Алмаз Михаила Романова

Тристан при этом взял со стола серебряную ложку, приставил к виску, изобразив пистолет, и трагическим шепотом прошептал: «Феликс, Феликс, зачем?» Он с детства знал эту семейную историю и любил ее обыгрывать.

– Тристан, не кощунствуй! – попыталась сделать строгое лицо Поликсена, но глаза ее смеялись. – Мне тогда, правда, мало лет было, я Распутина не помню. Но потом он мне по ночам снился, представляешь?

Для Поликсены Валериановны эта встреча стала настоящим праздником памяти. А вспомнить было о чем.

– Мой отец был адвокатом, – обратилась она к Нике. – И представь, он в Симбирской гимназии с самим Лениным учился. А директором у них был отец Керенского!

Тристан откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу.

– Итак, резюме: моя бабушка была знакома с большевиком, который, возможно, убивал людей. Ее отец учился с Лениным и считал его прохвостом. А она сама пила чай с убийцей Распутина. – Он сделал паузу для драматического эффекта. – Знаешь, Ника, я начинаю думать, что наша семья не такая скучная, как мне казалось. Это же готовый роман!

До сих пор революция, Ленин, «Аврора» казались Нике чем-то очень далеким, чуть ли не времен Пунических войн и разрушения Карфагена. Ее манило будущее, а история из учебников представлялась скучной «обязаловкой». А здесь, в уютной парижской гостиной, за старинным сервизом, она вдруг поняла: история – живая. Она не кончается, она оставляет шрамы и тени, которые тянутся через поколения. Нет никакой «совершенно новой России», возникшей из ниоткуда. Есть одна страна, с ее царями и комиссарами, белыми и красными, со всей ее болью и памятью, которая и породила сегодняшний неоднозначный день.

Она перевела взгляд с оживленного лица Поликсены на ироничное – Тристана. И поняла, что стоит ровно посередине: между все еще живой и болезненной памятью о прошлом и легким, почти посторонним любопытством к казусам истории.

– Тристану бы все шутки шутить, – глядя на внука, сказала Поликсена. – Он хоть и говорит по-русски, а сам как чистый француз. А французы историю не любят и не знают. Им бы все вперед бежать, к прогрессу… Не доходит до них, что нет прогресса без истории.

Она помолчала, но, видя неподдельный интерес в глазах девушки, тут же продолжила, смакуя детали:

– А Ульянов-то, будущий Ленин, кстати, адвокатом был никудышным. Да-да, ни-ку-дыш-ным! Мой отец, помню, смеялся: говорил, этот Ленин до сорока лет у матери на содержании был! Заставил ее дом и землю продать, чтобы ему на жизнь в Париже хватало, на просторную квартиру да на революционные книжки. Безжалостный был человек. Без сердца.

Тристан, до этого момента сохранявший игривый тон, вдруг серьезно посмотрел на бабушку, потом на Нику.

– Вот видишь, – сказал он уже без тени иронии. – Это и есть ваша русская загадка. Человек, который заставлял мать продавать землю, чтобы жить в Париже в комфорте… И который потом стал иконой для страны, отказавшейся от всего частного. По-моему, здесь какая-то фундаментальная ошибка в системе. Или гениальный трюк.

Его слова повисли в тишине. Даже Поликсена, казалось, задумалась над этой простой, но емкой формулировкой своего внука.

Монастырь

Франция, 1925 год

Ее мать умерла тихо, в келье для бедных странниц, от тоски, которая свела ее в могилу увереннее любой чахотки. Но Поликсену не отправили в приют. Игуменья, женщина с лицом как резная кость и с глазами, видевшими много горя, сразу оценила ее: прямая спина, твердый взгляд, уже отвыкшие плакать глаза, тихий, но уверенный голос.

– Будешь петь, – сказала она, не спрашивая. – У нас хор. Для служб и для… благотворительных концертов. Будешь учиться в нашей школе. За это – крыша над головой и миска супа. Согласна?

Согласия никто не ждал. Это был приказ. И контракт.

Хор был не утешением, а работой. Девочки-хористки – такие же обломки разбитых миров: русские, сербки, гречанки, армянки. Их объединяло не благочестие, а общая для всех катастрофа. Между репетициями, на заднем дворе, они учили друг друга ругательствам и нехитрым песням на пяти языках. Это была первая «академия» Поликсены. Она впитывала языки не из учебников, а из горловых звуков, из смеха, из слез, из совместного выживания. Французский она выучила от белокурой эльзаски, чью семью выгнали со своей земли. Итальянские рулады – от дочери неаполитанского певца, сгинувшего на войне.

Школа при монастыре была жесткой. Там не было места сантиментам. Там учили арифметике (чтобы не обманули на рынке), географии (чтобы знать, где теперь твоя родина), истории (чтобы понимать, почему ты здесь оказалась) и каллиграфии (чтобы можно было переписывать ноты или документы). Это была школа не для дам, а для будущих солдат эмиграции, которым предстояло выжить любой ценой.

Свои первые гроши – настоящие, звонкие монеты – Поликсена получила после одного из «благотворительных концертов» для богатых горожан. Они пели что-то возвышенное, а солировала она, потому что у нее был самый чистый, прозрачный голос – сопрано, в котором, как ни странно, не было ни капли детской наивности, только бесконечная затаенная печаль. После концерта какая-то пожилая дама в кружевах подозвала ее и, прослезившись, сунула в руку несколько франков.

– За голос ангела, – прошептала она.

Поликсена поклонилась, не улыбнувшись. Эти деньги были не наградой. Они были первой зарплатой. Платой за превращение ее боли, тоски по дому и памяти об отце, тонущем в черной воде, в нечто красивое и благозвучное для слушавших их людей. Она купила на них не сладости, а самые крепкие нитки и иголку – чтобы чинить свое единственное платье.

Исповедь

Поликсена замолчала, отпивая из чашки остывший чай. Ее взгляд, еще секунду назад блуждавший где-то в воспоминаниях, внезапно стал острым и сосредоточенным. Он остановился на Нике, будто заново оценивая ее.

– Тристан, mon chéri, – она повернулась к внуку, и в ее голосе прозвучала мягкая, но не допускающая возражений просьба. – Сходи вниз в чайную, я хочу подарить Нике твой любимый чай – с отдушкой манго, ты знаешь.

– Ба, мы сами его купим на обратном пути.

– Сходи, пожалуйста, сейчас. Для меня, – она положила свою узкую, в кольцах руку на его ладонь. В жесте была не просто просьба, а указание.

Тристан слегка удивился, метнул быстрый взгляд на Нику, но лишь пожал плечами с улыбкой:

– Как скажешь, диктатор.

Он поднялся, поцеловал бабушку в щеку, подмигнул Нике. Его шаги затихли в коридоре, за ним мягко закрылась дверь. В гостиной воцарилась тишина, теперь уже другая – более плотная, настороженная. Шум Парижа за окном стал лишь глухим фоном.

Поликсена Валериановна не сразу заговорила. Она поправила складки на своем платье, собрала со стола несуществующие крошки и только потом подняла глаза на девушку. Ее легкость, светскость куда-то исчезли.

– Приходи завтра снова ко мне, – сказала она тихо, но четко. – Завтра. Одна. То, что я вам тут рассказывала, – это… так, десерт. Болтовня для поддержания разговора. А есть главное блюдо. Его не подают при всех.

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание.

– Расскажу тебе о Мясникове… о том, что было тогда, в той квартире… и что случилось потом. Случилось то, что не должно быть забыто. И не должно быть рассказано походя. Понимаешь?

Ника почувствовала, как у нее похолодели кончики пальцев. Она кивнула, не в силах произнести ни слова.

– Я прожила долгую жизнь, – продолжила Поликсена. – Видела многое. Но это я расскажу только тебе.

Она поднялась с кресла, ее фигура в лучах закатного солнца, пробивавшегося сквозь тюль, казалась хрупкой и сильной одновременно.

– Завтра, в три. Я буду ждать. Без Тристана. Это будет наш разговор. Только ты и я. Обещай, что придешь.

Это не было приглашением. Это было условием. И Ника, все еще ошеломленная, снова кивнула:

– Я приду, конечно.

– Хорошо, – Поликсена Валериановна слегка улыбнулась. – Тогда до завтра. А сейчас вам пора.

Торжественно вручив Нике изящный пакетик с чаем с отдушкой манго, принесенный Тристаном, она проводила обоих до двери. Обнимая ее на прощание, Поликсена еще раз сжала ее руку – на этот раз сильно, почти болезненно – и шепнула:

– Завтра. В три часа. То, что ты услышишь, – изменит… многое. Или ничего. Это уже будет зависеть только от тебя!

Спускаясь вслед за Тристаном по спиральной лестнице старого парижского дома, с ее изящными бронзовыми перилами, Ника еще видела перед глазами ясный и полный силы взгляд этой удивительной восьмидесятивосьмилетней женщины. В ушах еще стоял запах старого паркета, чая и духов, а в голове – последние слова русской бабушки ее французского возлюбленного. Она поняла, что там, за дверью, осталась иная реальность, где прошлое не отпускает, а тихо ждет своего часа, чтобы снова заговорить – шепотом, полным невысказанных страданий и нераскрытых тайн.

На следующий день, ровно в три, Ника позвонила в дверь квартиры Поликсены Валериановны. Дверь открылась быстро – ее ждали.

– Заходи, милая. Я рада, что ты не передумала.

Сегодня Поликсена была одета проще, без ярких колец, только одно – тонкое золотое обручальное – оставалось на ее пальце. В гостиной стоял запах не печенья, а старой бумаги и воска для мебели. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь полупрозрачную штору, выхватывал из полумрака пылинки, танцующие в воздухе, и портрет молодой красивой женщины в старинной раме – самой Поликсены, должно быть, довоенных лет.

– Садись, пожалуйста, вот сюда, поближе, – она указала на кресло рядом со своим диванчиком. Голос ее был тихим, ровным, без вчерашней светской оживленности. – Я попросила Тристана не приходить сегодня неспроста. Он… он мой свет, мой мальчик. Но он вырос здесь. Для него Россия – это мои рассказы, рецепты борща и сложные буквы в книгах. Он обязательно стал бы подшучивать. А то, что я хочу тебе рассказать, не повод для шуток. Это наша, сугубо русская история…

Поликсена замолчала, глядя куда-то мимо Ники, вглубь своих воспоминаний. Она обхватила локти тонкими руками, будто ей внезапно стало холодно.

– Я тебе говорила о Мясникове. Я хорошо его знала, так вот: он однажды напился – очень сильно – и выдал мне свою тайну… Это была исповедь. Или хвастовство безумца. Я до сих пор не знаю, что именно. Он кричал в окно, ругал Париж, французов и весь мир, а потом обернулся ко мне… Ты помнишь, я говорила, мы жили в одном доме. Это было у него в квартире, я пришла сдать ему напечатанное. Он был чудовищно пьян. И вот он посмотрел на меня своими мутными, страшными глазами и прошептал… – Она сделала паузу, подбирая точные слова, которые хранила в себе десятилетия. – Тихо так прошептал, но отчетливо: «Вы думаете, я голодранец? А я, между прочим, несметно богат. В Перми, под уроборосом, лежит и ждет меня алмаз самого царя – Михаила Романова!..»

Взгляд Поликсены вновь сфокусировался на Нике.

– Видишь, какая история? Был ли у него этот перстень на самом деле или это пьяный бред, похвальба палача, который хотел казаться значительнее, чем был… Кто знает? Он много говорил потом, что-то бормотал себе под нос уже в беспамятстве, о каком-то кладбище, о знаке – именно так, о Знаке, о «молчании, которое должно говорить». Все это было очень бессвязно. Я тогда слушала и думала: «Боже, какой кошмар, когда же он уснет…» Потом он обо всем этом, похоже, забыл. Больше я от него ничего подобного не слышала. И все же…

Она наклонилась к Нике, и ее голос стал еще тише:

– Если допустить, что хоть капля правды в этом была… Если была… – Поликсена замолчала, давая словам осесть в сознании. – Будь я на твоем месте, будь я сейчас в России, где открываются архивы, где земля наконец-то начала отдавать свои тайны… я бы обязательно проверила. Не ради богатства – а ради… ради памяти жертв той страшной Гражданской войны, ради самой истории. Чтобы поставить в ней точку. Или многоточие.

Она немного помолчала и продолжила уже более легким тоном:

– Вот то, что я хотела тебе сказать. Ты молода, у тебя вся жизнь впереди. И у тебя теперь есть эта странная история. Что ты с ней сделаешь – забудешь, как курьезный бабушкин рассказ, или… – она не договорила, лишь развела руками. – Решать тебе. Я просто передала тебе тайну. То, что когда-то мне, сам того не ведая, передал тот пьяный, несчастный, страшный человек.

В комнате воцарилась тишина. Пылинки все так же кружились в луче солнца. Ника чувствовала, как в ее сознании что-то щелкнуло и сдвинулось с места. Это уже была не книжная история. Это была карта с одной-единственной, но очень смутной отметкой: «Пермь. Уроборос». Карта, ведущая не к кладу, а к истине, которая могла оказаться мифом. Но могла и не оказаться.

Благословение

Поликсена замолчала, но на этот раз ее молчание было не паузой, а погружением. Она не просто смотрела на Нику – она видела ее суть.

– Моя дорогая. В тебе есть сила. Внутренняя сила. Ты об этом даре даже не подозреваешь. Я почувствовала это сразу – когда ты вошла вчера, коснулась моей руки, даже когда слегка растерялась от моих вопросов. Это невозможно спутать ни с чем.

Она поднялась с дивана – не для театральности, а потому, что ее слова требовали движения.

– Ты думаешь, ты мне понравилась за красоту? Или потому, что мой внук счастлив с тобой? Да, но не только… Красавицы и здесь есть. Я благословляю тебя за то, что ты – наша. За то, что в тебе живет та самая âme slave mystérieuse – загадочная славянская душа. Не та, про которую пишут в романах для иностранцев. А настоящая.

Она подошла к окну, будто показывая на весь Париж за стеклом.

– Ты знаешь, что это такое на самом деле? Это не «загадочность». Это – умение нести в себе целый мир, полный теней и света, и при этом не сломаться. Это память, которая сидит в крови. Это грусть по дому, которого, может, ты даже и не видела, но который в тебе есть. И это – невероятная, дикая сила, помогающая выжить. Посмотри на меня. Я приехала сюда с одним чемоданом, в страну, где меня не ждали. Голодала, хоронила близких, ходила по чужим домам с пишущей машинкой, чтобы заработать на хлеб. Я видела, как сильные мужчины гибнут, а слабые продаются. Но я – выстояла. Потому что во мне было это пламя. То самое, которое греет изнутри, когда снаружи – лед.

Поликсена замолчала, дав словам отзвучать в тишине. Затем ее взгляд смягчился, в нем появилось что-то глубоко личное, почти нежное. Она снова обвела глазами комнату, и ее губы тронула легкая, ностальгическая улыбка.

– Знаешь, моя дорогая, когда я смотрю на тебя, я думаю еще и о другом нашем, русском, даре. О даре вдохновлять. Мой внук – француз. В нем намешано много кровей, и русская – всего лишь одна из струек. Но, видит Бог, она – особенная.

Она повернулась к Нике, и ее лицо было строгим и прекрасным, как лицо пророчицы.

– И это пламя – оно притягивает. Как магнит. Оно покоряло сердца не потому, что мы были «загадочными барышнями». А потому, что мы несли в себе драму целой цивилизации на краю гибели. Мы были живым мостом над бездной. Для таких, как Поль Элюар, Пикассо, Дали, Луи Арагон, Ромен Роллан, мы, русские женщины, их жены, были олицетворением той самой страсти и трагедии, которую они искали для своего искусства. Мы были для них воплощенной Историей. Мой муж – аристократ, парижанин в пятом поколении, сказал мне однажды: «Я полюбил в тебе ту Россию, которую мы, европейцы, всегда боялись и всегда обожали. Ты принесла глубину и смысл в мой слишком упорядоченный и удобный мир».

Поликсена снова села, теперь уже ближе, и взяла руку Ники в свои сухие, теплые ладони. Ее голос снизился до проникновенного шепота, полного безграничной серьезности.

– Я не знаю, сколько мне осталось. Но я вижу это пламя теперь в тебе. Ты – носительница того же самого духа. В глубине глаз – та же самая страсть, та же готовность к подвигу. И к невероятной любви.

Она сжала ее руку с силой, которой от нее нельзя было ожидать.

– Поэтому я благословляю ваш союз. И тебя – на все. Не только на поиски перстня. А главное – на то, чтобы пронести это пламя через жизнь. Чтобы согреть им моего слишком уж практичного французского внука. Чтобы вдохнуть в вашу будущую семью эту самую душу, которая страдала, выжила и потому способна на абсолютное, безусловное творение жизни. Это и есть наше главное сокровище. И оно – бесценно. Ты поняла меня?

В ее глазах стояли слезы не умиления, а гордости. Гордости женщины, прошедшей через преддверие ада и знающей цену той неистребимой породе, к которой они обе принадлежали. Тишина в комнате после ее слов звенела как натянутая струна, готовая зазвучать великой, вечной мелодией.

Поликсена Валериановна подошла к старинному секретеру с инкрустацией, открыла потайной ящичек. Оттуда она извлекла не шкатулку, а небольшой предмет, завернутый в потемневший от времени шелковый платок.

Вернувшись, она села рядом с Никой, и ее движения приобрели торжественную, почти литургическую неторопливость. Она развернула шелк. В ее ладони лежала маленькая, потемневшая от времени и прикосновений иконка-складень. Та была размером не больше спичечного коробка, из темного, почти черного дерева или кости, со стершимися на углах позолоченными накладками.

– Вот моя самая главная ценность, – сказала Поликсена тихо. – Не по цене. По силе.

Она щелкнула крохотным замочком, и створки открылись. На внутренней стороне одной из них был тончайшей, почти невидимой вязью написан лик Богородицы с Младенцем – Казанской. Краски потускнели, золото нимба слилось с фоном, но сама иконка дышала такой сосредоточенной, тихой силой, что у Ники перехватило дыхание.

– Эта иконка прошла со мной весь путь.

Поликсена взяла руку Ники, перевернула ее ладонью вверх и положила в нее крохотный складень. Тот был на удивление теплым.

– Я отдаю его тебе. Не на время. Навсегда. Потому что мой путь подходит к концу, а твой – только начинается. На этом пути тебе может понадобиться больше, чем просто любопытство и смелость. Тебе понадобится защита.

Она сомкнула пальцы Ники над складнем, укрыв его своими ладонями сверху.

– Носи ее на шее. Прячь под одеждой. Не хвались ею. Пусть она будет твоей тайной силой и твоей последней надеждой. Если… – она сделала едва заметную паузу, – если окажешься в самой отчаянной ситуации… вспомни, что Она с тобой. И мы с тобой.

Поликсена отпустила ее руки. Иконка-складень лежала в ладони Ники, обжигая кожу не весом, а своей немой, накопленной столетием историей. Это был не сувенир и не красивый жест. Это была передача самой жизни, зашифрованной в дереве, красках и взглядах.

Ника молча, уже понимая, что слов здесь не нужно, подняла тонкую цепочку, продетую в колечко складня, и надела ее на шею. Прохладный металл коснулся кожи, а маленькая темная иконка упала за ворот блузки, легла рядом с сердцем. Она почувствовала ее вес – не граммовый, а исторический. Вес памяти и доверия.

– Прими эту старую историю о перстне как странную реликвию нашей общей судьбы. Но главное сокровище, которое я могу тебе передать, – это вера в то, что в тебе, русской девушке, есть та самая сила, что определяла судьбы и двигала искусство. И что с моим французским внуком вы сможете создать что-то прекрасное. Новое. Живое. Как делали мы – до вас.

Поликсена откинулась на спинку дивана, будто с нее сняли тяжелое, но почетное бремя. Сказано было главное. Передана была не только тайна, но и благословение. И путеводная нить из прошлого в будущее возникла теперь из этой теплой, глубокой связи между ними, родившейся здесь, в этой тихой парижской гостиной.

Венеция

В Венеции их ждал «Даниэли» – знаменитый дворец, с XIV века горделиво отражающийся в зеленой воде лагуны. Лестница, по которой они поднимались в свой номер, где когда-то останавливались Бальзак и Пруст, была головокружительным каскадом резного камня, мрамора, светлого дерева и позолоты, сводящим с ума туристов и кинематографистов. Ника поймала себя на мысли, что каждому ее шагу по этим ступеням вторит отдаленное эхо шагов писателей, аристократов, куртизанок и шпионов, приезжавших сюда на протяжении нескольких столетий. Ей и Тристану предстояло провести здесь неделю, и эта мысль делала каждый миг острым и игристым, как ледяное просекко.

Ужин Тристан заказал в отеле «Палаццо Гритти» – бывшем дворце одного из венецианских дожей. Столик у Большого канала, собравшего на своих берегах особняки и дворцы венецианской знати. Бесшумные официанты, звон хрусталя, плеск воды у самых ног, приглушенный смех. Это была та Венеция, за которую платят дорого и которая малознакома рядовому туристу.

Именно здесь, когда десерт еще не был закончен, а в воздухе витало ощущение совершенства, он и сделал «это». Не вставая на колено – это было бы слишком театрально, – Тристан просто взял ее руку, лежавшую на столе, и положил на ее ладонь маленькую темно-синюю бархатную коробочку.

Она подняла крышку. Внутри, на черном бархате, лежало кольцо. Не современное, а старинное: платиновая паутинка оправы держала не крупный, но невероятной яркости бриллиант в ореоле из мелких сапфиров цвета венецианского неба на закате.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Так на Урале называли деньги.