КАЧЕЛИ

— Платон Ильич. Вы дошли.

— До четвёртой.

— Девятая, — сказал Гавриил. — Прошу вас. Девятая. Прочтите её. Не здесь: здесь они слышат. В церкви. Над решёткой. Вслух.

— Нет, — сказала Агафья.

— Агафья Ефимовна…

— Нет. — Голос её не повысился, но топорик в руке дрогнул. — Не дам. Мефодий держит. Ты же слышишь, как он держит. Каждую ночь. Он тридцать лет не спит. Я не позволю тебе приходить с того света и ломать то, что он собрал.

— Он не соберёт больше, — сказал Гавриил, и в голосе его впервые прозвучала горечь. — Вы знаете. У него пальцы срослись с кольцом. Он умрёт через двенадцать ночей. А потом дверь откроется сама. Не по доброй воле. А как плотину прорывает.

— Откроется — закроем.

— Нет, — сказал он. — Нечем будет.

Он шагнул вперёд.

Твёрдо, тяжело, с грохотом. Земля подпрыгнула. Корни, бахромой висевшие у его ног, вонзились в снег, поползли, потянулись по насту к порогу. Ножи на пороге вздрогнули и мелко зазвенели, как стёкла в рамах при далёком грозовом ударе. Ближайший корень коснулся клинка. Зашипело. Запахло горелым деревом. Корень отдёрнулся, но другой, потом ещё один, ползли следом, один за другим, не обращая внимания на боль.

Агафья взмахнула топориком и рубанула по ближнему. Брызнул белый сок, густой, липкий, пахнущий яблоней. Гавриил вскрикнул, и в этом вскрике не было боли, а была только огромная, нестерпимая, виноватая жалость.

— Простите. Я не хочу. Они сами. Они чувствуют, что идёт срок.

Корни рванулись.

Они ударили в стены. Брёвна затрещали. Одно из окон лопнуло, и тонкая белая нить, как змея, скользнула в избу. Верещагин бросился к печи, выхватил головню и, не думая, ткнул ею в нить. Она задымилась. Из-под пола, из щелей, из-под лавок полезли другие, десятки, сотни, и каждая искала, тянулась, ощупывала. Они были слепые и очень настойчивые.

— Ему не поддавайся! — закричала Агафья. — Он не человек уже! Жги!

Она швырнула в корни горшок с лампадным маслом. Вспыхнуло. По двору, по стенам, по снегу побежало пламя, жёлтое, быстрое, жадное. Гавриил стоял посреди огня. Рясу его охватило с края, лицо озарилось, и Верещагин видел, что он не пытается тушить, не отступает, не прикрывается. Он просто стоял и смотрел на Агафью. Глаза его были мокрыми.

— Бейте, — тихо сказал он. — Я привык.

Корни горели, извивались, визжали тонким нечеловеческим писком, но не отступали, потому что тем, кто двигал ими, было нужно, чтобы они шли.

И тогда на пороге появился Тимоша.

Он вышел босой, в одной рубахе, держась за косяк. Седые волосы падали на лоб. Босые ступни, замотанные в окровавленные тряпки, ступили на ножи. Лезвия дрогнули, прогнулись, раздвинулись, как трава перед идущим. Он пошёл по ним, как по ковру, ставя ноги пятками вперёд, и от каждого шага на клинках оставались тонкие красные следы.

— Тимоша! — выдохнула Агафья.

Он не обернулся. Он шёл к огню, к ногам-стволам, к высокому худому человеку в тлеющей рясе. Остановился в двух шагах и поднял голову.

— Отец Гавриил, — сказал он. Голос его был тихим, ровным и очень взрослым. — Дядя Мефодий не хочет.

Гавриил смотрел на него.

Лицо его менялось. Медленно, как лёд, который начинает таять. Что-то в нём сломалось и поплыло, и вот уже по бледным щекам текли слёзы, настоящие, человеческие, оставляя блестящие дорожки.

— Я знаю, дитятко, — прошептал он. — Знаю. Я тоже не хочу.

— Тогда уйди.

— Они просят.

— Они всегда просят, — сказал Тимоша. — Мы с тобой им уже всё объяснили. Они не слушают. Они ещё не научились.

Он протянул руки и положил обе ладони на узловатые стволы. Корни дрогнули. Они перестали гореть. Они вздохнули, как вздыхает уставший человек, и медленно, один за другим, стали отползать, втягиваться в снег, в землю, в тёмную, дымящуюся почву.

Гавриил закрыл глаза.

— Двенадцать, — сказал он. — Мне сказали. Двенадцать ночей. Девятая тетрадь, Платон Ильич. Не в церкви. Дома. Вслух нельзя. Читайте глазами. И… простите меня.

Он повернулся и пошёл обратно к погосту, и каждый его шаг сотрясал землю, и корни волочились за ним, как шлейф. У ограды он остановился, повернулся к избе спиной, лёг на холм лицом вниз и затих. Земля сомкнулась над ним, как вода.

Тимоша стоял на пороге ещё долго. Потом колени его подогнулись.

Агафья поймала его на руки. На белой рубахе на спине, под лопатками, расплывалось тёмное пятно: босые следы на ножах, оказывается, были не единственными.

Девятую тетрадь он читал ночью, при свече, сидя на полу в самом тёмном углу избы, повернувшись спиной к двери.

Она была совсем тонкой. Не больше двадцати страниц. Бумага в ней оказалась не жёлтой, а серой, шероховатой, как кора, и от неё пахло землёй. Он не шептал слов. Он читал только глазами, как просил Гавриил, и губы его оставались сжатыми. Агафья сидела у лавки, где лежал Тимоша, перевязанный, укрытый тулупом, и тихо, не пересказывая ни слова из прочитанного, ждала.

2 апреля 1865 г. Простите почерк. У меня теперь трудно с руками. Они затекают. Сначала я думал, от холода. Потом понял: корни. Они растут в предплечьях. Скоро не смогу писать.

Прошло два года с тех пор, как я решил помочь им. Я лежал на плите в церкви, на самом краю решётки, и отдавал им. Сперва я давал им только слова. Читал имена по бересте Иова, тридцать три, потом по ведомостям, которые вёл сам. Те из мёртвых, кого я называл, затихали. Не засыпали, а прислушивались. Это не было лекарством, но было чем-то.

Потом я начал давать им ноги.

Не свои сразу. Сперва выросшие в поле. Я носил их к двери ночью, по три, по четыре пары, и клал на решётку, и они забирали. Это правда: они забирали, и мне казалось, что я слышу, как кто-то, на другой стороне, шагает. Робко. Как ребёнок, который учится ходить.

Я думал: вот. Всё просто. Нужно лишь подождать, пока вырастет достаточно, и открыть.

Я ошибся.

Верещагин остановился. Страница была чуть влажной. Он провёл по ней пальцем, и на пальце осталась тонкая красноватая полоска.

14 июня 1865 г. Они не уходят.

Те, кто получили ноги, не уходят. Они остаются у двери. Они ходят у неё взад и вперёд, примеряют, пробуют, как обувь, и слушают. Я сперва не понимал почему. Потом понял в ту ночь, когда ко мне пришла женщина.

Она стояла у решётки. Не лицо, а голос. Тихий, сильный, спокойный. Она сказала: «Отче. Мы не уходим, потому что нам некуда. Нас никто не ждёт».

Я спросил: «Что вы хотите?»

Она сказала: «Чтобы по нам шли».

Я не понял. Она повторила: «Чтобы кто-то шёл по нам. До конца. До той стороны. Мы не знаем дороги. Мы ходили по земле, но нас не научили. Дорога под ногами. Её нужно показать».

Свеча дрогнула.

Верещагин поднял глаза. Агафья смотрела на него.

— Дальше, — сказала она тихо. — Дальше читай.

9 августа. Мефодий держит дверь. Он держит её любовью. Я понял это не сразу. Он не рассказывал мне, но однажды ночью я услышал, как он говорит с мальчиком, которого придумал во сне. Он говорил с ним так, как говорят с живым. И я понял: он держит не волей, не долгом, не страхом. Он держит потому, что ему есть кого беречь. Тимофей, сын Иова, умерший младенец, стал для него сыном, а потом и настоящий сын родился. Любовь держит. Это единственное, что держит.

Но держать мало.

Пока дверь закрыта, они не уходят. Они просто лежат за ней и ждут. Тридцать лет, потом новый держатель, ещё тридцать. И так вечно. Мефодий держит их в земле. Он не даёт им уйти. Он стал для них не стражем, а тюремщиком. Он сам этого не знает.

Я попытался открыть дверь.

Верещагин затаил дыхание.

Я сел на решётку и сказал: «Я согласен». Но я сказал это не от любви. От жалости. От ужаса перед их мукой. От вины. Это не то. Дверь распахнулась, и они хлынули. Не на ногах, а как вода. Они затопили церковь, они лезли на меня, по мне, сквозь меня. Я чувствовал каждого. Каждая нога, каждая ступня… Господи… Это длилось не знаю сколько. Потом Мефодий закричал. Вся земля закричала. Дверь захлопнулась. А я остался лежать.

Ноги мои они взяли. Я не заметил, когда. Просто, когда я пришёл в себя, на месте ног были корни.

Сентябрь. Я знаю теперь, что нужно.

Нужен не страж. Не тюремщик. И не открывающий. Нужна дорога.

Тот, кто ляжет на дверь и позволит им пройти по себе. Не вырваться, а пройти. Сквозь. По телу. До той стороны. Каждому, одному за другим, по имени. Он будет чувствовать каждый шаг. Каждую смерть. Это не пытка. Это работа, как у землемера: пройти всю землю и никого не пропустить. Он не умрёт, пока не пройдёт последний. А потом, я не знаю.

Я не смог, потому что не любил их. Я им сочувствовал. Это разное. Сочувствие рвётся на первом же шаге. Любовь не рвётся.

Дорога должна любить. Всех. И одного. Одного, кто ждёт на той стороне. Ему придётся идти туда первым.

На последней странице почерк менялся. Он становился крупным, неровным, дрожащим, как у ребёнка, который учится писать.

Платон Ильич.

Я не знаю, когда вы будете это читать. Я пишу, потому что мне сказали ваше имя. Они сказали. Они знают о вас больше, чем вы сами. Они говорят: придёт следователь из Самары, у которого умерла дочь. Он вспомнит её, когда ему будет больнее всего. И тогда он поймёт, за кого идти.

Простите меня. Я сам не хотел писать. Но руки мои уже не мои.

Список имён прилагается. Их тысяча сто сорок. Я знаю не всех. Остальных вам придётся узнавать самому. Тысяча сто сорок первое имя вписано в список не моей рукой. Вы его знаете.

Лёля.

Верещагин не закричал.

Он медленно положил тетрадь на колени, закрыл глаза и очень долго сидел, не двигаясь, слушая, как кровь шумит в ушах.

Всё внутри него остановилось. Остался только один звук, тонкий, детский, счастливый смех на солнечном крыльце в Саратове, когда он подбрасывал её в воздух и ловил.

— Я не позволю, — сказал он хрипло.

Агафья молчала.

— Я не позволю им. Они не имеют права. Они не…

— Они не берут, — тихо сказала Агафья. — Они знают. Это разное.

Он открыл глаза.

У печи, не двигаясь, лежал Тимоша. Он смотрел на Верещагина. Его огромные, тёмные, невозможно взрослые глаза были полны слёз.

Из-под пола, ровным, безликим, терпеливым голосом, как всегда читающим по бумаге, произнесли:

— Одиннадцать.

Он понял: это не конец. Это только начало списка.

Глава 10. Имена

Он не спал.

Всю ночь он сидел на полу у печи с девятой тетрадью на коленях и переписывал список. Отец Гавриил, видимо, надеялся на его терпение, потому что имена, тысяча сто сорок, шли стройными столбцами, по тридцать на странице, мелким каллиграфическим почерком, и рядом с каждым стояли коротенькие пометки: возраст, обстоятельства, иногда одно слово. «Дочь Мироновых, 3 г., в синем платке». «Мужик из рязанцев, уснул на ходу». «Девка, без имени, носила красную ленту». Были и такие, у которых вместо имени стоял прочерк и приписка: «Нет у меня имени. Узнаешь сам».

Он переписывал, потому что боялся, что если не будет двигать рукой, то завоет.

Перо скрипело. Свеча оплывала. Где-то под полом всё так же ровно, как маятник, шёл счёт, тихий, почти неслышный, в такт его дыханию. Он поймал себя на том, что пишет в такт этому счёту. Он отложил перо. Подождал. Счёт тоже остановился. Но тишина, которая наступила, была хуже звука: она стала слушающей.

К рассвету у него болели пальцы, а в списке, переписанном начисто на шести листах из чужой, найденной у Агафьи, тетради, стояло всё: от «Ермолаевой жены, 28 л.» до «Мироновых детей, троих: Петрушки, Марфы, Софьи». А на седьмом листе, только на одном, он вывел с тяжёлой, упрямой чёткостью слово, которое никак не мог ни прочитать, ни подчеркнуть: «Лёля».

Он долго смотрел на него. Потом вырвал лист, сложил вчетверо и спрятал за пазуху.

Агафья проснулась с первыми петухами. Она встала, подошла к лавке, где лежал Тимоша, и долго, не прикасаясь, смотрела на него. Мальчик спал. Он всё ещё был страшно бледен, дышал редко, ровно, и на лице его, прозрачном, как восковая бумага, глаза двигались под веками, как у человека, которому снится что-то очень важное.

— Два дня не проснётся, — сказала она. — Может, три. Он слишком много отдал.

— Вы его оставите?

— Я его не оставляла ни разу, — ответила она сухо. — Иди в церковь. Читай. Только не один. Один не вынесешь.

Он вышел на крыльцо, поскользнулся на ножах и едва не упал. Агафья молча подхватила его под локоть.

Снег в этот день был розовым.

Не от зари. От чего-то другого. Он лежал мягким, чуть тёплым слоем на всей слободе, и когда Верещагин сделал первый шаг, подошвы вдавили в него маленькие тёмные ямки, а ямки медленно, как рана, начали наполняться алой влагой. Он остановился. Присел, не касаясь снега, поддел его пальцем.

Снег пах железом.

— Кровь, — сказал он.

— Не кровь. — Агафья смотрела на землю, и губы её двигались беззвучно. — Они ночью плакали. Много. Весь холм. Сто восемьдесят лет терпели. А теперь услышали, что есть список.

Она выпрямилась и сказала тихо:

— Это хуже, чем если б они злились.

Слобода проснулась в странном, вздёрнутом состоянии. Люди выходили из изб, оглядывались, смотрели на розовый снег и не говорили ни слова. В воздухе стоял тонкий, нескончаемый звон, как будто где-то далеко били в тысячу тонких стёкол одновременно. У колодца кто-то уронил ведро, и оно, звякнув, прокатилось по обледенелым кругам. Никто не пошёл поднимать.

Двери были помечены.

Верещагин заметил это на пути к церкви. На каждой, на каждой без исключения, на высоте колена, виднелся отпечаток маленькой руки. Не ладони. Именно руки: тонкой, детской, с растопыренными пальцами, оставленной сажей или чем-то чёрным, жирным. Словно кто-то ночью обошёл слободу и прикоснулся к каждой двери, обозначив, где живут, кого надо взять.