Енисейский сплав

Равиль Зарипов

Енисейский сплав

© Зарипов Р. Б., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Часть первая

Глава 1. Через пороги в неведомый край

С каждым поворотом реки навязанное решение – отправиться на заработки в сибирскую глушь – все больше тревожило Ильдара. С тех пор как отплыли от Красноярска, прошло шесть часов, а московскому студенту они показались вечностью.

Пароход «Валерий Чкалов» неторопливо преодолевал повороты, обходя буруны и пороги на фарватере своенравного Енисея. Рейс до Дудинки кажется нескончаемым. Но пассажиры не ропщут. Они – не туристы, они – счастливчики, стоявшие в ночных караулах у билетных касс. Не тяга к путешествиям, не желание окунуться в енисейские туманы и надышаться запахом тайги собрали их на этом теплоходе.

Водный тракт – единственная возможность вернуться домой с «материка», как здесь называли остальную Россию, или из Красноярска, куда пришлось отправиться по делам или к врачу. Только водным путем могли добраться до северных мест жители многих сел и посёлков, деревень и городов таёжного края, ибо автомобильная дорога из Красноярска, именуемая «Енисейским трактом», заканчивалась в Енисейске. Далее, для тех, кто готов был рисковать, пробираясь на север сухопутным путём через тайгу, оставался зимник до Ворогово. Смельчаки, выбравшие «дорогу жизни», порой пропадали. Искать их среди сугробов и ям, в тёмной, мрачной тайге, освещаемой лишь светом фар, – желающих не находилось. А добираться по зимнику летом можно было разве что на подготовленном вездеходе.

Два теплохода-близнеца «Валерий Чкалов» и «Александр Матросов», построенные в 1954 году в Германии, словно две электрички, уже четверть века курсировали по Енисею между столицей края и Дудинкой, накручивая лопастями винтов почти две тысячи вёрст в каждую сторону. Они брали на борт, подхватывали по пути пассажиров с их нехитрым скарбом и, конечно, коммерсантов с тяжеленными грузами, щедро проплаченными и заряженными неуёмным желанием подзаработать в глухих северных местах.

Два парохода связывали незримой нитью живущих на великой, загадочной и грозной реке. Давали возможность людям выйти за пределы маленького обозначенного мира и попробовать изменить судьбу: отправиться на заработки в Ярцево на самый крупный в Союзе леспромхоз или в посёлок Бор, чтобы зафрахтоваться в геолого-разведочную экспедицию по неизведанным местам Подкаменной Тунгуски. Для тех, кто хотел жизни бесшабашной, – добраться до порта в Игарке, где за короткую летнюю навигацию обрабатывалось почти полторы сотни морских судов.

…Молодой человек с тёмно-каштановыми волосами, одетый в штормовку и чёрные брюки, стоял возле шлюпок и всматривался в берега, застывшие в своем однообразии. Часы, проведённые на теплоходе, Ильдару показались вечностью, растянутой на мелкие островки, прибрежные камыши, утлые лодки с рыбаками и появляющиеся время от времени деревеньки на левом берегу Енисея. А до Енисейска было плыть и плыть.

То, что жизнь тяготела к левому пологому берегу, было неудивительно. Здесь находились сельскохозяйственные районы края. На этой же стороне реки, где-то в глубине, тянулась дорога на север.

Енисей представлял собой природную границу между Западной и Восточной Сибирью. На этих деревеньках заканчивалась великая Западно-Сибирская равнина. А правобережье было холмистым. Отсюда начиналось царство горной тайги с её Енисейским кряжем.

«Знать бы, что меня ждёт за далёкой чертой. Там, за горизонтом, там за горизонтом», – крутился в голове шлягер «Самоцветов». Чтобы разогнать тревожные мысли, Ильдар решил в который раз пройтись по палубам «Чкалова».

Проходы для прогулок вдоль борта были открыты. Большинство пассажиров отправилось по каютам. Но достаточно было беглого взгляда, чтобы понять – к поездке на север, в родные края, они подготовились основательно. Закутки под трапами и свободные места на всех трех палубах теплохода были заставлены коробками, тюками и бочонками. С кормы доносилось покрякивание. Находившиеся в клетках гуси, увидев Ильдара, радостно загоготали.

На опустевшей шлюпочной палубе просматривался явно коммерческий груз. На поддонах стояли ящики, в основном с фруктами. Рядом громоздились несколько коробок одинакового размера. Через разорванную упаковку проглядывала ручка мебельной стенки.

– Сам-то откуда? – раздался хрипловатый голос из-за спины. Мужчина в поношенном кителе и развёрнутой на груди тельняшке добродушно улыбался, напрашиваясь в компанию.

Вздрогнув от неожиданности, Ильдар не сразу ответил:

– Из Москвы.

– Издалёка. Я смотрю, маесся. Не тужи, до Енисейска ещё десять часов ходу.

– А вы откуда про Енисейск знаете?

– Дак я же боцман. Вот и знаю.

Словоохотливый мужчина протянул руку, представившись Николаем. Он явно искал собеседника и пригласил перекусить. Ильдар рассмеялся. От сделанного предложения «засосало под ложечкой».

– Так ресторан ведь закрыт. Перерыв.

– Ну, не для нас же, – улыбнулся в ответ Николай.

Коридор шлюпочной палубы, ведущий к ресторану, был шикарно отделан. Чисто музей на плаву. Стены обшили лакированными панелями из натурального тёмного дерева. Так же элегантно смотрелись деревянные двери кают люкс и первого класса. На случай качки к панелям прикрепили поручни из латуни с дымчатым серым покрытием. Плотная узорчатая ковровая дорожка скрадывала каждый шаг.

– Ну-ко, тезка, сообрази нам чё-нибудь. Но немного. А то порог скоро. И закусить, – обратился боцман к метрдотелю в белом пиджаке.

– Сделаем, Николай Устиныч. Присаживайтесь за столик по правому борту.

Уютно расположившись на широком стуле с голубой матерчатой обивкой, боцман расстегнул китель, отодвинул спадающую волнами штору и посмотрел на открывшуюся панораму.

– Щас Предивинск проходить будем. Аккурат с нашей стороны посёлок будет. Красивое место.

– На правом берегу? Там же горы.

– Он и стоит на горе. А за ним сразу же тайга. Для лесорубов его построили. Круглый год деревья валят. Да ещё зимой баржи строят, шо б за лето весь лес вывезти. Ходют – мохнорылые, прям лешие с бородами… Шо они, шо приисковые… чистые варнаки…

Боцман на судне – человек важный. По сути, непосредственный начальник палубной команды. И он, в том числе, определяет – найдётся на судне место для груза или нет. Метрдотель это понимал и взялся сам обслуживать исключительных гостей.

На столике появился небольшой графинчик, по бокам которого покатилась холодная «слеза», и гранёные рюмки-лафитники на ножке, по внешнему виду ждавшие своего часа в холодильнике. С подноса перекочевали маринованные грибочки, буженина, отварная картошечка, приправленная маслом и посыпанная ломтиками лука, и даже тонко нарезанное сало с чесноком. В середину закусочного натюрморта поставили тарелку с тугунком – сибирской селёдкой.

Последнее блюдо явно порадовало боцмана. Он одобрительно кивнул метрдотелю и потирая руки произнёс:

– Перводело тугунка попробуй, а потом всяко-разно. Да… В наших краях, почитай, у кажного местечка своя история. И люди – особенные. Вспомни-ко «Угрюм-реку». Здесь дед Данило разбойничал. Здесь они золотишко добывали. И поныне драги по речкам ползают. Кстати, ты от Енисейска до прииска как думаш добираться? – подцепляя грибочек, поинтересовался Николай.

– А я ни на какой прииск не еду. В Енисейске остаюсь.

– Во как! Мы в конце июня, как навигация началась, взяли в Енисейск большую группу геологов. Они сбирались оттуда водить экспедицию по всему району. Ето почитай 300 верст в глубь тайги. Сказывают, на будушшый год откроют Северо-Енисейский прииск, аккурат под Олимпиаду. Дак я подумал, ты догоняшь своих.

– Да нет… Какой из меня старатель, да ещё геолог. Я на радиоинженера в институте учусь. Один год остался, – отмахнулся Ильдар.

Пока Николай наполнял рюмки, он решил перехватить инициативу разговора.

– Груза у вас на пароходе много. Даже гуси есть.

– Дак ведь когда местные выбираются на «материк», то закупаются под завязку. С нашей помощью забрасывают в свои места продукты, горючее. Зимы на Севере долгие. Вот и готовятся. В прошлую навигацию даже «Жигули» шестой модели в Игарку перевезли. Новёхонькие, прямо «в целофане». Уж больно уговористый пассажир попался, хорошо заплатил. А гуси, мимо которых ты ходил, в Туруханске сойдут.

– Я заметил, у вас на шкафуте груз где-то закреплён, а где-то нет.

У боцмана вытянулось лицо. Он явно не ожидал от студента такого поворота в морскую тематику. Николай выругался и опрокинул лафитник в широко раскрытое горло.

Ильдар явственно прочитал в глазах собеседника вопрос: «А ты часом не ревизор?» Поняв свою ошибку, молодой человек пояснил:

– Николай Устиныч, да вы не обижайтесь. Я в Москве четыре года занимался в клубе юных моряков. Хотел судоводителем стать. А сейчас попросту сумничал, хотя не моё это дело.

– Ну, удивил ты меня, паря.

Закипевшая было беседа успокоилась. Разговор пошёл о Москве, готовившейся к олимпийским играм.

Перекус уже перевалил на второй час, когда в ресторан вошёл человек в синей матросской куртке и сообщил:

– Николай Устиныч, через 20 минут контрольный пункт Порог. Вас старпом кличет.

– Иду. Приходи на бак, зрелишше я тебе обещаю, – обратился он к Ильдару.

Через десять минут по судовой трансляции раздалось сообщение:

– Внимание пассажиров. Теплоход «Валерий Чкалов» подходит к Казачинскому порогу – самому трудному для судоходства участку. Команде – по местам стоять!

Погружённое в спячку нутро теплохода ожило. Пассажиры разом высыпали на палубы. Капитан, старпом, вахтенный помощник с рулевым собрались в рубке, готовясь к предстоящим манёврам теплохода.

Боцман встал у якорной лебедки, два матроса выдвинулись впередсмотрящими, заняв места по правому и левому бортам. Хоть Ильдару и разрешили присутствовать на баке, но он предпочёл не высовываться и встал за спиной Николая. Все замерли в ожидании.

…Расположенный на среднем участке Енисея, в 230 километрах ниже Красноярска, знаменитый порог состоял из двух перекатов, Верхнего и Нижнего сливов.

– Как с деревенькой поравняемся, тут Казачинский и начнётся, – возбуждённо и немного радостно сказал Николай. В ответ Ильдар понимающе кивнул.

И действительно, вытянувшаяся «указкой» вдоль берега деревенька с нехитрым названием Порог словно специально была направлена своей единственной улицей на место, считающееся у речников самым труднопроходимым на Енисее. Тут река изгибалась, устремляя навстречу друг другу противоположные берега.

Началось сужение Енисея. Быстро и заметно для глаз ускорилось течение. Пароход устремился в «горлышко» шириною триста метров, образованное широкой отмелью, за которой вытянулись скальные выступы Енисейского кряжа, подпирающего могучую реку.

Практически сразу же, не дожидаясь, когда лайнер поравняется с крайним домом, начался первый перекат Казачинского порога. Он, словно подвыпивший гуляка, выписал на воде латинскую букву «S», развалился грудой скалистых подводных камней и плит, заняв большую часть русла реки. На протяжении семи километров для судов и барж остался узкий извилистый проход с почти четырёхметровым перепадом воды – от переката до переката.

Вокруг набирающего скорость парохода вспенились буруны, запрыгали на волнах красные бакена, обозначающие фарватер под левым берегом.

– Вперёд смотри-ко. Видишь, аккурат через четыре километра – скала. «Орёл» называется. Так её старые капитаны прозвали. На скале створы поставили. По ним и пойдём, – протянул Ильдару бинокль Николай Устиныч.

Присмотревшись, Ильдар увидел на каменном утёсе два навигационных треугольных знака с четко выделенной вертикальной полосой – от вершины треугольника к его основанию. Один знак располагался впереди и ниже по откосу скалы, другой – позади и выше. Вспомнив уроки судовождения в клубе юных моряков, Ильдар наблюдал, как капитан «Валерия Чкалова» аккуратно выводил судно на осевую линию фарватера – так, чтобы чёрные вертикальные полосы на створных знаках слились в одну сплошную линию.

Боцман не случайно упомянул старых капитанов, для которых Казачинский порог был сродни то ли с разбойничьей удалью, когда на карту была поставлена жизнь, то ли с резкими полётами вольных птиц. Так и родились, благодаря капитанам, на каждом участке этого отрезка реки свои звучные названия. Например, Верхний слив именовался Соколом, поскольку был узкий и быстрый, как эта хищная птица. Нижний слив был широким и мощным, как сам орёл. С годами «Орёл» переместился с воды на высокий речной утес, стоящий на левом берегу реки – в «сердце» Нижнепорожинского переката.

– Гляди-ко, туер «Енисей» стоит. С виду неказистый, а скоко силишшы в нём – две тышшы лошадей! Вот когды суда обратно идут, он их против течения через порог ташшыт, – перекрикивает ветер боцман.

– И вас тоже? – зычным голосом поинтересовался Ильдар.

– Не-е. Тут течение где-то двадцать километров в час. А у «Чкалова» скорость – двадцать пять, а то и двадцать восемь будет. Обратно сами подымаемся.

– А под килем сколько остаётся?

– Где три, где четыре метра. А в некоторых местах доходит до двух.

Если бы не произнесённое боцманом загадочное слово «туер», Ильдар вряд ли обратил бы внимание на судно, стоящее у берега. А между тем его капитан вышел из рубки и приветливо помахал рукой своему коллеге на пассажирском теплоходе. Он терпеливо ждал прохода «Валерия Чкалова» по узкому одностороннему коридору, чтобы спуститься следом по течению и открыть семафор для грузовых судов и барж.

Получивший название «Енисей», дизель-электроход уже полтора десятка лет честно отрабатывал уважаемое в Сибири имя, с тех пор как был спущен на воду со стапелей Красноярского судоремонтного завода. Прямо-таки не богатырского вида, он больше смахивал на большой двухпалубный буксир с покатым зауженным носом, кончик которого обрезали, оставив «ворота» для пропуска троса, закреплённого с помощью цепей на дне реки. Две высоченные трубы обозначали корму, которая занимала почти половину буксира.

Судно со столь необычными пропорциями было задумано и построено корабелами специально под Казачинский порог. На просторной открытой корме располагалось главное уникальное достоинство туера – его мощная лебёдка, с помощью которой караваны судов преодолевали бурное встречное течение.

Для речников, служивших на «Енисее», судоходная лоция определилась всего лишь десятком километров необъятной и протяженной реки. Вроде бы путь – короче некуда, не похвастаешься. Но большинство судов на реке не могло обойтись без помощи трудяги «Енисея», хотя сухогрузы, лесовозы да баржи могли превосходить его по размерам вдвое, а то и втрое. Они выстраивались в очередь, терпеливо ожидая, когда туер потащит их караван вверх по течению. И он тащил, неторопливо обходя камни и подводные буруны, порой совершая до десяти подъёмов за длинный летний день.

Что же до замысловатого слова «туер», то тут «Енисей» был обязан французам. Оно значило «цепной пароход» или буксир, движущийся вдоль уложенной по дну цепи. Их стали использовать с первой половины XIX века.

В России, тем более Сибири, эта задача ложилась на плечи лямщиков, или бурлаков, которые тянули лямки через Казачинский порог аж до 1903 года, пока на реке не появился первый туер «Святой Иннокентий». Он буксировал 60 лет, поработав как на царя, так и на советскую власть, но уже под именем «Ангара». И, наконец, был списан, уступив лямку «Енисею».

…Преодолевая перекат, разогнавшийся пароход старался прижаться к левому берегу. Стоящих на палубе пассажиров окружил свист ветра, искрящиеся на солнце клубы разлетающихся брызг, разбегающиеся во все стороны вспененные валы и гул воды, разбивающейся о камни. Этот организованный хаос ненадолго пропал, как только судно поравнялось с небольшой речушкой Савина, впадающей в Енисей. Она словно стрелка показывала на остров, спрятанный за поворотом беснующейся реки.

– Подпорожный, – закричал в ухо Ильдару и вытянул руку Николай.

Покрытый деревьями скалистый остров Подпорожный, видимо, когда-то принадлежал Енисейскому кряжу. Но затем откололся. И теперь в этом месте река разделялась на два потока.

Но прежде «Валерию Чкалову» надо было «перемахнуть» через Нижний слив и второй перекат Казачинского порога.

Речные «зубья» вылезли из воды, судоходная часть сузилась до 70 метров. На подходе к острову и главном русле, огибающем остров слева, всё бурлит, перемешивается и грохочет: водовороты и буруны заполонили пространство реки, не оставив спокойного места. Валуны и скальные плиты вытянулись лентами через реку, то демонстративно грозно выпячиваясь мокрыми, обтёсанными водой, боками, то уходя целиком под воду, оставляя на поверхности белое пенящееся «одеяло». Попадешь на такое «одеяло» и, считай, пропал. Закрутит и разобьёт.

Другая часть реки, с правой стороны острова, словно в насмешку выглядела спокойной и безмятежной. Но природа так распорядилась, что воспользоваться этой протокой, получившей имя Заостровка, было невозможно. Вход в неё закрывал большой камень, а в конце протоки намыло замысловатый треугольный островок. Так что ни войти, ни выйти.

– А скоко здесь пароходов да барж затонуло, днище пробило – и не сошшытать.

Пока боцман рассказывал очередную историю, «Чкалов» аккуратно поворачивал на Нижнем сливе. Пароход задрожал, сопротивляясь желанию реки свалить его сильным боковым подводным течением с речного створа на грозные камни.

На протяженных Казачинских перекатах терпели крушение многие суда. Некоторые из них оставили долгую память и дали названия камням и подводным плитам, на которых они затонули. Так в лоции появились предостерегающие отметины «Модест», «Красная плита» или ограждающий камень «Майдан».

Самая крупная катастрофа случилась в 1898 году. Ей предшествовал ряд событий. За два года до крушения красноярский купец Михаил Шарапов приобрёл двухколесный пароход «Россия» у крупного судовладельца Николая Гадалова. Сделка сулила барыши, и на радостях купец решил её отметить прогулкой с семьёй на приобретённом судне.

Пока взрослые праздновали, его сынишка Модест играл на корме, спуская за борт на верёвочке игрушечный кораблик. Ребенок заигрался, перевесился через ограждения, упал в воду и утонул. Потрясённый купец в память о сыне решил переименовать судно и назвал его именем «Модест».

Опытные моряки считают переименование судна с первоначального на другое – плохой приметой. Хотя со сменой судовладельца такая практика – не редкость. Как бы то ни было, но вновь названный пароход сумел сделать лишь несколько рейсов до Енисейска. В октябре 1897 года «Модест» накрыла ранняя шуга – первый осенний мелкий лёд, который нёсся по реке навстречу вместе с обмёрзлыми комьями снега. Запас дров был на исходе. С ободранными бортами, покрытый куржаком и гроздьями сосулек, сжигая в топках пассажирские кресла-сиденья, «Модест» с трудом преодолел Шиверские перекаты. Радостная команда завела судно в протоку, где и прошла его зимовка.

В сентябре 1898 года грузопассажирский пароход «Модест» вошёл на спуск Казачинского порога. Первый перекат был пройден, но, когда капитан стал заходить на Верхний слив, лопнул штуртрос. Все попытки рулевого, отчаянно крутившего штурвал, повернуть судно были тщетны. Лишённый управления пароход понесло на камни. Удар о подводную плиту был такой силы, что «Модест» разорвало пополам. Кормовая часть с грузом и скотом затонула, а носовая, с обезумевшими от страха людьми, осталась на каменной плите.

– В народе говаривали, будто ето мальчонка… купеческий сын… корму себе забрал. Не успел, значит, наиграться в тот день, – задумчиво произнёс Николай.

Пассажиры с членами команды метались по остаткам палубы, заливаемой водой и уже не надеялись на спасение.

Жители находившейся рядом деревни стояли на берегу, наблюдая за трагедией. Они причитали, охали, крестились, но чтобы спасать людей – смельчаков не находилось.

Не выдержал бакенщик Григорий. Сначала уговорами, а затем и упрёками старался заставить мужиков сцепить лодки и прийти людям на помощь. Но односельчане только подались назад, мотая головами.

– Чё же вы стоите, окаянные! Ведь погибнуть православные, – махнул рукой Гришка. Помчался к берегу, крича на ходу: – Митька, бери весла. Поможешь выташшыть людей.

Прыгнули в утлую лодочку бакенщик с сыном. Не раз и не два, рискуя жизнью, пробирались они среди бушующих волн к затонувшему судну. Снимали потерпевших, везли к берегу и снова возвращались, пока не спасли всех.

На этом история не закончилась. Зимой, когда вода упала, носовую часть судна достали из реки и на 80-ти лошадях перевезли в Красноярск. Там ему приварили новую кормовую часть и спустили на воду, вернув прежнее имя «Россия». В 1923 году «бедовый» пароход назвали «Владимир Ленин», а в 1930-м он опять был переименован. Став «Владимиром Маяковским», судно проходило по Енисею вплоть до 1962 года.

Что же до плиты, на которой переломилось судно, то она осталась в лоциях под именем «Модест», и капитаны облегчённо выдыхают, проходя это место порога.

…Лишь когда остров Подпорожный остаётся далеко за кормой, река усмиряет свой буйный нрав.

– Ну вот, прошли. Теперь до Енисейска – ни швартовок, ни, Бог даст, беды не будет. Можно спокойно повечерять, – заулыбался Николай.

Одобрительно кивнув матросам, он тихонько подтолкнул Ильдара к трапу на нижние палубы.

В каюте было удивительно тихо. Рокот пароходных дизелей растворился в плеске волны, взлетающей к иллюминатору и пропадающей обратно.

– Дак ты садись, – пригласил Николай. И открыл шкафчик, доставая снедь и стаканы.

Он делал это неторопливо. Аккуратно нарезал помидоры, поставил солонку, развернул из газеты курицу, заполнившую каюту домашним ароматом. И лишь потом достал из рундука приготовленную бутыль.

Наполнив стаканы, усмехнулся и заметил:

– У меня сусед был, тоже татарин. Вы чем-то схожи. Глаза такие же карие. Только поужее будут, чем у тебя. И он поскуластей. Хороший мужик. Улетел в Магадан. А ты-то чё в Енисейск подался?

– Подзаработать хочу. Есть там контора, Енисейлесосплав называется. Вот мне в Москве и посоветовали.

– Ето хто ж те такое присоветовал, милок? Там ведь зона. Убивцы сидят. Они и ворочют брёвна-то.

Ильдар, потянувшийся за помидором, остолбенел:

– Какая зона?

– Знамо, какая. С одной стороны – комбинат, а через реку – лагерь.

– Но их же охраняют, стерегут?

Николай рассмеялся и снова наполнил стаканы.

– Эх, паря! Хто их станет охранять-то, да и зачем? С одной стороны – батюшка-Енисей, переплыть который не сможешь. А с другой стороны – матушка-тайга, – молвил боцман, заглядывая в испуганные глаза собеседника.

Видимо, довольный произведённым впечатлением, он по-отечески хлопнул Ильдара по плечу и, подняв стакан, наставительно добавил:

– Ежели будут звать на охоту – не ходи. У нас так принято: кого на охоту покличут, тот либо в болоте утопнет, либо в глухомани пропадает. Одно слово – тайга!

Уже в своей каюте шокированный молодой человек заново прокручивал в голове разговор с боцманом. «Куда плыву? – не мог заснуть Ильдар. – Вот дуралей. Согласился… Чего полез на рожон? И поворачивать поздно. Ладно, разберёмся».

Наконец, навалившаяся усталость накрыла возникнувшие было страхи пеленой и под убаюкивающий еле слышный шёпот реки молодой человек уснул.

Глава 2. Комсомолу 60 лет

Нарастающий гул аплодисментов заполнил всё пространство небольшой комнаты. Задремавший перед телевизором Ильдар открыл глаза. Краткий сон все-таки снял усталость после вечерней тренировки. Молодой человек не без удовольствия посмотрел на новенький цветной телевизор, который был куплен пару месяцев назад.

Последнее достижение отечественной телевизионной промышленности «Рубин Ц-201» распределяли исключительно по талонам. Один из них вручили на майские праздники матери Ильдара – как ветерану Великой Отечественной войны. Телевизор стоил 775 рублей, и помимо отложенных накоплений пришлось в спешном порядке собирать недостающую сумму, влезать в долги. Но жалеть о потраченных деньгах – не приходило в голову.

Под новую покупку в комнате была переставлена вся мебель. Этот процесс вызвал оживлённую дискуссию между матерью и сыном, поскольку даже в самой большой комнате малогабаритной квартиры никак не удавалось разместить уже нашедшее своё место пианино «Красный Октябрь» и прибывший внушительный «Рубин». Мама держалась до последнего.

– Ты посмотри, какая красота! Это же ореховая отделка. Я заплатила за него такие деньги! И ты хочешь задвинуть пианино в бабушкину комнату? Оно должно стоять в гостиной.

– Ну, не получается. Да и о какой гостиной ты говоришь? Разве она у нас есть? Мы обедаем в этой комнате. Я здесь готовлюсь к семинарам, экзаменам. Наконец, сплю на диване.