Читать книгу Записки бузулукского врача Книга 1 (Андрей Ратиборо) онлайн бесплатно на Bookz
Записки бузулукского врача Книга 1
Записки бузулукского врача Книга 1
Оценить:

5

Полная версия:

Записки бузулукского врача Книга 1

Андрей Ратиборо

Записки бузулукского врача Книга 1

Андрей Ратиборо

Записки бузулукского врача

Книга первая

Детективные рассказы

Бузулук, 1982–1984

Все персонажи и события вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми случайны.

© Андрей Ратиборо, 2026

Содержание

Рассказ первый. Тайна бора

Рассказ второй. Дело о пропавшем вагоне

Рассказ третий. Свист в продушине

Рассказ четвёртый. Общество рыжеволосых

Рассказ пятый. Прорубь на Самарке

Рассказ шестой. Женщина из ресторана «Бор»

Рассказ седьмой. Матрёшки на заборе

Рассказ восьмой. Певчий с кладбищенской церкви

Рассказ девятый. Призрак Пугачёва

Рассказ десятый. Обмен с доплатой

Рассказ одиннадцатый. Пчёлы старого Еремея

Рассказ двенадцатый. Чёрный горнист

Рассказ тринадцатый. Жених в тёмных очках

Рассказ четырнадцатый. Гаражи у котельной

Рассказ пятнадцатый. Погреба за «Красной шапочкой»

Рассказ шестнадцатый. Оркестр школы № 12

Рассказ семнадцатый. Орден чехословацкого капитана

Рассказ восемнадцатый. Лаборантка с элеватора

Рассказ девятнадцатый. Чужой снимок

Рассказ двадцатый. Гусь к Новому году

Рассказ двадцать первый. Конверт для капитана Лыткина

Рассказ первый. Тайна бора

I. Как я познакомился с Шерстнёвым

Осенью 1982 года меня комиссовали. Под Кандагаром я получил пулю в левое плечо, потом три месяца провалялся в ташкентском госпитале, а формулировку в приказе мне до сих пор не хочется повторять. В двадцать девять лет у меня были диплом Куйбышевского мединститута, плохо гнущаяся рука и привычка просыпаться от любого стука. Родных почти не осталось. Я поехал туда, где меня хотя бы помнили, — в Бузулук, город моего детства.

Терапевтом в районную больницу меня взяли сразу. С жильём оказалось хуже. Общежитие было набито, а снять комнату в городе, где каждая вторая семья стоит в очереди на квартиру, почти невозможно. Однажды я пожаловался на это фельдшеру Ильину, с которым мы курили на крыльце приёмного покоя.

Ильин подумал.

— Есть один человек. Ищет соседа на половину дома, у Клавдии Степановны, возле рынка. Только он чудной, Алексей Николаевич, сразу говорю.

— Чем чудной?

— Химик. Бывший — из техникума его попросили. Дома склянки, реактивы, иной раз вонь на всю улицу. И к нему милиция ходит.

— Сидел?

— Если бы, — хмыкнул Ильин. — Советоваться ходят. Только про это у нас не говорят.

Вечером он привёл меня к старому купеческому дому: низ кирпичный, верх деревянный, с резными наличниками. Хозяйка, вдова железнодорожника, оглядела меня поверх очков и сказала одно: «Курить — на крыльце. Он вон тоже обещал».

Наверху, за столом, заставленным колбами, сидел худой человек лет сорока пяти в растянутом свитере и что-то отмерял пипеткой. Он не обернулся, пока не закончил. Потом снял очки и посмотрел на меня так пристально, что мне стало не по себе.

— Вениамин Аркадьевич Шерстнёв, — представил его Ильин. — А это доктор Дронов.

— Здравствуйте. — Шерстнёв пожал мне руку. — Давно из Афганистана?

Я растерялся. В те годы об Афганистане вслух не говорили. Газеты писали про «ограниченный контингент» и про деревья, которые наши солдаты сажают вместе с местными жителями, а вернувшийся оттуда человек в первый же месяц учился молчать.

— Вам Ильин рассказал?

— Я ему слова не говорил, — обиделся фельдшер.

— Никто ничего не говорил. — Шерстнёв улыбнулся, и улыбка оказалась неожиданно молодой. — Выправка у вас армейская, а ногти острижены коротко, по-врачебному. Загар въелся так, как наш ноябрь не позволяет, а в Крыму так не загоришь: шея над воротником тёмная, лоб светлый — значит, панама, жара и не один месяц. Снимая пальто, вы сначала вынули правую руку и пожалели левое плечо. Рана свежая. Где советский военный врач в восемьдесят втором году ловит пулю под южным солнцем? Выбор невелик.

— Поразительно.

— Обыкновенно. Люди смотрят, но не замечают. Я замечаю, вот и всё. Комната напротив свободна, двадцать рублей в месяц, а щи Клавдия Степановна варит превосходные. Предупреждаю: когда думаю, играю по ночам на баяне. Вас это не смутит?

Так я поселился у Шерстнёва. Первые недели я больше присматривался к нему, чем разговаривал. Он мог сутки не выходить из комнаты, а потом пропасть на два дня и вернуться в облепленных снегом валенках, с ворохом каких-то записей. Читал он всё подряд: справочники по почвоведению, расписания поездов, «Огонёк», отчёты санэпидстанции, которые неизвестно где доставал. В литературе при этом был до смешного невежествен и однажды всерьёз спросил меня, кто такой Пастернак.

— А зачем мне? — удивился он моему удивлению. — Голова как чердак. Натащите туда хлама — нужную вещь потом не найдёте. Я держу на чердаке только инструменты.

Эти слова я записал в тетрадь в тот же вечер. Тогда я ещё не знал, что за ней последуют другие тетради.

II. Дочь лесника

В середине января 1983 года ударили тридцатиградусные морозы. Над крышами стояли прямые белые столбы дыма, на остановках люди молча прятали лица в шарфы. В одно такое воскресное утро Клавдия Степановна постучала к нам: внизу ждёт девушка, вся в слезах.

Ей было лет двадцать. Овчинный полушубок явно с чужого плеча, пуховый платок, заиндевевший от дыхания. Шерстнёв усадил её к печке, велел подать чаю и ни о чём не спрашивал, пока она не отогрелась.

— Нина Гуляева, — сказала она наконец. — Учусь в педучилище, живу у тётки в городе. Отец у меня лесник в бору. Пётр Ефимович Гуляев. Был лесником. Три дня назад его нашли мёртвым.

Она обхватила кружку обеими руками.

— В милиции говорят, его убил лось. Зимой лоси бывают злые, отец, мол, подошёл слишком близко. А я не верю. Он двадцать лет в лесу, он лося за версту слышал. И вот ещё… За неделю до того пришло письмо.

Шерстнёв пробежал листок глазами и передал мне. Почерк крупный, старательный, с ошибками:

«Нинушка, здравствуй. У меня всё хорошо, Пальма здорова, корову продал. Тут у нас в квартале неладное, рубят ночами, и не только. Я им сказал, что дойду до самого обкома. Пусть знают. Ты не бойся, я своё дело знаю. Приезжай на каникулы. Папа».

— «Рубят ночами, и не только», — вполголоса повторил Шерстнёв. — Кому это «им»?

— Не знаю. О работе он со мной не говорил. Только раз обмолвился, что в бору завелись «гости» — ездят на охоту без всяких путёвок.

— Кто нашёл тело?

— Егерь, Виктор Зотов, у него соседний обход. Утром заехал к отцу на кордон — отца нет, Пальма сидит на крыльце. Пошёл по следам и в полукилометре, на поляне, нашёл. Голова разбита. А вокруг на снегу — одни лосиные следы.

— И никаких человеческих?

— Только отцовы. Он дошёл от кордона на лыжах, у края поляны снял их и дальше пошёл пешком. А там, где он лежал, всё истоптано лосём. Капитан Лыткин сказал — дело ясное.

Шерстнёв откинулся на стуле и некоторое время смотрел в окно, на заснеженные крыши.

— А Пальма в ту ночь лаяла?

Нина подняла голову.

— Не знаю. Зотов говорил, собака была спокойная, сидела и ждала. Она и сейчас там. Никого к дому не подпускает, кроме Зотова, — он её кормит.

— Спасибо. Это важно. — Шерстнёв поднялся. — Где тело?

— В морге районной больницы. Судмедэксперта из Оренбурга ждут только в среду.

Он повернулся ко мне. Так смотрит гончая, почуявшая след; потом я научился узнавать этот взгляд.

— У вас ведь есть ход в больничный морг, доктор?

— Формально нет. Но санитар Кузьмич мне не откажет.

— Тогда попросите его. Потом нам понадобится машина до бора. Нина, поедете с нами?

— Поеду.

III. Следы на снегу

За бутылку «Столичной» и моё честное слово Кузьмич пустил нас в морг на четверть часа. Шерстнёв попросил меня осмотреть тело не спеша и ничего не говорить, пока не закончу.

Гуляев был жилистый, крепкий мужчина лет пятидесяти пяти. Смерть наступила от одного удара: вдавленный перелом теменной кости справа, края раны — полумесяцем. Больше я не нашёл ничего. Ни ссадин на груди, ни кровоподтёков на руках, ни сломанных рёбер.

— Ну? — спросил Шерстнёв, когда я выпрямился.

— Странно. Лось бьёт передними ногами — сверху и вперёд. Удары пришлись бы в лицо и в грудь, и одним зверь бы не ограничился: лежачего он затоптал бы. А здесь удар один, в темя, справа и чуть сзади. Будто человек стоял к нему боком или отвернулся.

— Или будто его ударил правша, стоявший рядом. Великолепно, доктор. А теперь сюда.

Пинцетом, который нашёлся у него в кармане свитера, он вытянул из волос у самой раны короткий серо-бурый волос и крошечный чёрный клочок, похожий на обрывок клеёнки.

— Лосиный волос. С версией капитана сходится. А это изолента. Вы встречали лосей, которые обматывают копыта изолентой?

Через час мы тряслись по зимней дороге в бор. Машину пришлось просить у самого Лыткина. Плотный румяный капитан с усами долго ворчал, что «доцент опять лезет не в своё дело», но в конце концов сам сел за руль служебного «уазика»: любопытство пересилило.

Зимний Бузулукский бор похож на собор. Сосны поднимаются прямо, как колонны, и уходят так высоко, что внизу всегда сумрачно. Снег лежал глубокий, нетронутый. Было так тихо, что слышалось, как потрескивают на морозе стволы.

На кордоне нас встретил лай. Рыжая лайка с белой грудью кинулась наперерез и успокоилась, только когда Нина обняла её за шею. Из-за сарая вышел высокий мужчина в армейском бушлате, с ведром.

— Зотов, егерь. — Он пожал руку Лыткину, потом нам. — Собаку вот кормлю, не бросать же. Опять насчёт Петра Ефимыча, товарищ капитан?

Лет сорока, широкоплечий, с обветренным лицом и очень спокойными светлыми глазами. Говорил он охотно и толково. В ту ночь был у себя на кордоне, в восьми километрах. Шатун в квартале ходит: следы видел ещё на прошлой неделе и Гуляева предупреждал. Утром заехал, потому что договорились вместе ехать в леспромхоз.

— Жаль мужика. — Он посмотрел на Нину. — Хороший был. Упрямый только.

К поляне шли по старой лыжне. Морозы стояли ясные, снега с той ночи не выпало, и картина сохранилась почти целиком — если не считать тропы, натоптанной милицией. Шерстнёв велел всем ждать у края и пошёл вперёд один. Иногда он опускался на колени, мерил что-то складным метром, разгребал снег пальцами. Лыткин курил и демонстративно поглядывал на часы.

Наконец Шерстнёв махнул мне.

— Идите сюда, доктор. Только след в след. Что видите?

— Лосиные следы. Много.

— Вы видите отпечатки лосиных копыт. Это не одно и то же. Лось по глубокому снегу волочит ноги, между следами остаются борозды. Здесь их нет: каждый след словно выбит штампом, а снег между ними чистый. Теперь шаг. — Он приложил метр. — Семьдесят сантиметров. У лося по такому снегу — полтора метра, а то и больше. Ширина следовой дорожки — в ладонь. Так не ходит зверь в полтонны весом. Так ходит человек.

Лыткин бросил папиросу и подошёл.

— А здесь, — Шерстнёв показал на поваленную сосну, — наш «лось» перешагивал через ствол. Видите примятый снег на коре? И рядом с копытом — полукруглая вмятина. Задник валенка, капитан. Копыто было привязано к валенку и на бревне съехало.

— Ерунда какая-то, — буркнул Лыткин, но уже без прежней уверенности.

— Куда ушёл ваш лось?

— На просеку. Там дорога укатана, следы теряются.

Следы и правда вели к лесовозной просеке. На обочине Шерстнёв опять присел и долго молчал.

— Они не теряются, — сказал он. — Они обрываются. Здесь лось постоял и переступил с ноги на ногу, а здесь сел в машину. Колея армейская, передние колёса развернули снег — машина стояла. На левом заднем колесе заплата: видите гладкую полосу через каждый оборот? Лоси, капитан, редко ездят на «уазиках» с латаными покрышками.

Он отряхнул колени и посмотрел назад, на поляну.

— И последнее. Гуляев ночью вышел из дома не просто так — он что-то услышал. «Рубят ночами», писал он дочери. Где здесь ближайшая делянка, на которую нет порубочного билета?

В трёхстах метрах, в низине, нашлось то, что он искал: шесть свежих пней, старательно закиданных лапником и снегом. Золотистые опилки ещё пахли смолой. Вокруг — следы гусениц трелёвочного трактора и опять те же «лосиные» копыта.

— Вот вам и шатун, — тихо сказал Шерстнёв. — Двуногий.

IV. Собака, которая не лаяла

По дороге к кордону Лыткин молчал. Шерстнёв, наоборот, оживился — так с ним бывало всегда, когда задача складывалась в голове.

— Сложите всё вместе, доктор, — говорил он, нарочно громко, чтобы слышал капитан. — Ночью в низине валят сосны. Лесник слышит пилу, встаёт на лыжи и идёт на звук. На поляне встречает человека, которого знает: снимает лыжи и подходит без опаски. Они говорят, возможно, ссорятся. Лесник поворачивается уйти — и его бьют сзади, справа, один раз. Чем? Тем, что под рукой. Тем, что оставляет рану полумесяцем, лосиный волос и обрывок изоленты.

— Копытом.

— Лосиной ногой, отрубленной по колено, с ремнями, обмотанными изолентой, чтобы держались на валенке. Убийца снимает одну такую «подкову» и бьёт. Потом топчется вокруг тела, изображая зверя, уходит к машине и уезжает. Он рассчитывал, что никто не станет мерить шаг лося метром.

— Ловко, — проворчал Лыткин. — Только кто?

— Это как раз проще всего. В ту ночь Пальма не лаяла. Вы сами видели, как она встречает чужих. А тут в трёхстах метрах работали трактор и пила, мимо кордона ходили люди — и собака молчала. Значит, тот, кто приходил, был для неё своим. Сейчас она никого не подпускает к дому. Кроме одного человека.

У кордона стоял второй «уазик», зелёный, с облупившейся надписью «Лесоохрана» на двери. Зотов сидел на крыльце и гладил Пальму. Она лежала у его ног, положив голову на лапы.

Шерстнёв молча обошёл машину и присел у левого заднего колеса. Потом посмотрел на Лыткина. Капитан подошёл и присел рядом. Поперёк протектора шла широкая гладкая заплата.

Зотов встал.

— Виктор Иванович, — голос у Лыткина стал служебным, — в сарае у вас надо посмотреть. Покажете?

Егерь молчал. Пальма подняла голову и тревожно на него посмотрела.

— Не надо смотреть, — сказал он наконец. — Там они. Под верстаком.

Под верстаком у него на кордоне нашли две лосиные ноги, отрубленные у колена, с широкими кожаными ремнями, туго обмотанными чёрной изолентой. На одном копыте, в щели между пальцами, засохла тёмная кровь.

Зотов рассказал всё в тот же вечер, в кабинете Лыткина. Говорил ровно и обстоятельно, словно о чужом деле. Два года он возил в бор охотников «из района», как он выразился: без путёвок, без лицензий, на лося и кабана. Охотникам нужны были дрова и брус на дачи, и он рубил им сосну в заповедных кварталах. Копыта придумал, чтобы его следы в лесу не вызывали вопросов. Гуляев выследил его ещё осенью и предупредил: прекрати, иначе пойду в обком.

— Я ж его не убивать шёл. Говорить. А он упёрся. Сказал, всех запишет, кто с нами ездил. Повернулся и пошёл. Ну я и…

Он не договорил.

— А фамилии, Виктор Иванович? — спросил Шерстнёв из угла. — Тех, кто ездил?

Зотов посмотрел на Лыткина. Лыткин посмотрел в стол.

— К делу не относится, — сказал капитан.

Через день газета «Под знаменем Ленина» коротко сообщила, что благодаря умелым действиям сотрудников ГОВД раскрыто убийство лесника. Фамилия Лыткина стояла в заметке дважды, фамилии Шерстнёва не было вовсе. О ночных охотах и о соснах из заповедного квартала — ни слова.

— Вас это не задевает? — спросил я вечером. Мы сидели у печки, внизу Клавдия Степановна гремела посудой.

Шерстнёв растянул баян, взял несколько тихих аккордов.

— Задевает другое. Убийцу мы нашли. А тех, ради кого он рубил лес, не найдёт никто — их просто не станут искать. У нас бывают преступления, которые можно раскрыть, но нельзя наказать. Придётся привыкнуть, если вы и дальше будете со мной ходить.

— А я буду?

— Конечно. Вы же уже записываете. Я видел вашу тетрадь.

Пальму Нина забрала к тётке в город. Весной она зашла к нам ещё раз, принесла банку брусничного варенья и долго благодарила Шерстнёва, а он смущался и смотрел в окно. Собака прожила ещё десять лет.

В тот вечер я открыл тетрадь и написал на первой странице: «Записки бузулукского врача». Печатать их тогда было немыслимо, и много лет они пролежали в столе. Того времени больше нет. Пора рассказать, как всё было.

Рассказ второй. Дело о пропавшем вагоне

I. Сапоги Галины

Весной 1983 года Самарка разлилась так, что из нашего окна было видно, как вода стоит в огородах за мостом. Город раскис. Все ходили в резиновых сапогах, и только счастливцы, сумевшие достать что-нибудь заграничное, ступали по грязи с видом людей, которым завидуют.

Одной из счастливиц оказалась Галя, племянница нашей хозяйки, продавщица из хлебного. В субботу она зашла к тётке и, конечно, не удержалась — поднялась к нам показать обновку. Финские женские сапоги, коричневые, на меху, с молнией во всю длину. По тем временам вещь почти сказочная.

— Двести пятьдесят рублей, — сказала Галя с гордостью и ужасом сразу. — На рынке, у одной женщины. В магазине таких нет и не будет.

Шерстнёв, лежавший на диване с газетой, вдруг сел.

— Позвольте коробку, Галина.

Коробку она принесла с собой: летом хранить в ней сапоги. Сбоку стоял фиолетовый штамп, полустёртый. Шерстнёв долго вертел коробку у окна.

— «Куйбышевская оптовая база…» и номер накладной, — пробормотал он. — Где была коробка, когда вы покупали? На прилавке? Или женщина достала её откуда-то?

— Из мешка. У неё в мешке штук десять было. А что?

— Пока ничего. Носите на здоровье.

Когда Галя ушла, он ещё долго стоял у окна, глядя на разлившуюся реку.

— Двести пятьдесят, доктор. В магазине такие стоят около ста десяти. И куйбышевский штамп на коробке, хотя в бузулукской торговле этих сапог никто не видел. Значит, они шли сюда, но до прилавка не дошли.

— Обычная спекуляция. Кто-то из торговли придержал партию.

— Возможно. Но десять пар в одном мешке у одной торговки — это уже не придержанная партия. Это очень большая партия. Хотел бы я знать, насколько большая.

Ответ пришёл сам, в понедельник утром.

II. Невеста экспедитора

Лилию Хабибуллину я знал в лицо: медсестра из хирургии нашей же больницы, лет двадцати трёх. Говорить нам до того не приходилось. Она пришла на рассвете, с красными от бессонницы глазами, и почему-то обратилась ко мне, а не к Шерстнёву.

— Алексей Николаевич, говорят, ваш сосед помогает… Рашида арестовали. Жениха моего. Говорят, он украл целый вагон.

Рассказ у неё получился сбивчивый, но суть была такая.

Рашид Гарипов работал экспедитором в ОРСе — отделе рабочего снабжения нефтяников. На прошлой неделе его послали в Куйбышев сопровождать вагон: тысяча двести пар финских женских сапог, выделенных для магазинов нефтяников. Груз ценный. Рашид сам был на базе при погрузке, сам видел, как вагон закрыли и опломбировали, и всю дорогу ехал при нём в служебном купе, как положено.

На разъезде Сосновый, в сорока километрах от Бузулука, у вагона «загорелась букса» — перегрелся подшипник колеса. Вагон отцепили и поставили на запасной путь до утра, поезд ушёл. Рашид остался. Ночь он просидел у дежурной по разъезду, у печки. Утром вагон осмотрели, прицепили к следующему составу и доставили в город.

— Говорит, не спал, — сказала Лиля. — Ну, может, на часок задремал. А днём на складе вагон вскрыли при комиссии. Пломба целая, номер тот, что в накладной. А внутри мешки с цементом. Ни одной пары.

— И Рашида обвиняют в сговоре?

— Говорят, на разъезде сапоги выгрузили, а цемент загрузили, а пломбу он заранее где-то достал. Его забрал ОБХСС. Говорят, десять лет дадут. Хищение в особо крупном.

Она заплакала. Шерстнёв дал ей успокоиться.

— Лиля, а сколько там было цемента?

— Не знаю. Полный вагон.

— Вот это интересно. Тысяча двести пар — это коробки: много, но лёгкие. А полный крытый вагон цемента — тонн шестьдесят. Один экспедитор, даже с сообщниками, за ночь не перекидает шестьдесят тонн на глухом разъезде, где из жителей одна дежурная да её коза. Тут нужны кран, грузовики, бригада — и грохот на всю округу. Нет, Лиля. Сапоги не выгружали. Их увезли вместе с вагоном.

— Но вагон-то пришёл! С тем же номером!

— С тем же номером, — согласился он. — Это ещё не значит, что тот же самый. Доктор, вы сегодня когда на смену?

— С двух.

— Тогда до двух успеем на станцию.

III. Иней на цифрах

Вагон стоял в тупике за товарной станцией, у складов ОРСа, опечатанный теперь бумажной милицейской полоской. Обычный бурый крытый вагон, каких на дороге тысячи. Старик-сторож в ватнике пустил нас за рубль и тут же потерял к нам интерес.

Ночь выдалась морозная, как бывает в апреле, и к восьми утра вагон ещё стоял в инее. Шерстнёв остановился против борта и долго смотрел на белые цифры номера.

— Подойдите ближе. Что видите?

— Номер. Восемь цифр.

— А иней?

Я пригляделся. Весь борт покрывал ровный пушистый иней. На цифрах же он лежал иначе: тоньше, будто размазанный, и они проступали сквозь него ярко, тогда как соседние надписи — «Грузоподъёмность», «Тара» — едва угадывались.

— Свежая краска, — сказал Шерстнёв. — Масляная, ещё не просохшая. На ней иней садится не так, как на старой, выветренной. Номер написали меньше недели назад. И только номер — остальные надписи никто не трогал.

Он осторожно поскрёб перочинным ножом край одной цифры. Под белой краской показалась другая — тоже белая, старая, в трещинах, но иной формы.

— Была тройка, стала восьмёрка. Немного краски, трафарет — и один вагон превращается в другой. Нужны только два одинаковых вагона и одна тёмная ночь.

— А пломба? Лиля сказала, целая.

— Не сомневаюсь. Посмотрим.

Свинцовая бляшка висела на скрученной проволоке. Шерстнёв поднёс к ней лупу.

— Буквы и номер тисков. Это не код оптовой базы из накладной, а станция, откуда отгружают цемент. Пломбу никто не трогал, доктор. Вагон опечатали честно — только это пломба другого вагона, того, в котором цемент был с самого начала. Его отправили по другой накладной, другому получателю. А в Бузулуке приёмщик увидел, что пломба цела, и прочесть её не удосужился.

— Значит, на разъезде…

— На разъезде стояли рядом два вагона: с сапогами и с цементом. Ночью им поменяли номера. Утром вагон с цементом под номером сапожного ушёл в Бузулук, к ОРСу, где его и вскрыли при комиссии. А вагон с сапогами под чужим номером отправился туда, куда шёл цемент. Остаётся узнать куда. Это скажет разъезд Сосновый.

До Соснового мы доехали на пригородном «подкидыше», который ходил туда дважды в день. Разъезд был крошечный: домик дежурной, два запасных пути, водокачка и бескрайняя степь в чёрных проталинах. Дежурная, Матрёна Ильинична, полная женщина в железнодорожной шинели, встретила нас настороженно, но, узнав, что мы хлопочем за Рашида, оттаяла.

— Жалко парня, — сказала она, наливая чай. — Тихий. Всю ночь у меня у печки сидел. Под утро прямо за столом уснул, будить жалко было.

— Какие вагоны стояли в ту ночь на запасных?

— Его, с буксой, на первом. А на втором с вечера цементный, для ПМК, на стройку у элеватора. Вечером оставили, утром оба забрали.

— Ночью к вагонам кто-нибудь подходил?

— Пашков, составитель с узловой. Буксу смотреть. Он у нас частый гость. С фонарём, с ведром. И пахло от него чем-то… олифой вроде. Сказал — смазка. Чаю с нами попил, у него свой термос был, с травами. Рашид две кружки выпил, ещё хвалил.

Шерстнёв переглянулся со мной.

— Две кружки — и уснул за столом как убитый. Доктор, какое снотворное можно растворить в горячем травяном чае, чтобы человек не почувствовал горечи?

— Почти любое. Травы перебьют.

— А букса, Матрёна Ильинична? Правда горела?

— Дымила. Пашков сказал — горит. Ему видней.

— Подшипник забивают промасленной ветошью и поджигают, — объяснил Шерстнёв по дороге к платформе. — Дыма много, вреда никакого, а вагон по правилам обязаны отцепить. Готовились давно, доктор. Знали, когда пойдёт вагон с сапогами, что на разъезде будет свободный путь и куда отправить пропажу. Одного составителя тут мало. Нужен человек в ОРСе, знающий сроки и маршруты. И человек в ПМК, который примет «цемент» у себя в тупике и не станет задавать вопросов.

IV. Тупик у элеватора

Капитан Лыткин выслушал всё это с выражением человека, которому дают горькое лекарство. Дело о сапогах вёл не он, а ОБХСС, а у обэхаэсников, по его словам, «своё начальство». Но про иней на цифрах и чужую пломбу он дослушал до конца, а потом снял трубку и позвонил майору Соколову.

bannerbanner