинницей Шустовой:

– Тоня, – спросила я, глядя на ее воспаленные глаза, – ты, вероятно, сильно устала, может быть, заменить тебя на время и ты отдохнешь?

Я знала, что Тоня давно уже совсем не спит, день и ночь сопровождая на левый берег раненых.

– Что ты, Лида, – ответила мне Тоня, – я нисколько не устала, да и раненых много. Нет, не надо меня подменять.

Это были скромные герои, но именно герои.

Помню общее собрание комсомольской организации нашего района, созванное уже после того, как здание райкома было разбито бомбой. Собрание проходило на рассвете в глубоком овраге. На повестке дня стоял вопрос о создавшемся положении и плане дальнейшей работы.

Я выступила с докладом. Слушали меня молча, но очень внимательно. Решение было кратким: «Не покидать своих боевых постов, драться до последней капли крови, все свои силы отдать на оказание помощи Красной Армии в борьбе с немецкими захватчиками».

Так трудились, так сражались наши комсомольцы, комсомольцы Сталинградского тракторного.

Юный волгарь[2]

В. М. Ионов, полковник в отставке

Моя память часто возвращается к незабываемым дням великой битвы на Волге. И перед мысленным взором встают образы моих боевых товарищей.

Однажды в одном из полуразрушенных цехов завода «Красный Октябрь» я встретил совсем юного бойца: он нес ящик с боеприпасами. Взглянув на него, я вспомнил, что где-то встречал этого паренька. Когда он поравнялся со мной, я спросил, как его зовут и где мы с ним встречались. Он ответил, что зовут его Володя Харченков, а встречались мы с ним под Москвой на складе парашютов.

Завязалась беседа. Володя рассказал мне, что родился и вырос здесь, в Сталинграде, в заводском поселке. Дом его там, где сейчас проходит наш передний край. Отец работал в мартеновском цехе сталеваром. А теперь его нет – он умер. Потом умерла мать. Его приютила тетка. Когда началась война, он решил идти добровольцем в армию. В военкомате ему сказали, что еще молод.

Он поехал погостить к другой тетке, которая жила на Дону, в хуторе Зимовейском.

А на другой день тетка получила письмо от родственника, проживающего в небольшом городке под Москвой. Володя решил ехать туда, поближе к фронту. Уехал тайком.

К родственникам добирался около недели, на попутных поездах, «зайцем». Доехал до места, нашел родственников, у которых квартировал старший лейтенант, служивший в одной из десантных частей. Володя стал проситься в эту часть добровольцем. Ему отказали в этом, но зачислили вольнонаемным рабочим на парашютный склад.

– Там вы меня и видели, – закончил Володя.

В дальнейшем я узнал, что когда 5-й воздушно-десантный корпус переформировали в 39-ю гвардейскую стрелковую дивизию и направили под Сталинград, Володя снова оказался не у дел. Пристроившись к одному из батальонов, он прибыл на станцию Качалино. Это было 13 августа, в дни напряженнейших боев на Дону. Зная, как нужны в подразделениях бойцы, Володя обратился к комиссару батальона С. В. Митину с просьбой зачислить его в полк. Тот отказал.

Владимир Никифорович Харченков

Раздосадованный новой неудачей, Володя ушел в хозяйственный взвод, где помогал таскать и рубить дрова, носить воду, мыть посуду. В этом взводе тоже не хватало людей, так как многие ушли на передний край. Володя был сыт, но это его не устраивало, он хотел драться с фашистами…

Через несколько дней разведчикам понадобился проводник. Они шли на разведку за Дон, в район хутора Зимовейского. Зная, что у Володи там живут родственники и что он хорошо знает местность, они взяли его с собой. После этого опасного рейда в тыл врага его зачислили в полк…

Прошло много лет. Сижу в архиве и держу папку с документами времен Сталинградской битвы. Передо мной свидетели тех огневых дней – боевые и политические донесения из частей нашей дивизии. Сам вид папки вызывает волнение. Края обожжены огнем. И я вспомнил, как переправляли эти документы через Дон, как погиб при этом делопроизводитель штаба – москвич Саша Никишев. Выпавший из его рук портфель прибило волной к берегу. Его подобрали и принесли мне. Потом в Сталинграде от зажигательной бомбы, попавшей в штаб, снова загорелись документы. Папка буквально прошла огни и воды. С трепетом раскрыв ее, листаю страницы. Вот донесение начальника разведки 120-го стрелкового полка от 21 августа 1942 года:

«Разведкой установлено, что перед фронтом полка действуют части 384-й дивизии противника. У восточной окраины хутора Зимовейский обнаружено на огневых позициях до дивизиона артиллерии противника. На западной окраине хутора – 10 танков.

Захвачены штабные документы противника.

Потери: 3 человека убито, 1 – ранен.

Филин».

Прочитав эти строчки, я вспомнил рассказ старшего лейтенанта К. С. Филина. Вот какой ценой добыты эти данные.

Разведгруппа, перед тем как идти в разведку, целый день сидела в кустах на берегу Дона, подыскивая место, где можно было бы незаметно для врага переправиться на тот берег.

Группу разведчиков возглавлял лейтенант Гулеев. В ней, кроме него и Володи, были рядовые Миша Артемов, Ваня Голованов и Алеша Журков. Володя сидел в окопчике рядом с Тулеевым. Наблюдали за тем берегом. Обнаружили один, потом второй окоп, откуда иногда бил пулемет.

Прошел день. Наступила ночь. Разведчики осторожно спустились в воду и поплыли. Там, где было озеро, знакомое Володе, черным зубом выступала ветла. Они еще днем выбрали ее ориентиром. Плыли долго. Но вот и дно. Остановились, прислушались. Совсем рядом кусты. Что за ними? Наступила решающая минута.

Несколько шагов – и разведчики в кустах. Осторожно, гуськом перебрели через озерцо и вышли к знакомой Володе лощинке, ведущей к самому хутору. Где-то невдалеке взлетела ракета. Разведчики замерли. Неужели заметили? Нет. Кругом все спокойно. Вскоре впереди затемнели хаты. Группа залегла.

Долго лежали, прислушиваясь. Потом Володя пробрался во двор. От тетки и ее соседки узнал, что в хуторе фашистов нет, только в крайнем доме расположились два офицера и несколько солдат, а за околицей, метрах в ста, стоят пушки. Около них в окопах – солдаты.

С этими сведениями Володя вернулся к Тулееву. Тот сказал:

– Видимо, какой-то небольшой штаб. Нам это как раз и нужно. Попробуем достать документы. Пошли!

Володя повел их. Вот и крайний дом. Возле него, засунув руки в карманы и что-то бормоча под нос, бродил часовой. Гулеев, жестом показав на горло, приказал Артемову убрать часового, а Голованову и Журкову обойти дом.

Укрываясь за плетнями, Артемов подобрался к углу дома и затаился. Подпустив часового, он набросился на него сзади, свалил на землю. Оставив Артемова и Володю охранять вход, Гулеев с Головановым и Журковым ворвались в хату. Раздалось несколько выстрелов, а вслед за ними из хаты выскочили разведчики. Голованов держал в руках папку, а Гулеев платком зажимал рану на левой руке.

По пути к Дону, за околицей, обнаружили девять пушек и десять танков. Когда подошли к берегу, Гулеев, передав Володе полевую сумку и захваченные документы, приказал ему плыть первому.

Со стороны Зимовейского раздалось несколько выстрелов. Обнаружив последствия визита разведчиков, гитлеровцы подняли тревогу. Над рекой вспыхнула осветительная ракета, за ней другая. Фашисты заметили плывущих и открыли огонь. Вокруг защелкали пули. Володя нырнул и поплыл под водой. Вынырнув и подняв голову, чтобы набрать воздуха, он увидел: лейтенант выбивается из последних сил. Парнишка бросился к нему и начал подталкивать к берегу. Рядом с ними никого не было.

Кругом свистели пули. Володя помог Тулееву выбраться из воды. Они укрылись за песчаным бугром. Володя перевязал лейтенанту раны, а сам с захваченными документами явился в штаб полка и доложил Филину о результатах ночного рейда.

После этого Володю зачислили в полк и в боях под Паньшино еще два раза посылали в разведку…

Вот что скрывалось за скупыми строками разведдонесения. Под впечатлением нахлынувших воспоминаний я продолжал листать папку и вскоре нашел еще один документ, касающийся Володи. Это было донесение из 120-го полка, в котором говорилось, что недостаток боеприпасов, который полк испытывал в предыдущие дни, ликвидирован. Командир полка майор Горячев писал:

«К концу дня в полку почти не оставалось боеприпасов. Того, что мы получали на правом берегу, нам явно не хватало, и мы решили послать своих представителей на ту сторону Волги. За это дело взялись двое наших бойцов – Володя Харченков и Ашкир Мурзагалиев. Володя, знающий здесь все ходы и выходы, провел Ашкира на берег Волги. Там друзья нашли пробитую осколками лодку. Наложили на пробоины тряпки, забили дыры кусками досок и отправились в путь. Им надо было подождать, пока стемнеет, но ребята поторопились, и когда лодка вышла на середину реки, фашисты открыли по ним огонь. Что делать? Ребята бросились в воду и поплыли к острову. Лодку гитлеровцы разбили.

Когда стемнело, задумались: куда плыть? Обратно? Но что делать без лодки? Да и возвращаться в полк с пустыми руками не хотелось. Окоченевшие, в мокрой одежде, решили идти за боеприпасами. Рядом лежало небольшое бревно. Им и воспользовались юные снабженцы.

Плыли они довольно долго, устали, потому что бревно все время не слушалось их, разворачивалось вдоль по течению. Они уже начали выбиваться из сил, когда почувствовали под ногами дно.

Бросив бревно, Володя и Ашкир устремились на берег. Там разделись, выжали одежду и, чтобы согреться, побежали, держа путь к переправе. Вскоре их кто-то окликнул. Им повезло: это оказался часовой, охраняющий пункт боепитания, только что организованный тылами нашей дивизии. На этом пункте им выделили лодку и помогли загрузить ее боеприпасами. К утру ребята прибыли в район обороны полка.

Так за Володей была закреплена обязанность “начальника боевого питания” 3-го батальона».

Читая листок за листком, я представлял события тех дней и людей, окружавших меня. Вот документы за 23 октября.

Тяжелейший день оборонительных боев в Сталинграде. Взрывы. Пыль. Смрад. Телефонная связь нарушилась. Рации разбиты. Управление частями осуществлялось записками, нацарапанными на клочках бумаги. Их сквозь огонь несли связные. Эти клочки тоже подшиты в папке. Для непосвященного это мусор, для тех, кто пережил те дни, за каждым листком – человеческие жизни.

Вот листок из тетради – полевая записка. Помню, ее принес истекающий кровью боец:

«Гурьеву. 10.30, 23.10.42 г.

Противник прорвал левый фланг моего 883-го стрелкового полка. Прошу помочь в уничтожении прорвавшегося противника. Свои резервы исчерпал.

Смехотворов».

Резервов у нас тоже не было. Помочь соседу справа мог только дравшийся уже в полуокружении наш 120-й полк, куда сразу же со связным послали полевую записку. Горячев, получив приказ, выделил для удара по прорвавшемуся противнику 8-ю роту 3-го батальона. Роте требовались боеприпасы, и их под огнем, перебегая от одного укрытия к другому, доставили Володя Харченков и Ашкир Мурзагалиев.

Выполнив задание, они поспешили за новой партией боеприпасов. Пробирались развалинами одного из цехов. Володя с винтовкой на ремне шел впереди, за ним Ашкир. Вдруг раздался хриплый окрик:

– Хальт!

Володя сорвал с плеча винтовку, но выстрелить не успел. Внезапно появившийся из-за обломка стены фашист выстрелил в него. Ашкир тут же сразил фашиста. Потом подполз к Володе и спросил:

– Что с тобой? Ранен?

– Сильно болит плечо, – ответил Володя.

Ашкир помог ему подняться и, прячась за развалинами, довел до медпункта. Там парнишке наложили повязку и сказали, что надо пробираться в медсанбат.

Ночью раненых погрузили на катер, и они в сопровождении санинструктора Тамары Гончаровой отправились на ту сторону. На середине реки катер попал под артиллерийский огонь и, получив пробоину, стал тонуть.

Капитан направил судно к косе, но оно, не дотянув до мелкого места, погрузилось в воду. Раздались крики и стоны тонущих. Володя, загребая здоровой рукой, поплыл к берегу. Тамара хотела ему помочь, но он решительно заявил:

– Сам доберусь, помогай другим!

Тамара устремилась к барахтавшемуся невдалеке другому раненому. Рядом с ней спасали воинов и члены команды катера.

Сдав раненых в медсанбат, Тамара возвратилась в часть, где доложила о ночном происшествии командиру полка, от которого обо всем узнал и я.

Еще донесение. Оно подписано комиссаром полка С. В. Митиным. В нем сообщалось о несчастном случае с красноармейцем Ашкиром Мурзагалиевым.

Шел бой. 120-й полк выбивал фашистов из механического цеха. Чтобы выкурить их, наши бойцы использовали ампулометы. В расположение противника полетели стеклянные шары-ампулы с зажигательной смесью. Ампулы разбивались о камни, зажигательная смесь вспыхивала и растекалась. Охваченные пламенем гитлеровцы выскакивали наружу и попадали под пули наших солдат.

Володя и Ашкир несли в батальон ящик таких ампул. Надо было преодолеть небольшой участок простреливаемого пространства, всего метров тридцать. Отдохнув немного, они бегом бросились вперед, и когда до ближайшего укрытия осталось каких-нибудь десять метров, Ашкир схватился за грудь. Почти одновременно с этим пули разбили в ящике несколько ампул, и они вспыхнули. Объятый пламенем Ашкир повалился на камни и потянул за собой ящик. Пытаясь оттолкнуть от Ашкира ящик, Володя дернул его за планку на себя. Планка оторвалась, и Володя упал. Вскочив, он сбросил с себя горящие рукавицы и устремился к Ашкиру. Попавшимся под руку железным прутом он отбросил от товарища ящик, затем, сорвав шинель, пытался потушить пламя, но это ему не удавалось. Шинель тоже загорелась, и пламя охватило Володины сапоги. Тут к нему подбежали двое бойцов и, оттащив в укрытие, сбили своими шапками огонь с его сапог. Так Володя потерял своего друга.

Когда я уже заканчивал работу над документами 39-й стрелковой дивизии, мое внимание привлекла коротенькая записка. В ней командир 120-го полка просил начальника тыла поставить на довольствие… лошадь.

…Шел декабрь 1942 года. Противника уже выдворили с завода, и наши части вели бой на рубеже железной дороги, проходившей по улице Северной. Готовясь к дальнейшему наступлению на школу № 5, из 120-го полка выслали разведку. Проводником был Володя. Путь лежал мимо развалин его родного дома. Проходя невдалеке, парнишка не вытерпел, подкрался к разрушенным стенам, заглянул внутрь двора и увидел лошадей. За домом, в лощинке, стояли пушки, около них копошились гитлеровцы. Обойдя их стороной, Володя с товарищами продолжили свой путь. Разведали позиции шестиствольных минометов и расположение второй линии обороны противника.

Повернули обратно. Проходя мимо своего дома, парнишка попросил товарищей задержаться на минутку. Он заглянул внутрь двора: кони стоят. В доме и рядом никого нет. У Володи мигом родилась мысль – увести лошадь. Волга стала, на лодках боеприпасы уже не увезешь, да и передний край ушел далеко от берега. Таскать ящики на себе тяжело. То ли дело лошаденка! Тем более она рядом.

Старший группы Михеев не соглашался с затеей Володи, потом уступил. Решил, что парнишка сам выведет лошадь и на длинном поводу поведет ее к овражку, что невдалеке. Остальных же лошадей отвяжет, чтобы создать впечатление, что они сами оторвались и вышли из стойла. На это время разведчики залягут перед оврагом и в случае надобности прикроют Володю огнем.

Так и сделали. Володя с лошадьми совсем было уже добрался до овражка, но один из фашистов заметил его и поднял стрельбу. Открыли огонь и наши разведчики. Фашист упал. У гитлеровцев началась суматоха. Взлетели ракеты, но Володя с лошадью и вся группа уже скрылись в овраге. Гитлеровцы продолжали пальбу, но преследовать смельчаков не решились.

За эти похождения Харченкову и Михееву крепко досталось от командования. Но лошадь оставили и стали возить на ней боеприпасы.

Незадолго до окончания боев в Сталинграде нашего юного воина направили в школу младших командиров. Мне хотелось бы сказать, что послали сына нашего полка, но это выражение будет неточным. Оно в последнее время часто встречается в воспоминаниях ветеранов о подвигах малышей, случайно захваченных событиями войны и оставшихся случайными спутниками полков. Нет, Володя не был таким. Он был частицей личного состава, был солдатом. Он мужал вместе с воинами в боях. Рос так, как это сказано в известном стихотворении Алексея Суркова «Защитник Сталинграда»:

Просто солдат, лейтенант, генерал– Рос он в страде боевой.Там, где в огне умирает металл.Он проходил живой.Сто изнурительных дней подрядОн защищал Сталинград.

…Прошло много лет. Уволенный из армии в запас, я вернулся жить в родной Сталинград. Тут меня потянуло к местам, где я воевал, – на завод «Красный Октябрь». Рабочие подняли его из руин. И когда наша страна подошла к знаменательному рубежу – ста миллионам тонн стали в год, заводу было предоставлено почетное право – выдать заключительную плавку.

Отмечая это событие, парторганизация предприятия пригласила меня на короткий митинг в мартеновском цехе. В красном уголке передо мной сидели и стояли сталевары, которым я рассказал о том, как их цех, подобно крепости, стоял на пути фашистов, стремившихся пробиться к Волге. Рассказал и о подвигах бойцов рабочего отряда краснооктябрьцев, влившихся в нашу дивизию.

Митинг окончился. Рабочие заторопились в цех. И тут из задних рядов ко мне подошел плотный, с румяным лицом, очень знакомый человек. Тревожно забилось сердце: кто же это?

– Узнаете? – спросил он.

«Володя?» – предположил я мысленно и потом уже воскликнул:

– Володя!..

Сначала, не в силах преодолеть волнение, молчим. Потом начали говорить, но слова застревали в горле. Туман застилал глаза. Поговорили немного. Володе надо было идти к печи. Наговорились уже потом, в семейном кругу. Он мне рассказал, что после окончания школы младших командиров снова вернулся в полк. Прошел с ним до Берлина. Дошел туда и его конь, захваченный им у фашистов в родном доме.

Закончив войну, старшина Владимир Никифорович Харченков служил еще несколько лет сверхсрочно. После демобилизации вернулся домой. Решил последовать примеру отца и пошел учиться на сталевара. Этой профессии он посвятил всю свою жизнь. Мне довелось видеть его в работе.

Стою, смотрю на жаркие печи, выстроившиеся вдоль огромного цеха. Любуюсь Владимиром Никифоровичем, и передо мной встает другая картина: грозных дней 1942 года. Вспомнились этот же цех и печи. Так же гудела земля, так же кругом выплескивалось пламя, только не из печей, а из стволов винтовок и пулеметов, из разрывающихся бомб и снарядов. Вспомнился юный Володя, волокущий сюда, в пекло, к этим печам, ящики с боеприпасами и сражающийся за этот цех.

Прошли годы. А этот человек, выбравший себе такую нелегкую, но почетную профессию, и сейчас на переднем крае трудового фронта.

Он и сейчас солдат. Такова уж она, рабочая гвардия!

Ныне Владимир Никифорович на пенсии. Он часто выступает перед школьниками, молодежью. Рассказывает им о своих боевых делах, воспитывает их в духе неугасимой любви к своей Родине-матери.

И мамы были с нами

В. В. Киселев, лейтенант в отставке

Ночью погрузились на баржу. Не слышно ни разговоров, ни возгласов: чувствуется напряжение сотен людей.

Сквозь застывшую вокруг нас темноту волнами прокатываются звуки то сплошного гула, то какого-то тяжелого обвала, а то вдруг оглушающего залпа орудий, бьющих где-то совсем близко.

Я вслушиваюсь в звуки с той стороны, смотрю на вспарывающие темень грозные сполохи за Волгой и пытаюсь представить, что ждет нас там, за рекой.

В городе идет бой. Слышны взрывы, очереди пулеметов, глухой слитный треск автоматов и отдельные винтовочные выстрелы. Разноцветные трассы перебегают по берегу, сыплются в воду, а кое-где достигают и нашей стороны…

Трапы убраны. Слышно, как загудела машина нашего буксира-баркаса. Нос баржи отваливает от причала, и она, развернувшись почти поперек течения, направляется в сторону пылающих на том берегу нефтяных баков.

Вверху гудит самолет, в ночном небе вспыхивают «фонари». Над нами шелестят снаряды, за кормой грохочут взрывы. Вслед за снарядами взрываются у левого борта мины, и вместе с брызгами воды в борт ударяют осколки. Осветительные ракеты, брошенные с самолета на маленьких парашютах, горят и над нами, и впереди нас. Фашисты в свете ракет заметили нашу баржу, и их снаряды и мины ложатся возле нас. С крутого правого берега по наклонной траектории спускается к барже огненная строчка пулеметной очереди.

Но берег все ближе. Он уже защищает нас от прицельного огня.

– Лейтенант Постников! – слышу голос командира батареи. – Подойдите сюда.

Юрий идет на правый борт. Я вижу силуэты командира батареи, политрука и подходящего к ним лейтенанта. О чем-то переговорив, командир батареи направляется к носу, политрук остается на месте, а лейтенант возвращается к нам.