Енисейский сплав

Рухнул и последний довод.

– Хорошо, как же ты будешь заниматься музыкой? Бабушкина комната – маленькая.

Ильдар вопросительно посмотрел на мать. Он уже и забыл, когда последний раз подходил к инструменту. С окончанием школы закончились и занятия по классу фортепиано. Большая коробка с нотами давно разместилась в антресоли.

Ания Хафизовна прочитала этот взгляд и, махнув рукой, перестала настаивать. Тяжеленный «Красный Октябрь», словно неповоротливый линкор, медленно перетащили в соседнюю комнату.

Вместе с перестановкой было решено «освежить» и местами подремонтировать мебель. Под это был нанят бывший краснодеревщик дядя Миша. Рассказывали, что когда-то он делал мебель по заказам московских партийных вождей. Но, подобно персонажу Лескова, советский «Левша» не просто любил выпить, но и уходил в запой, срывая намеченные планы руководства спецфабрики. У кого-то из начальников «лопнуло» терпение – и дядю Мишу «попёрли» из закрытой артели.

Тем не менее мастер знал себе цену, всем заявлял, что мастерство – не пропьёшь, и менее чем за «трешку» услуги не выполнял. Он грамотно выправил провисшие двери платяного шкафа и даже покрыл мебельным лаком проступившие на нём царапины. По-новому стал выглядеть потёртый на углах сервант, в котором размещалась одна из реликвий дома – сервиз Императорского фарфорового завода.

Даже диван с выцветшими подушками получил свою толику внимания. Дядя Миша заменил подлокотники и перетянул его обивку.

А сам телевизор установили на старый массивный комод из тёмного дерева с прочными изогнутыми ножками и широкой крышкой, идеально подходившей по размерам.

Доставленный прямо с московского завода, телевизор стал главной семейной достопримечательностью, перевернув привычный мир ощущений, наполнив комнату всеми цветами радуги. Благо, что с 1977 года стали цветными все передачи Центрального телевидения.

…Молодой человек прибавил звук, всматриваясь в экран. Картинка замерла на праздничной трибуне с золотым гербом Советского Союза и почётном президиуме в привычные для съездов три ряда.

Брежнев, Косыгин, Суслов, Кириленко, Гришин, Устинов, Андропов – всё Политбюро ЦК КПСС сидело в первом ряду за широким, затянутым зелёным сукном, столом. Далее находились кандидаты в члены Политбюро, секретари ЦК, министры союзного правительства. Значимость происходящего была подчеркнута скульптурной композицией, которую, без каких-либо оговорок, можно было назвать мемориальным монументом, воздвигнутым в глубине, за спинами сидящих. Из огромного пьедестала, стилизованного под белый гранит, вырастала колонна, на вершину которой вознёсся бюст вождя мирового пролетариата с развёрнутым за ним кумачом.

Но это был не съезд, и даже не пленум. На преисполненной величия сцене, по обе стороны от знамени Страны Советов в воздухе парили две гигантские даты: «1918» и «1978».

В пятничный октябрьский вечер на всю страну из Кремлёвского Дворца съездов шла праздничная трансляция. Комсомол отмечал свое 60-летие.

– Дорогие товарищи! Участников торжественного заседания пришли приветствовать юные пионеры, – объявил первый секретарь ЦК ВЛКСМ Борис Пастухов.

Горнисты с красными пилотками, в алых костюмах, подпоясанных белыми ремнями, с перекинутыми аксельбантами двинулись из-за кулис к трибуне. Как святыню несли они длинные горны с широченными вымпелами, украшенными золотыми кистями. Священность символа пионерии должны были подчеркнуть надетые белые перчатки-краги.

Ильдар поймал себя на крамольной мысли, что перчатки горнистов почему-то удивительно были похожи на краги инспекторов ГАИ.

Ступенькой ниже, параллельным курсом с горнистами, маршировали юные барабанщицы – тоже в красных пилотках. У каждой девочки из-под головного убора букетами вспыхивали два ярких воздушных белых банта.

Видимо, для контраста, барабанщиц одели в желтые костюмы с алеющими на груди красными галстуками, подпоясав наряд всё теми же белыми ремнями с золотыми пряжками. Единение с горнистами также подчёркивали уже знакомые белые перчатки с широкими рукавами. Ещё один символ – барабанные палочки взмывали от бедра высоко к плечу и с той же ритмичностью отбрасывались обратно к ноге.

Под бравурные аккорды зовущей на подвиги песни зал поднялся с кресел.

– Есть у нас, у советских ребят,Точный компас, ведущий сквозь годы, —Это верность мечте и стране ОктябряВерность партии, верность народу.

Почти синхронно с окончанием куплета раскрылись все двери главного зала страны и с разных сторон, словно ручьи, заполняя проходы, хлынули по направлению к сцене десятки пионеров в белых рубашках.

Одновременно перед президиумом выстроились пятнадцать пар мальчишек и девчонок, одетых в национальные костюмы союзных республик с повязанными поверх пионерскими галстуками. У них была непростая и, в прямом смысле, нелёгкая задача. Каждая пара старательно держала перед собой огромную книгу-адрес «60-летию ВЛКСМ», на обложке которой была отображена либо карта республики, либо вышиты узоры, демонстрирующие национальный колорит родного края.

Самые достойные и, соответственно, гордые от возложенной на них миссии, шесть подростков с сияющими от счастья глазами встали за трибуной.

– По всем городам и тысячам сёлГалстуков алых цветенье, —

начала девочка, с чувством и расстановкой выговаривая строки, потрясая бантами с каждым кивком головы.

– Салют тебе, родной комсомол,В день твоего рождения! —

вскинули руки, стоящие на трибуне.

Прерываемые аплодисментами, достойнейшие пионеры продолжали поэтический апофеоз.

– Какое счастье быть с тобою рядом.Вслед за тобой в грядущее шагать.Спасибо, комсомол – бессменный наш вожатый —За то, что учишь жить, работать, побеждать!

Наконец, после произнесенных бодрых речёвок для мальчиков и девочек, наряженных в национальные костюмы, наступил долгожданный момент – рапорты-фолианты пионеров всех республик страны выложили на зелёное сукно перед членами Политбюро.

– Так почему ты здесь, а не там – в зале? – вошедшая в комнату мать пристально смотрела на сына.

Вопрос был не праздный. Ещё на третьем курсе Ильдара ввели в состав институтского совета научно-исследовательских работ студентов. Следующим по значимости был комитет комсомола всего Московского энергетического института. Конечно, Ильдар хотел подняться на новую ступень. Это открывало совершенно иные возможности для будущей карьеры. И подвижки в этом направлении были.

Месяц назад Ильдар сообщил матери, что его внесли в список делегации от института для участия в торжественном заседании в Кремле. Ания Хафизовна радостно всплеснула руками. Ильдар тоже не скрывал эмоций. Под предстоящее событие была куплена новая рубашка. Но потом что-то пошло не так.

– Разнарядку сократили. Посмотри сама. В партере, где больше всего мест, сидит партийная номенклатура. А комсомольцев загнали на балконы, – показал на телевизор Ильдар.

– Почему же ты сразу не сказал? Мы бы обратились к Фёдору Ивановичу, – настаивала Ания Хафизовна.

Задумавшись, Ильдар посмотрел на мать. Да, парторг Академии Генерального штаба, пожалуй, мог бы позвонить кому надо и решить вопрос. Да только зачем ему это делать? Уж сколько лет длятся их отношения, но не припомню такого случая, чтобы мамин «друг» брал на себя сколько-нибудь серьёзные обязательства.

– Мама, он ничего не будет делать. Пойми это наконец. Кто я ему, сын? – начал раздражаться Ильдар.

– Как ты можешь так говорить? Фёдор Иванович – хороший человек. Он не может сейчас развестись. Ты знаешь, у его жены тяжёлая неизлечимая болезнь. Но как только это случится, как только он станет свободен, мы оформим отношения, и я перееду к нему. Вся наша квартира останется в твоем распоряжении.

Ильдар не стал спорить. Эти планы на будущее, в котором не надо было пересчитывать рубли, в ожидании стипендии или маминой зарплаты, не придётся тесниться в маленькой двухкомнатной квартире, и мать наконец-то обретет свое женское счастье – он слышал не первый год. По сути, мечтая, строя планы на другую, радостную жизнь, Ания Хафизовна хотела уйти от прежней судьбы, где не нашлось места счастью, а была лишь война и заботы о воспитании сына.

…Сама дата ее рождения – 22 июня 1923 года, предопределила для девочки фатальный ход событий. Школу закончила в 1941 году. В то самое роковое воскресенье на её день рождения собрался весь класс. С трудом разместились за столом, выпросив у соседей стулья, приготовились поздравлять новорожденную – и вдруг репродуктор оборвал музыкальную трансляцию. Народный комиссар иностранных дел СССР Вячеслав Молотов объявил на всю страну:

– Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории.

Девчонки оторопели, а мальчишки-одноклассники радостно переглянулись.

– Через две недели будем в Берлине! – потирая руки, воскликнул Серёжка Фокин.

После этих слов ребята выскочили из-за стола и помчались в военкомат.

Ания на фронт не стремилась. Да и какой там фронт. Двух старших братьев призвали в армию. Надо было заботиться о младших и помогать родной сестре, только что родившей сына. И она пошла на работу в Центральный телеграф – там было лучшее обеспечение по карточкам.

В конце ноября 1941 года девушку призвали и отправили на фронт, который грохотал на подступах к столице. Чтобы не было никаких сомнений, военком, вручая повестку, сопроводил словами:

– Ваше уклонение будет караться по законам военного времени.

В отличие от одноклассников, большинство из которых погибло в первый год войны, девушке повезло. Она встретила победу в Берлине.

На этом жизненная удача закончилась. Потенциальных женихов поубивала война. Попытки найти личное счастье натыкались на домостроевский уклад её родителей:

– Мужем должен быть только татарин.

Наконец, таковой нашёлся. Он был моложе её на 8 лет, работал в вагоне-ресторане, любил приложиться к бутылке и мотался по городам Советского Союза «без царя в голове». После рождения Ильдара у его папаши терпения хватило ровно на полгода, после чего он бросил жену и грудного ребёнка.

Ильдар достаточно рано понял, что его жизненный путь не станет прогулкой по розарию. Школа на Арбате встретила первоклассника снобизмом и национальным вопросом. Когда на первом уроке дошли до его имени, несколько человек рассмеялись, зажимая рты. Мария Сергеевна тоже улыбнулась, отложила в сторону журнал и снисходительно добавила:

– Ну, не надо смеяться. Давайте будем называть тебя Ильей.

Дома Ильдар проревел весь вечер.

– Почему меня не назвали Сашей или Серёжей?

– А ты знаешь, что у тебя особенное имя? – успокаивала мама.

– Не-е-ет.

– Оно означает «вождь» или «главный». Это слово пришло из сказочной страны Персии.

– А это где?

– На востоке. Спи. Я потом тебе расскажу.

Ания Хафизовна была женщиной волевой и решительной. Эти черты характера сформировались и закалились на фронте. Она знала, как поступить. Будучи старшим преподавателем английского языка в Военной академии Генерального штаба Вооружённых сил СССР, Ания доложила о случившемся заведующему кафедрой. Тот счел поступок учительницы возмутительным и накатал рапорт в политотдел.

Через два дня в кабинет директора арбатской школы вошел порученец начальника академии генерала армии Владимира Иванова. Полковник задал только один вопрос:

– Почему в стенах школы пропагандируются шовинистические идеи, чуждые политике партии в многонациональном Советском Союзе?

Директору вызвали «скорую», училка отправилась искать новую школу, а Ильдару вплоть до 5-го класса ставили исключительно оценки «4» и «5».

В отсутствие отца авторитетом для Ильдара стал его дед. Прожил он не долго, но успел растолковать подростку, что полагаться в этой жизни придётся только на себя.

– Добивайся всего сам. Трудностей, неприятностей будет много. Но бояться не надо. Держись, словно у тебя внутри железный прут, – наставлял он внука.

Со временем эти нехитрые уроки стали жизненным кредо Ильдара. Хотя и жизнь внесла свои коррективы, заставляя его внимательно относиться к окружающим обстоятельствам, руководствоваться разумом и, при необходимости, подстраиваться под ситуацию.

Ильдар любил свою мать. Став взрослым, он понял, каких усилий стоило матери поднимать его в одиночку. Как она хваталась за дополнительную работу, переводя тексты, барабаня вечерами на пишущей машинке, чтобы оплатить его занятия в музыкальной школе или купить новый костюм.

Несмотря на её сложный и жесткий характер, сын уважал мать. И не только потому, что это был один из неписаных канонов, который с малых лет закладывался в татарских семьях. Он ценил её за трудолюбие и упорство. В то же время не хотел повторить судьбу своей матери – жить от зарплаты до зарплаты без лишних непозволительных расходов.

Да и этот призрачный план – оставить ему квартиру – вызывал у молодого человека двоякое чувство. Большую половину своей жизни Ильдар ютился с мамой в коммуналке. Сталкиваться с соседями в коридоре, караулить освобождающуюся ванную комнату радости не доставляло, но стало привычным бытом. Поэтому, когда в результате немыслимого хитрого обмена им удалось съехаться с бабушкой и переселиться в малогабаритную двухкомнатную квартиру на Стрелецкой улице – это казалось счастьем. Даже не пугала теснота и неудобства проживания трех взрослых человек.

По прошествии нескольких лет бабушка умерла от старости. Остались они вдвоем. Теперь у каждого была своя комната. Теснота отступила. Но никуда не делись особенности района, куда их забросила судьба.

Уже само название улицы подсказывало, что здесь в XVII веке была одна из стрелецких слободок, где, в частности, находился Бутырский стрелецкий полк. В историю он вошёл как первый полк, вставший на сторону Петра I во время мятежного Стрелецкого бунта 1698 года. Верность царю не была забыта и за служивыми сохранили дворовые места и хозяйства, освобождённые от пошлины. Оставившие службу стрельцы становились торговцами или ремесленниками – кузнецами, сапожниками, лавочниками, создавая особый мир Бутырской слободы.

Со временем появились одно-двухэтажные домики, вокруг которых зашумели фруктовые сады. Сложилась своеобразная атмосфера московских окраин, где с соседней улицы раздавался стук кузнечного молотка, доносилось мычание коровы или крик петуха, взлетевшего на ограду. По переулку, мощённому булыжником, проносился с грохотом экипаж, но через несколько мгновений всё возвращалось к умиротворенному ритму, запахам свежеиспечённого хлеба и пению птиц.

Будни великих строек разрушили до основания этот патриархальный мирок. Индустриализация, охватившая страну, не забыла и про столицу. В Бутырской слободе возвели цеха комбината твёрдых сплавов, московского завода алюминиевых изделий, построили для нужд трудящихся мебельную фабрику «Москва». Загудели паровозы, зашумели составы на построенной рядом окружной железной дороге.

Поэтому Ильдара совсем не радовала перспектива прожить остаток лет среди промышленного гула, к которому периодически добавлялся чёрный дым, поднимающийся по ночам из трубы мебельной фабрики. Была у них такая привычка – сжигать в печи покрытые лаком отходы, по каким-то причинам не ставшие столами, стульями.

Естественное желание изменить свою жизнь, окружающий его мир не давало покоя молодому человеку, будоражило сознание. Однако покупка кооператива в приличном районе требовала серьёзной суммы, которой у Ильдара пока что не было.

…Ания Хафизовна села за стол и с сожалением посмотрела на сына. Потом вздохнула и сказала уже твёрдым голосом:

– Жалко, конечно… Но рубашку всё равно надо было покупать.

– Мам, ты не расстраивайся. Посмотри на них. Тот же президиум, те же люди. Ничего же не меняется. Было бы здоровье, а съезды ещё будут, – успокаивающе сказал Ильдар.

Болезненная тема осталась позади. А счастливые пионеры Страны Советов перешли к здравице Генерального секретаря ЦК КПСС, не торопясь и тщательно выговаривая слова, переходя с высокопарной прозы на стихотворные рулады.

– Дорогой Леонид Ильич! Пионеры, все ребята нашей страны горячо и нежно любят Вас – большого, доброго друга советских детей!

До сей поры сидевший безучастно, Брежнев прислушался и надел наушники.

– У Вас секунды лишней нет —Известно это детям.Тревожит вас судьба людейНа всей большой планете, —

проявляли политическую подкованность стоящие на трибуне молодые декламаторы.

– Вам желаем быть здоровымИ беречь себя чуть-чуть,Чтоб могла к победам новымНаша Родина шагнуть.

С последним пассажем потеплели лица партийных функционеров, сидящих в первых рядах партера. Зал взорвался аплодисментами, за которыми последовала финальная скрипичная сюита.

– Вот видишь, я же говорил, что всё в конечном счете сведётся к крепкому здоровью вождя, – обратился Ильдар к матери.

Они оба рассмеялись и пошли пить чай.

Глава 3. Любовный водоворот

Вестибюль первого этажа Московского энергетического института напоминал муравейник. Во время наступившего обеденного перерыва большая часть студентов торопилась покинуть главный учебный корпус и разбежаться по столовкам, успеть заглянуть в новую научно-техническую библиотеку или отправиться в рядом стоящий лабораторный корпус, который студенты прозвали «Бастилией».

Красноказарменная улица, рассекающая стрелой старинный район Лефортово, нанизала на свою трамвайно-троллейбусную нить несколько институтов. Но только МЭИ мог похвастаться уникальностью «Бастилии» – зданием, выразительным по внешнему виду и удивительным по содержанию.

Построенное в 1932 году, оно и впрямь напоминало крепость. Сохранившийся яркий памятник советского авангарда представлял собой восьмиэтажную массивную башню с круглыми окнами-иллюминаторами, расставленными в виде спирали, опоясывающей цилиндр с классическими геометрическими пропорциями. Такое расположение окон объяснялось не прихотью авторов проекта, а их нетрадиционным решением подъёма студентов и преподавателей с этажа на этаж.

Архитектурная изюминка «Бастилии» состояла в том, что вместо привычных лестниц с первого до последнего этажа тянулся широкий пандус, имеющий форму изогнутой подковы. Тем самым каждый из поднимающихся на тот или иной этаж двигался размеренно и даже степенно. Так как лабораторные занятия требовали от студентов сосредоточенности и не терпели суеты, то в неторопливом подъёме по пандусу имелся глубокий смысл. А поскольку вместо традиционной крыши было установлено большое прозрачное окно, то поднимающиеся студенты «тянулись» к свету – вне зависимости от желаний.

Впрочем, можно было подняться и на лифтах, которые были ещё одной «фишкой» оригинального здания. Две параллельные «ленты», составленные из кабинок без дверей, двигались непрерывно, без остановок – словно вертикальные эскалаторы – одна вверх, и рядом другая – вниз. Это было прикольно – успеть зайти в движущуюся кабину и также успеть выйти на нужном этаже.

Родиной изобретения таких лифтов была Великобритания. В XIX веке они появились сначала в Ливерпуле, а затем уже и в Лондоне: поначалу в Главном почтовом отделении столицы, и позднее – в высотных офисных зданиях. Затем идею переняли немцы. И, наконец, после Гамбурга и Штутгарта, оригинальные лифты «добрались» до Москвы, где были установлены лишь в нескольких организациях. Ими оказались здания Центросоюза, Министерства сельского хозяйства, Московского энергетического института и Военной академии Генерального штаба Вооружённых сил СССР имени К. Е. Ворошилова.

Лифты именовались «патерностерами». Если бы студенты МЭИ изучали латынь, то могли бы сопровождать каждое вознесение обращением к Всевышнему, поскольку изречение Pater noster было литургическим. С этих слов начиналась «Молитва Господня» и переводились они как «Отче наш». Но посетители Бастилии были убеждёнными атеистами, поскольку изучали марксистско-ленинскую философию и рассматривали патерностеры как веселую забаву или аттракцион.

Время от времени кто-нибудь из студентов «забывал» выйти из лифта на последнем восьмом этаже. Кабинка увозила его в темноту, там она на какое-то время замирала, затем перемещалась на параллельную «обойму» и… начинала движение – обратно вниз. На восьмом этаже экспериментатора уже поджидал лифтер, который в доступной форме и понятных для студента выражениях высказывал ему всё, что о нём думает.

…Ильдар привычно прошёл через толпу, скопившуюся у колонн главного учебного корпуса. Прямо перед входом энергично спорили двое молодых людей, перемежая славянскую речь русскими словами.

«Поляки?..» – подумал Ильдар.

Он прислушался к разговору. Похоже, первокурсники. Спорят, в какую сторону идти к Дому культуры МЭИ. Надо помочь. Он подошёл и поздоровался. Бурная дискуссия разом затихла, и взгляды спорящих обратились к Ильдару.

– Ребята, вам нужен Энергетический проезд. Здесь рядом. Это за углом, – показал он рукой.

Молодые люди радостно закивали головами. Один из них благодарно хлопнул Ильдара по плечу.

Вообще-то студентам радиотехнического факультета запрещалось общаться с иностранцами. Министерство обороны было заинтересовано в подготовке специалистов по радиотехническим военным специальностям и, начиная с первого курса, приплачивало студентам по 15 рублей сверх положенной стипендии. Факультет негласно считался закрытым к поступлению для ряда граждан. Это не афишировалось, но когда абитуриент подавал документы на поступление, то в обязательном порядке заполнял анкету – «личный листок», в котором фигурировала пятая графа. Если юноша был еврейской национальности, то его отсеивали до вступительных экзаменов – на медицинской комиссии.

Объяснялось всё просто. С третьего курса у студентов радиофака начинались занятия на военной кафедре, где изучалась спецтехника с грифом «секретно». Именно тогда с них брали подписку об исключении нежелательных контактов с иностранцами.

Как можно было на практике выполнить этот запрет – оставалось загадкой. То есть наказ избегать встреч с американскими шпионами вопросов не вызывал. Но среди 25 тысяч студентов энергетического института была большая группа обучающихся, которые прибыли из стран народной демократии или Ближнего Востока. Там ощущалась острая нужда в подготовке специалистов в областях энергетики, энергомашиностроения, электромеханики, автоматики и вычислительной техники. Наконец, когда в 1976 году в МЭИ создали десятый факультет – энергофизический, на котором готовили инженеров по криогенной технике, обслуживанию атомных электрических станций, поток абитуриентов из заграницы заметно вырос.

Студенты радиотехнического факультета находились на особом положении, но избежать встреч со своими иностранными сверстниками не представлялось никакой возможности. В перерывах между лекциями обедали в одних столовых, сидели рядом в читальных залах библиотеки, пересекались на дискотеках во Дворце культуры или на стадионе «Энергия».

…До начала лекции оставалось полчаса. Ильдар направился в фойе второго этажа. Поднимаясь по широкой мраморной лестнице, он услышал звуки рок-н-ролла. На экранах телевизоров, подвешенных к потолку, «зажигала» Сьюзи Кватро, выступая на одном из концертов, состоявшихся в ходе турне по Австралии. Американская «героиня в кожанке» с электрогитарой в руках собрала в фойе толпу студентов, забывших о своих планах на обеденный перерыв.

«Ох, и влетит им когда-нибудь», – подумал Ильдар. Он знал, что порой его друзья – старшекурсники с радиофака, работавшие в телецентре МЭИ, в перерывах между лекциями откровенно хулиганили. Вместо тематических программ, рекомендованных к показу по институтским телевизорам, они запускали ролики, записанные с западных телеканалов.

– Привет, Ильдар, – прорвался сквозь музыку знакомый голос.

Молодой человек осмотрелся и встретился глазами с Юлей. Это была девушка, с которой встречался его друг Андрей Малиновский. Их отношения длились уже пару лет. Они часто бывали вместе на различных вечеринках. Мама Юли всячески поощряла эту дружбу. Занимая высокий пост в Министерстве культуры, она доставала для молодых людей пропуска на закрытые кинопросмотры, не забывая при этом облагодетельствовать Ильдара и других товарищей Андрея.

По мнению друзей и знакомых, наблюдавших, как развиваются отношения между молодыми людьми, Юля, что называется, втюрилась в рослого красавца, классно играющего на гитаре, и строила самые серьёзные планы. И, как следствие, – очень ревностно относилась к гулянкам потенциального жениха без её участия.

Что касается самого Андрея, которого друзья прозвали «Малиной», то Юля ему нравилась, и он даже испытывал некие обязательства перед ней. Летом отказался поехать с Ильдаром в Пицунду.