
Полная версия:
Записки бузулукского врача Книга 1
Майор оказался сухим немногословным человеком в штатском. Выслушал, задал два вопроса и сказал:
— Если вагон в тупике ПМК, разгружать будут ночью. Днём там люди.
Той же ночью мы сидели в остывшей кабине милицейского «уазика», без огней, за штабелями бетонных плит в сотне метров от тупика. Стройку элеватора заморозили ещё осенью. Ветер посвистывал в арматуре, торчащей из недостроенных стен. На тупиковом пути чернел крытый вагон.
В половине второго к нему, переваливаясь на колдобинах, подъехал грузовик с погашенными фарами. Из кабины вышли трое. Двое отодвинули дверь вагона, третий светил фонариком и вполголоса торопил. Едва первые коробки поплыли в кузов, Соколов сказал в рацию: «Давай». Тупик залил свет фар.
Всё кончилось за несколько минут. Один из грузчиков рванул через стройку, и Лыткин, при всей своей комплекции, догнал его удивительно резво. Человек с фонариком не побежал. Сутулый, бледный, в хорошем драповом пальто, он стоял у вагона и щурился на свет.
— Клейменов, — сказал Соколов без всякого удивления. — Аркадий Борисович, заместитель директора ОРСа. Я так и думал.
Вторым оказался кладовщик ПМК, третьим — составитель Пашков, тот самый, с термосом. В кузове и в вагоне насчитали девятьсот шестьдесят пар. Ещё двести сорок Клейменов успел пустить в продажу через жену брата, торговавшую на рынке. У неё и купила свою обновку Галя.
Рашида Гарипова отпустили через два дня. Я не ждал от ОБХСС такой расторопности, но Соколов, видно, был человеком другой породы, чем Лыткин. Летом Рашид и Лиля поженились. Нас позвали на свадьбу, и Шерстнёв, к моему изумлению, пошёл и сыграл на баяне что-то татарское — научил, как выяснилось, сосед по общежитию в молодости.
Оставалось одно затруднение. Через неделю после ареста прибежала встревоженная Клавдия Степановна: Галя боится, что сапоги, купленные у спекулянтки, заберут как вещественное доказательство.
Шерстнёв ответил, не отрываясь от колб:
— Скажите Галине, что суду хватит девятисот шестидесяти пар. А коробку пусть сохранит. В конце концов, она раскрыла это дело раньше нас всех. Просто не знала об этом.
Вечером я спросил, почему он с самого начала решил, что вагон подменили, а не разграбили.
— Из-за цемента. Вор, который берёт груз, оставляет пустоту. Вор, который не хочет, чтобы пропажу искали, оставляет вместо неё что-то другое. Но шестьдесят тонн цемента за ночь не насыплешь. Значит, цемент был там с самого начала, а пропал не груз — пропал вагон. Остальное — иней на цифрах.
Он улыбнулся.
— Запишите. У вас теперь целых два рассказа.
Рассказ третий. Свист в продушине
I. Девушка с окраины
Из всех дел, которые я видел рядом с Шерстнёвым, это вспоминается мне чаще других. Не потому, что оно самое запутанное. В нём я впервые оказался полезен не как слушатель, а как врач.
Сентябрь 1983 года стоял сухой и пыльный. По городу летела паутина, на рынке торговали арбузами прямо с машин. В субботу на рассвете меня разбудил Шерстнёв — одетый, сосредоточенный.
— Вставайте, доктор. Внизу девушка. Шла к нам пешком с дальней окраины, за железной дорогой: автобусы в такую рань не ходят. Ей, пожалуй, нужнее врач, чем сыщик. Но, по-моему, нужны оба.
Вере Колосовой было двадцать два. Она была бы хороша собой, если бы не бледность и тёмные круги под глазами, какие бывают у давно не спавших людей. Чашку с чаем она держала обеими ладонями, и та всё равно подрагивала.
— Я, наверное, покажусь вам сумасшедшей. Мне самой иногда так кажется. Но я больше не могу. Я боюсь спать в собственном доме.
— Рассказывайте по порядку, — сказал Шерстнёв. — И не считайте ничего мелочью.
Они с сестрой выросли в старом бревенчатом доме, который построил ещё их дед, железнодорожный мастер. Отец умер, когда девочки были маленькими. Через несколько лет мать вышла за Глеба Тимофеевича Рыкалова, шофёра автобазы. Человек тяжёлый, сказала Вера: вспыльчивый, запойный, хотя в трезвые дни умеет быть очень любезным. Шесть лет назад мать умерла. Дом по закону остался на троих: две трети сёстрам, треть отчиму.
— Он всегда злился, что дом не его. А когда заговорили, что нашу улицу снесут под новый микрорайон, стал злиться ещё больше. За снос дают квартиры. Будь дом его — получил бы квартиру один. А так — на каждого из нас.
— А сестра?
Вера опустила голову.
— Таня умерла два года назад. Ей было двадцать четыре, весной была назначена свадьба. В январе её нашли утром в постели мёртвой. Врач со «скорой» сказал — сердце, у молодых так бывает, какой-то врождённый порок. Вскрытия не было: отчим договорился. Сказал, не позволит её резать.
Шерстнёв быстро взглянул на меня.
— Вы помните что-нибудь ещё о той ночи?
— Помню. — Голос её стал совсем тихим. — За несколько дней до смерти Таня спрашивала, не слышу ли я по ночам свиста. Тонкого, будто ветер в щель. Её комната угловая, у гаража, моя через сени. Я ничего не слышала. А в последнюю ночь, под утро, мне показалось, что за стеной гудит мотор. Глухо, долго. Я решила, отчим собирается в рейс. Утром Таня не вышла к завтраку.
— Как она выглядела, когда её нашли? — не удержался я.
Вера удивлённо посмотрела на меня.
— Странно, что вы спрашиваете. Я всё время об этом думаю. Она лежала как живая. Щёки розовые, губы яркие, будто спит. Я сначала даже трясла её. Мёртвые ведь бледные?
У меня похолодели руки. Шерстнёв, не сводивший с меня глаз, чуть заметно качнул головой: понял, что я что-то знаю, и не хотел, чтобы я говорил при ней.
— Почему вы пришли именно сейчас?
— Потому что я тоже выхожу замуж. В октябре. Саша служит в Оренбурге, приедет через три недели. А на прошлой неделе отчим затеял ремонт в моей комнате — штукатурка, говорит, сыплется — и велел спать в Таниной. Две ночи назад, — чашка дрогнула у неё в руках, — я проснулась и услышала свист. Тихий, тонкий. Как она рассказывала.
— Сегодня вы будете ночевать дома?
— Больше негде. Подруги в общежитии, родных нет. И если не приду, он поймёт, что я что-то подозреваю.
— Тогда так. Днём, когда отчима не будет, мы с доктором к вам зайдём под каким-нибудь предлогом. Когда он уходит?
— В субботу у него рейс до вечера.
— Ждите нас к полудню. В комнате ничего не трогайте и ни о чём его не спрашивайте.
Когда дверь за ней закрылась, Шерстнёв повернулся ко мне.
— Вы побледнели на слове «румяная».
— Угарный газ, — сказал я. — Окись углерода соединяется с гемоглобином прочнее кислорода, и кожа становится розовой, почти вишнёвой. Классический признак. От сердечного приступа так не выглядят. Сделай кто вскрытие — увидел бы сразу: кровь алая.
— Поэтому вскрытия и не было. Угар в деревянном доме зимой — дело обычное, но первым делом подумали бы на печь. А у Тани своей печи нет, Вера говорит, комнату греет стенка от кухонной. Никто и не вспомнил про угар. Откуда же он взялся? И при чём тут свист и мотор за стеной гаража?
II. Решётка у кровати
Дом Колосовых стоял в самом конце пыльной улицы, за которой начинались огороды и степь. Старый, просевший, но крепкий, с голубыми ставнями и высокой завалинкой. К правому углу примыкал кирпичный гараж с воротами, выкрашенными суриком. Старая дворняга на цепи поднялась нам навстречу, увидела Веру и легла обратно.
— Спросят соседи — я из горгаза, доктор из санэпидстанции, — сказал Шерстнёв. — Проверяем печи перед зимой. Это почти правда.
Танина комната была маленькая, в одно окно на огород. Грела её общая с кухней стенка-«голландка» в белых изразцах. У глухой стены, за которой гараж, стояла железная кровать с никелированными шишечками. В плинтусе у изголовья, почти у самого пола, была врезана новая вентиляционная решётка, крашенная в цвет пола.
— Давно отчим её поставил?
— Осенью, перед Таниной смертью. Сказал, в подполе сырость, доски гниют, нужна продушина. И кровать велел передвинуть сюда: у окна, мол, дует.
Шерстнёв лёг на пол и придвинул лицо к решётке. Потом провёл носовым платком по прутьям изнутри и молча показал нам. На белой ткани остались жирные чёрные полосы.
— Копоть. Печная сажа сухая, бархатная, а эта маслянистая. Понюхайте, доктор.
От платка слабо, но отчётливо пахло тем, с чем ничего не спутаешь: выхлопными газами.
Лаз в подпол был на кухне, под половиком. Шерстнёв спустился с фонарём, я светил сверху. Подпол неглубокий, в полроста, с земляным полом. Шерстнёв долго ползал там, кашляя от пыли, потом позвал меня.
— Под Таниной комнатой земля утоптана, а вот дорожка, будто что-то волокли. Ведёт к стене гаража. А в стене…
В кирпичной кладке у самой земли была пробита дыра с кулак, туго заткнутая промасленной ветошью. Шерстнёв её не тронул.
— Теперь гараж. Ключи есть?
— Мамины, запасные. Он не знает, что они остались.
В гараже стоял голубой «Москвич» автобазы: Рыкалов возил на нём начальство и, как многие шофёры, держал служебную машину дома. Пахло бензином и маслом. Инструменты на стене висели в образцовом порядке, а на гвозде у пола свернулся кольцом толстый резиновый шланг метров в шесть. Один конец надставлен жестяной воронкой с хомутом — точно по диаметру выхлопной трубы «Москвича». Другой обрезан ровно и туго обмотан изолентой, чтобы плотно входил в отверстие. В то самое, у пола, заткнутое изнутри ветошью.
— Вот и вся механика, — почти шёпотом сказал Шерстнёв. — Ночью он приоткрывает ворота, чтобы самому не угореть, надевает шланг на трубу, другой конец суёт в дыру и заводит мотор на холостых. Газ идёт под пол, а оттуда по самому лёгкому пути — через решётку, прямо к изголовью. Гул за стеной звучит глухо, его легко принять за машину на улице. А свист…
— Газ под давлением через узкие прорези, — сказал я. — Как ветер в щели.
— Именно. Угарный газ сам по себе не пахнет, а запах выхлопа, разбавленный подпольной сыростью, спящий не почует. Человек просто не просыпается. Утром шланг убирают, дыру затыкают, комнату проветривают. А врач «скорой» видит молодую девушку без единой царапины и пишет то, что говорит ему убитый горем отчим: сердце.
Вера стояла у ворот белая как мел.
— Значит, Таню он…
— Решётку он поставил осенью, в январе ваша сестра умерла. На прошлой неделе он затеял ремонт, чтобы вы легли в эту комнату. До свадьбы три недели. — Шерстнёв помолчал. — Свист две ночи назад — видимо, проверка. Или не хватило духу с первого раза. Во второй раз может хватить.
— Надо в милицию!
— С чем, доктор? С копотью на платке и шлангом в гараже у шофёра? Шланг — не преступление, дыра в стене — сырость. Таню похоронили без вскрытия. Лыткин скажет, что у нас разыгралась фантазия, и будет прав. Взять его можно только в ту минуту, когда шланг на трубе, а мотор заведён. Сегодня ночью, Вера, вы спите не здесь.
III. Ночь в угловой комнате
План был прост. Вечером Вера вернётся как ни в чём не бывало, поужинает с отчимом и уйдёт к себе. В одиннадцать погасит свет, через полчаса выберется в огород через окно, а мы тем же путём займём её место. Ночевать она будет у Клавдии Степановны, которая, узнав, в чём дело, перекрестилась: «Хоть неделю пусть живёт».
Лыткину Шерстнёв позвонил из автомата на почте.
— Не поверил ни единому слову, — сообщил он, выйдя из будки. — Но я предложил пари: если к четырём утра ничего не случится, я до Нового года не покажусь у него в отделе. Это его соблазнило. В три он будет ждать с машиной в переулке.
Около полуночи мы перелезли через подоконник в тёмную угловую комнату. Вера в платке бесшумно скользнула в огород и пропала за смородиной. Шерстнёв прикрыл окно, оставив щель, и мы сели на пол у стены. Рядом лежало ватное одеяло, заранее намоченное в бочке с дождевой водой.
Эту ночь я не забуду. Дом жил своей ночной жизнью: скрипели половицы, тикали на кухне ходики, раз за стеной долго и мучительно кашлял Рыкалов. Потом всё стихло. Лениво тявкнула дворняга. Я сидел, прислонившись к брёвнам, и считал удары сердца. От сырости ныло раненое плечо. Шерстнёв не шевелился; только по дыханию я знал, что он не спит.
Пробило час. Потом два. Видимо, я задремал: очнулся оттого, что он сжал мне руку.
За стеной, в гараже, лязгнул засов — осторожно, как лязгает засов, обёрнутый тряпкой. Тишина. Под полом совсем рядом зашуршало: из дыры вынимали ветошь. И наконец глухо, словно издалека, зарокотал мотор.
Сначала ничего не происходило. Потом у пола, у изголовья пустой кровати, родился звук: тонкий, ровный, едва слышный, будто кто-то тихо дул в горлышко бутылки. Мне в лицо потянуло тёплым, и я почувствовал сладковатый, тошнотворный запах.
Шерстнёв метнулся к решётке и навалился на неё всем телом, прижав мокрое одеяло.
— Окно, доктор! Настежь! И не дышите глубоко!
Я рванул раму. Свист оборвался. Шерстнёв, не отпуская одеяла, кивнул: к гаражу. Я выпрыгнул в огород и побежал вдоль стены.
Ворота гаража были закрыты. Мотор внутри гудел по-прежнему, но теперь как-то иначе — глуше, задыхаясь. И я понял, что произошло. Газу некуда стало уходить из-под пола, и он пошёл назад, по шлангу и в щели вокруг него, в сам гараж. А Рыкалов, видно, испугался, что шум разнесётся по улице, и сидел при закрытых воротах.
— Лыткин! — заорал я в сторону переулка. — Сюда! Лом!
Капитан, к его чести, появился через полминуты, с ним сержант с монтировкой. Засов был внутренний, и втроём мы выламывали створку не меньше минуты. Когда она подалась, из гаража ударило сизым чадом.
Рыкалов сидел за рулём, уронив голову. Лицо багрово-розовое — тот самый вишнёвый румянец, о котором утром рассказывала Вера. На соседнем сиденье валялась пустая бутылка: для храбрости.
Мы выволокли его на траву. Я заглушил мотор, сорвал шланг с трубы и упал на колени рядом. Пульс едва прощупывался, дыхания почти не было. Я делал искусственное дыхание, пока не онемели руки; Лыткин держал фонарь и вполголоса ругался. Минут через десять Рыкалов судорожно вздохнул, закашлялся, и его вырвало прямо на капитанские сапоги.
— Жить будет, — сказал я и сел на землю. Меня самого мутило.
Из дома вышел Шерстнёв, бледный, с мокрыми рукавами. Посмотрел на Рыкалова, потом на меня — долгим, странным взглядом.
— Вы его спасли, доктор.
— Я врач.
— Да, — помолчав, сказал он. — Наверное, в этом и разница между нами и им.
IV. Что было после
Неделю Рыкалов пролежал у нас в больнице, в отдельной палате, у двери которой сидел милиционер. На третий день он попросил бумагу и написал признание. Писал долго, крупным шофёрским почерком — о Тане, о Вере, о доме, о квартире, которую надеялся получить один. Самих листков я не видел. Лыткин потом сказал, что слова «убил» там нет ни разу. Рыкалов писал: «так получилось».
Суд был в январе. Рыкалову дали пятнадцать лет. Шерстнёв на суд не пошёл. Я пошёл и сидел рядом с Верой. Её Саша, высокий лейтенант с обветренным лицом, все четыре часа держал её за руку.
Весной они поженились и уехали к месту его службы. Через несколько лет дом снесли вместе со всей улицей. Теперь там пятиэтажки, и, проходя мимо, я иногда пытаюсь угадать, где было то угловое окно в огород.
Как-то я спросил Шерстнёва, что заставило его подумать о гараже ещё до того, как он увидел решётку.
— Вы, доктор. Вы и Вера. Она сказала «румяная», а вы побледнели. Она услышала свист, а вспомнила мотор. Шофёр, у которого служебная машина ночует за стеной спальни, и падчерица, умершая во сне, которую нельзя было вскрывать. Факты иногда лежат рядом, как кирпичи на стройке. Нужно только не бояться сложить из них стену.
Он взял баян и вместо обычной своей задумчивой мелодии заиграл старый вальс «На сопках Маньчжурии».
— А всё-таки хорошо, что вы его откачали, — сказал он, не переставая играть. — Пусть отвечает живым. Мёртвые слишком легко отделываются.
Рассказ четвёртый. Общество рыжеволосых
I. Энциклопедия на букву «В»
В начале ноября 1983 года, в один из тех сырых серых дней, когда снега ещё нет, а в лето уже не верится, к нам явился посетитель, которого я до сих пор не могу вспомнить без улыбки.
Невысокий, полный, лет шестидесяти, в старомодном драповом пальто и шляпе. Когда он снял шляпу, в комнате будто стало светлее: голову покрывали густые огненно-рыжие волосы без единой седины, а лицо сплошь было в веснушках.
— Рыжов, — поклонился он. — Семён Ильич. Фамилия, как видите, обязывает. Говорят, вы, товарищ Шерстнёв, разбираетесь в загадках. А со мной как раз приключилась загадка. И, признаться, обида.
Шерстнёв полулежал в кресле с закрытыми глазами. Он открыл их и оглядел гостя.
— Охотно послушаю. Хотя кое-что вижу и так. Вы много лет работали фотографом, теперь на пенсии. Сдаёте комнату. Последние два месяца каждый день подолгу что-то переписывали от руки. И курите «Приму», хотя врачи запрещают.
Рыжов сел.
— Откуда… Вам Нюра из соседнего дома сказала?
— Никакой Нюры я не знаю. Пальцы у вас желтоватые, в мелких бурых пятнах. Это не никотин, а старые ожоги проявителя и фиксажа: так бывает у фотографов, которые десятилетиями работали без перчаток. Сбоку на среднем пальце свежая мозоль — у того, кто пишет от случая к случаю, её нет. Правый рукав у запястья лоснится: так протирается рукав, который часами ёрзает по столу. Пенсия — по возрасту. Комната — потому что вы сказали «мне сказали», а не «я прочитал», и пришли в такую рань, будто вас кто-то торопил. А «Прима» у вас в нагрудном кармане, нитроглицерин — в другом. Торцы видно.
Рыжов посмотрел на пальцы, на рукав и рассмеялся.
— Ловко. А я думал, фокус какой. Ну, слушайте.
Историю эту Шерстнёв потом называл одной из самых забавных и вместе с тем самых тревожных в своей практике.
Сорок лет Семён Ильич проработал фотографом в городском ателье. На пенсии жил один в половине старого кирпичного дома на Ленина; вторую половину, с отдельным входом, занимала сберкасса. Сам он занимал две комнаты с кухней, а третью, маленькую, сдавал.
— Жилец у меня Геннадий Мухин. Молодой, вежливый, тихий. Учится заочно в политехническом, работает на каком-то складе. Платит исправно, не пьёт, девушек не водит. И тоже увлекается фотографией — я ему разрешил пользоваться моей старой лабораторией в подвале. Сидит там вечерами, всё что-то печатает.
В сентябре этот самый Геннадий принёс газету и показал объявление, обведённое карандашом. Рыжов порылся в бумажнике и протянул нам вырезку:
«Оренбургская лаборатория популяционной генетики проводит исследование наследственных признаков у лиц с натуральным рыжим цветом волос. Приглашаются мужчины старше 50 лет, постоянно проживающие в г. Бузулуке. Участникам оплачивается 4 руб. за день работы. Обращаться: ДК “Железнодорожник”, комн. 14, с 10 до 12 ч.»
— Четыре рубля в день! — сказал Рыжов. — При пенсии восемьдесят. Геннадий меня прямо уговорил: идите, говорит, Семён Ильич, делать вам ничего не придётся, а таких рыжих, как вы, во всём городе нет.
У дверей четырнадцатой комнаты он застал очередь. Рыжих в Бузулуке оказалось неожиданно много, человек тридцать, всех оттенков, от соломенного до морковного. Принимала их молодая женщина в белом халате — Ирина Павловна, научный сотрудник. Каждого она быстро осматривала, задавала пару вопросов и вежливо отказывала: этот не тот оттенок, тот не тот возраст, у третьего волосы, похоже, крашеные.
— А на меня поглядела и прямо засияла. Вы, говорит, идеальный образец, классический ген. Спросила, где живу, с кем, много ли свободного времени. И объяснила работу. Каждый день, кроме воскресенья, с десяти до четырёх сидеть в этой комнате. Никуда не отлучаться: будут осматривать, брать волоски на анализ, мерить давление. Ушёл — выбыл из исследования, деньги пропали. А чтобы не скучать, вот вам занятие.
— Какое? — спросил Шерстнёв. Глаза у него блестели.
— Переписывать от руки «Советский энциклопедический словарь», — совершенно серьёзно сказал Рыжов. — С первой страницы. Лаборатории, мол, нужен образец почерка за долгий срок: по нему судят о наследственных особенностях нервной системы.
Я не удержался и рассмеялся. Шерстнёв тоже улыбнулся, но задумчиво.
— И вы переписывали?
— Два месяца, — с достоинством сказал Рыжов. — С десяти до четырёх. «Аалто», «Аарау», «Аахен»… Добрался до буквы «В». Ирина Павловна раза два в день заглядывала, выдёргивала волосок, щупала пульс и уходила. По субботам выдавала двадцать четыре рубля наличными, без всяких ведомостей. Я даже привык. Даже интересно стало. Много узнал.
— И что случилось?
— Сегодня прихожу, а четырнадцатая комната заперта. На двери листок.
На тетрадном листке красивым женским почерком было написано:
«Исследование наследственных признаков завершено. Благодарим участников. Лаборатория».
— Я к директору ДК. Тот руками разводит: сдавали комнату на два месяца научной организации, по письму с печатью, деньги вперёд, а что за лаборатория — понятия не имеет. Я на почту, звоню в Оренбург, в справочную. Нет там никакой лаборатории популяционной генетики и не было. Вот я и думаю: что это? Шутка? Кому понадобилось два месяца платить старику по четыре рубля, чтобы он переписывал словарь?
Шерстнёв смотрел на огонь в печке.
— Ваш жилец давно у вас?
— С июня. По объявлению пришёл.
— Сколько платит?
— Пятнадцать рублей. Сам предложил. Мне, говорит, важно, чтобы тихо и чтобы лаборатория.
— Пятнадцать за каморку, когда в городе такие сдают за десять, — пробормотал Шерстнёв. — Сам пришёл, сам переплатил, сам попросил подвал, сам нашёл вам объявление и сам уговорил пойти. А за стеной у вас сберкасса. Какое сегодня число?
— Седьмое ноября было вчера. Сегодня восьмое.
— Второй день праздника. Сберкасса закрыта до утра. — Шерстнёв поднялся. — Доктор, одевайтесь. Семён Ильич, идёте с нами. Мне нужно посмотреть на ваш тротуар.
II. Колени жильца
Дом Рыжова стоял на Ленина, в квартале от универмага: приземистый, двухэтажный, из тёмного дореволюционного кирпича. Правую половину занимала сберкасса — вывеска, решётки на окнах, тяжёлая железная дверь, по случаю праздника запертая. Над дверью ещё висел кумач «Слава Великому Октябрю!». Левая половина, с крыльцом во дворе, была Рыжова.
Шерстнёв велел нам ждать на углу, а сам медленно прошёлся вдоль фасада до конца квартала и обратно, постукивая по асфальту тяжёлой палкой. Постучал у крыльца Рыжова, у дверей сберкассы, ещё раз между ними. Прохожие косились, но в праздник никто ни во что не вмешивается.
Вернувшись, он сказал:
— Семён Ильич, попросите жильца выйти. Скажите, что надо передвинуть шкаф. А я спрошу у него дорогу.
Через минуту на крыльцо вышел молодой человек лет двадцати пяти — худой, бледный, гладко причёсанный, с вежливыми и очень внимательными серыми глазами. Шерстнёв, изображая заблудившегося приезжего, спросил, как пройти к автостанции, выслушал подробное объяснение и откланялся. Всё заняло меньше минуты.
— Заметили что-нибудь? — спросил он, когда мы отошли.
— Вежливый. Нервный немного.
— Вы смотрели ему в лицо, а мне нужны были его брюки. Колени, доктор. На обоих — вытертые до блеска пятна, в складках рыжеватая глина. Наша, местная, она отстирывается хуже чернозёма. Заочник, работающий на складе, не протирает брюки на коленях до дыр. А тот, кто два месяца каждый день ползает на коленях в узком лазе, — протирает.
Я остановился.
— Подкоп?
— Подкоп. Из подвала с лабораторией — под тротуар и дальше, в подвал сберкассы. Капитальную стену между половинами дома они, конечно, не трогали: стук бы услышали. Пошли в обход, под фундаментом. Под тротуаром пустота — я слышал по звуку: у крыльца и у сберкассы глухо, а между ними звонко. А для такой работы требовалось одно: чтобы хозяин каждый день, с утра до вечера, гарантированно отсутствовал и ничего не заподозрил. Что надёжнее старика, прикованного к стулу на другом конце города четырьмя рублями в день и любопытством к словарю?
— Но почему именно рыжие? Зачем такие сложности?
— Потому что приманка должна была подойти только ему. Объявление для всех привело бы толпу, и Семён Ильич мог не пройти «отбор». Объявление для рыжих стариков в маленьком городе — почти именное приглашение. Остальным отказали, нужному дали работу. Ирина Павловна, разумеется, никакой не учёный. Скорее всего, сообщница Мухина. Если не главная.
— А почему всё кончилось именно сейчас?
— Потому что подкоп готов. Хозяина больше не нужно уводить из дома. Нужно, чтобы сберкасса была закрыта, а денег в ней было много. Седьмое и восьмое — праздник, касса не работает. А десятого нефтяникам выдают зарплату, и наличность свезли в хранилище заранее, до праздников. Сейчас там больше денег, чем в любой другой день года. И сегодняшняя ночь — последняя, когда пропажи никто не хватится до утра.

