Алмаз Михаила Романова

Наука ненависти

Невысокого роста мужчина, одетый во все черное, почти неразличимый в темноте гостиничного коридора, стоял у бокового окна на третьем этаже «Королевских номеров». Он боролся с охватившим его нервным возбуждением и даже не замечал, как громко хрустит костяшками пальцев, перекрывая шум и потрескивание паровых батарей, которые вновь включили по просьбе постояльцев, несмотря на то что была почти середина июня. Как же ненавидел он все эти царские капризы! Батареи летом ему включите, дозвольте приехать жене, пришлите извозчика отвезти в больницу заболевшего поваренка… И все ведь делают для него, недобитого эксплуататора. Из центра товарищ Бонч-Бруевич даже депешу прислал: «О свободном проживании в Перми бывшего великого князя М. А. Романова».

Ну все, конец близок, совсем рядом! Кирдык князю, помазаннику божьему. Душа Мясникова не испытывала радости, но злорадное торжество было. И нравилась собственная роль. Его, Ганьку, не обманет пролетарское чутье: закончится нынче свободное проживание бывшего великого князя. Он, как зверь, чувствует все. Ждут этого от него, команды не дают – ни Ленин, ни Свердлов, но ждут, что он сам все управит! Да и кишка интеллигентская тонка. Здесь злость нужна! Пролетарская ненависть требуется. Недаром же Свердлов все время твердил про науку ненавидеть.

Да и всего ж полгода как к власти прорвались. Ненадежно все. Надо так запугать всех, чтоб каждого шороха люди шугались! Он даже наизусть выучил и все время повторял слова Михаила Бакунина, которые услышал от Свердлова: «В революционере должны быть задавлены чувства родства, любви, дружбы, благодарности и даже самой чести. Он не революционер, если ему чего-нибудь жалко в этом мире. Он знает только одну науку – науку разрушения».

Вот это правильные слова! Так и надо! И гостиницу эту тоже надо разрушить. А то настроил этот купчина-кровопийца Васька Королев богатых домов в городе… И назвал-то как – «Королевские номера».

Имя свое обессмертить хочет, гнида ползучая. Подожди маленько, я лично тебе устрою номера, чтоб кровью в них харкал. Ганька еще покажет себя, скоро! Тогда и Ганькой перестанут кликать. И Ленин, и Свердлов, и этот Королев… Да много их будет, кто уважительно, а кто и умоляюще будет его Гаврилой Ильичом величать.

Пусть все боятся его – Мясникова. Будут бояться, куда они денутся. А то ишь, моду взяли – клички раздавать. Недавно совсем обнаглели: Петрушкой меж собой его называть стали. Из-за носа, что ли, вечно текущего? И бабы его долго не любили: «Потом воняешь, Ганька, одежу постирай!» Но это он поправил – теперь в чистой ходил. Доник за этим следила. А еще и настоящей кожанкой разжился – и стал кум королю: удобно, тепло, не продувает, да и вши в кожанке не водятся. Надо бы теперь не только тужурку, но еще и пальто кожаное выпросить. Тогда можно и Сашке Борчанинову не завидовать…

«Нет, я за эту власть, что мне все дала, глотки живьем грызть буду. Недаром вон в газетенке у попиков, “Тобольская патриархия” называется, написали про меня: “Зверь в образе человека, кровавый палач большевистского застенка”. Да, Зверь – оно лучше, чем Петрушка и Ганька».

Окончательное решение насчет князя Мясников принял после его допроса. Уж очень хотелось в глаза великому князю посмотреть. Мясников вызвал его в ЧК. Князь пришел в том же длинном светлом плаще, в котором ходил по городу. Он был очень высок и держался прямо, почти с неестественной выправкой. Когда он остановился перед столом, глядя поверх головы Мясникова куда-то в стену, разница стала почти карикатурной: гигант и пигмей. Но пигмей сидел. А гигант стоял.

Мясников даже не взглянул в бумаги перед собой.

– Ну что, гражданин Романов? Признаете советскую власть? Или играете роль спасителя человечества?

Михаил медленно перевел на него взгляд. Посмотрел не сверху вниз, а как бы издалека, словно разглядывая нечто мелкое и не слишком приятное. В его глазах не было страха. Там была усталая брезгливость. Брезгливость ко всей этой бессмысленной кутерьме, к этому выскочке в кожанке, к самому себе, застрявшему в этом городе.

Он сказал тихо, отчетливо, с легкой хрипотцой в голосе:

– Я вот подарил народу свободу. А народ… меня в ЧК вызывает.

Это была не жалоба, не попытка оправдания. Это был приговор. Приговор всему – надеждам, иллюзиям, истории длиной в триста лет. И самому себе. Михаил увидел в глазах вызвавшего его чекиста не гнев, не возмущение. Нечто более страшное – полное равнодушие. Глаза превратились в две черные пуговицы на каменном лице.

– Свобода не дарится, гражданин. Она завоевывается. Революцией, – отрезал Мясников, отводя взгляд. – Все. Можете идти.

Это было 7 июня. Сейчас, пять дней спустя, эта сцена, когда он в первый и последний раз говорил с Михаилом, вновь всплыла в памяти Мясникова.

Но тут этажом ниже хлопнула дверь, и чей-то голос рявкнул на весь этаж: «Никому не выходить, будете арестованы!» Минутой позже отдаленно стукнула нижняя тяжелая уличная дверь, и два человека – один высокий, в светлом плаще, другой пониже, в темном пальто, великий князь и его неизменный помощник Джонсон, – окруженные, как вороньем, несколькими людьми в черных одеждах, загрузились в два стоящих внизу крытых фаэтона, запряженных лошадьми.

Бог не спасет

Пермь, ночь с 12 на 13 июня, 1918 год

Все пряталось и исчезало в утреннем уральском тумане: одинокие дома, едва различимые темные кладбищенские часовенки, погосты за деревянными заборами. И все-таки это были картины жизни – последние картины. И великий князь Михаил, пробывший императором только день, а затем отказавшийся от престола, с предельной ясностью осознал, что где-то здесь, совсем-совсем скоро он встретит свою смерть от людей, сидящих напротив него в тоскливо дребезжащем фаэтоне.

Они не спускали с них глаз – с самого князя и сидевшего рядом Джонсона. У одного из чекистов – низкорослого мужчины, достававшему Михаилу до подмышки, – в руке был тяжелый парабеллум. Одет он был в черную кожаную тужурку. Короткие ноги в черных сапогах, голенища которых полностью закрывали его колени, вытянул вперед. От сапог нестерпимо пахло дегтем.

Было странно видеть морское офицерское оружие с длинным стволом в его короткопалой руке.

Князь Михаил любил и ценил оружие. В первые годы мировой войны он вместе с князем Дмитрием Багратионом командовал «Дикой дивизией». Эта кавалерийская элитная часть русской армии включала двенадцать казачьих войск и шесть полков, состоящих из горцев Северного Кавказа и степных наездников Туркестана, с детства владевших оружием и любивших лошадей как собственных детей.

Князь Михаил любил своих «туземцев», и они отвечали своему командиру тем же. Он помнил, как после победы в сражении против австрияков он проводил во Львове смотр своего войска. Весь город сбежался посмотреть на это невиданное по своей красоте зрелище: орлы Кавказа проезжали на чутких к малейшему движению наездника точеных лошадях. Всадники – в красивых черкесках, в ярко-алых башлыках, молодые, гибкие, как лоза, полные гордости, мощи и отваги, – не смотрели на толпу. Их сияющее золотом и серебром оружие бросало блики на накинутые на плечи длинные башлыки, которые были похожи на сложенные ангельские крылья.

Князь Михаил вспомнил, как прочел в одной из австрийских газет, что русские ведут из глубины Азии какую-то неведомую, страшную силу – орду из всадников в огромных мохнатых шапках, а за плечами у них черно-белые крылья, и они едят младенцев.

Высокий, атлетически сложенный, закаленный фронтом и армией, стальными пальцами своими рвавший нераспечатанную колоду карт и гнувший монеты, он с неприязнью смотрел на оскверненное оружие. Рукоятка благородного цвета палой листвы, сделанная из древесины грецкого ореха, была замызгана почти до черноты. Затворный механизм покрыт пылью и грязью. В этот момент другой сопровождающий протянул руку к пистолету и коротко сказал: «Дай». Князь успел увидеть знакомую выгравированную надпись на латинском языке «Para bellum», что означало «Готовься к войне». А для него этой ночью все кончится: и мир, и война, и сама жизнь. Смерть в тридцать девять лет! Не на фронте, не от ранения – как же так?! И никто не спасет, не придет на помощь. Где его любимые отважные горцы, хотя бы один!..

Он не боялся смерти, даже был готов к ней. Но все дни, что он прожил в Перми, на донышке его души жила надежда: буду спасен! Бог поможет, Бог управит! И не знал великий князь, что горцы после отречения его брата от престола были расформированы, многие уехали на Кавказ.

Разброд и шатание царили среди разобщенных офицерских соединений. И произошло все это после его собственного отречения от короны, фактически от страны, когда многие посчитали, что он умыл руки! После этого он стал никому не нужен. Он даже мешал всем!

Да, да, именно мешал. Впервые эта мысль стеганула его пару месяцев назад. Господи, воистину неисповедимы пути твои, и слаб человек, и сильны бесы! Ну зачем, зачем, что его попутало, какие надежды обуревали его, когда он сменил свою родовую фамилию на фамилию жены, стал Брасовым, надел на пальто красный бант и вышел после месячного заточения в Гатчине на улицы Петербурга. Многое открылось сразу же – уже тогда!

Его поразил быстро пришедший в упадок город с кучами мусора во дворах и скверах. Были заколочены окна знакомых кафе и магазинов, а те, которые не успели закрыть досками, были разбиты и разграблены, и было слышно, как внутри гудит и гуляет ветер. По Невскому проспекту летали разодранные коробки, засаленная драная ветошь норовила зацепиться за ноги одиноких прохожих. Дворников нигде не было видно, встретился только один. На вокзале в Гатчине Михаил стал свидетелем сцены, когда начальник станции, указывая на грязь, отчитывал дворника:

– Что же ты, шельма, неделями мусор копишь на платформе?!

На что тот лишь оскалился в ответ:

– Чего вы хочете? Слобода таперича! Слобода – она для всех!

Как же так, как же допустили они до этого? Как же не увидели того, что очень ясно и просто сказал им необразованный извозчик на вокзале: «Теперь народ, как скотина без пастуха, все перегадит и сам себя погубит…»

Как же этот неграмотный простой человек сразу увидел все то, чего не видели и даже вообразить не могли все эти депутаты, профессора, поэты, интеллигенты, адвокаты и прочие с красными бантами на груди – все, кто вдохновенно приветствовал революцию, даже не представляли, даже помыслить не могли, что они приветствуют своих похоронщиков.

Своего похоронщика Михаил Александрович увидел, когда был вызван на допрос в Пермскую ЧК. Он пришел в провонявшую махоркой комнату, где сидел за столом маленького роста усатый брюнет. Второго стула в комнате не было. Сделано это было, наверное, умышленно, чтобы вошедшие сразу осознавали свое подчиненное положение. Чекист не поздоровался, а, оторвавшись от бумаг, недовольно спросил:

– Скажите, гражданин Романов, вы, кажется, играете роль спасителя человечества?

Михаила возмутил и вид этого хозяина жизни, и развязная поза, и тон. И он раздраженно ответил:

– Да, я вот подарил народу свободу, а он меня в ЧК приглашает…

Черные глаза брюнета, как два дула, смотрели на него в упор.

– И будет приглашать. Я вам приказываю приходить сюда каждый день на отметку. А теперь распишитесь в явке, и будете свободны.

После этого минутного «допроса» Михаил понял, что дни его жизни сочтены. Но душа его скорбела не только от понимания близости кончины. Нет! Горько и тяжело было осознавать свою вину и ответственность за все, что стало со страной, чему все попустительствовали: и мягкотелое либеральное дворянство, и военные, не сумевшие остановить надвигавшееся бедствие, и промышленники, тайно подкармливавшие революционеров в надежде, что удержат их под своим контролем.

«Но больше всех мы виноваты! Мы, – подумал князь Михаил. – Романовы – помазанники Божьи. Ведь Господь на нас возложил ответственность за державу, за судьбы миллионов людей! Царский венец – не украшение, это и испытание, и ежедневный труд, и экзамен перед Богом и предками, веками работавшими на славу и укрепление государства Российского. И это – возмездие…»

А затем все мысли исчезли. Осталось лишь жуткое, переворачивающее все нутро ожидание неизбежного. Великий князь Михаил всматривался в светлую июньскую ночь. Но она казалась ему черной – чернее ада.

В том, что их везут на казнь, у Михаила сомнений не оставалось. Он взглянул на часы. Была полночь. Золотой корпус его часов блеснул в свете полной луны, которая безразлично освещала землю со всеми драмами, трагедиями и надеждами живущих на ней людей. Сопровождавший Михаила расстрельщик хищно посмотрел на блеснувший предмет. Было понятно, что через час часы осядут в кармане у этого человека. И Бог не спасет!

После расправы

Домой Мясников вернулся глубоко за полночь. Светлая июньская ночь быстро превращалась в серое утро. «Надо ехать в Москву! – обожгла возбужденная мысль. – Только гавриков допрошу: кто стрелял, как вел себя царский брат перед смертью, не было ли осечек и все прочее, для подробного доклада Свердлову». Спать ему не хотелось – важно было припрятать шкатулку с драгоценностями из царского номера, которая тяжело оттягивала широкий карман кожаной тужурки.

Уже в коридоре квартиры Ганька учуял густой запах наваристого борща, от которого свело кишки. Он вспомнил, что за весь прошедший день выпил всего лишь два литра свекольного квасу, на котором Дарья собиралась варить борщ, да чаю с сушками у себя в кабинете. Не снимая куртку, он метнулся к плите и половником стал черпать прямо из кастрюли красную гущу острого борща.

– Совсем одичал со своей работой, – услышал осуждающий сонный голос жены. Она тихо появилась и полезла за тарелкой. – Скиснет все, сними куртку.

– Не надо, Доник. Сам.

Глотая на ходу, он дернулся в дальнюю комнату, достал чемодан и на его дно, укутав в старую рубаху, чтобы не звенело, положил шкатулку и запер замки. Те на чемодане Мясникова были с секретом: чтобы защелкнуть намертво, надо было в открытом виде сделать два коротких нажатия на кнопки, которые давили внутренние пружинки. Та же процедура требовалась и при открытии. Жена злилась, что чемодан сразу открыть нельзя. «Заедает все время», – жаловалась она Ганьке. А он с довольным видом все «исправлял». Теперь шкатулка была в надежном месте.

Успокоившись, он отправился доедать борщ, который Дарья успела согреть и вылить в огромную миску. Рядом лежала большая лепешка из ржаной муки. Мякиш ее слегка лип к зубам – оттого, что мука была разбавлена клейстером. Доник не переставала возмущаться:

– Хлеб с клейстером – это и есть ваша революция?!

– Не понимаешь ты, Доник, революционного смысла, – с улыбкой упрекал Мясников жену.

– Для меня смысл в том, чтобы детей и тебя накормить, а не в том, чтобы вы клей лопали и кишки себе сломали. Где и когда это видано, чтобы так голодно было? Чтобы людей пачками расстреливали? В этом твой революционный смысл?! Ты начальник, ты в ответе! – напирала жена.

Но Мясников, нахлебавшись борща, вдруг почувствовал такую усталость, что едва дошел до постели и прямо в одежде рухнул на кровать. Перед тем как провалиться в сонное небытие, он пообещал жене, стягивающей с него сапоги и брюки: «Разберемся, Доник, со всеми…» И не договорил.

Проснулся Мясников лишь к полудню – от пугающего обрывка сна. Ему приснилась высокая фигура великого князя, за его спиной – расправленные белые крылья, как у ангела… Грозя ему длинным худым пальцем, князь Михаил произнес: «Увидишь!»

Сон мгновенно улетучился. Вихрь мыслей погнал Мясникова, несмотря на воскресенье, на рабочее место. Он успел схватить со стола оставленные Дарьей три отварных картофелины и яйцо вкрутую и припустил в ЧК. Там он велел дежурному прислать к нему Маркова из расстрельной команды, а если тот пьян, то Жужгова.

На его рабочем столе, когда он вошел в кабинет, лежали три листка бумаги с торопливо написанным отчетом о событиях той ночи: «собирался убечь… налет белой сволочи… рабоче-крестьянская надобность…» Мясников аж поморщился.

Он еще дожевывал, когда в кабинет, не постучав, вошел Марков. От него несло потом, махоркой, запахом пороховой гари и чем-то еще – едким и тревожным. Лицо его было землистым, глаза бегали по сторонам.

Марков встал перед столом, чуть расставив ноги и машинально почесывая шею – на ней, повыше ворота гимнастерки, виднелись свежие ссадины. Он не собирался идти на работу после трудной ночи, был злой, невыспавшийся, но Мясникову не терпелось узнать подробности.

– Ну, давай, рассказывай, – бросил он, закуривая и откидываясь на спинку стула. – Как все было?

Марков пожал плечами. Движение вышло неловким – словно воротник натирал.

– Мы как вывели их из коляски, так я сразу и пальнул в затылок маленькому англичанину, секретарю его… Как ты инструктировал. Да только там у меня осечка вышла, патрон застрял. Не к тому пистолету был.

Он говорил без напряжения, как о поломке инструмента. Даже хмыкнул, вспоминая.

– И тут этот Романов на меня как кинется, будто столб верстовой свалился. Глаза безумные… «Убийцы!» – орет… Длинный он, падлюга. Пальцы как заводские клещи. Одной правой рукой меня за горло так ухватил, что я двумя руками оторвать не мог, – Марков мотнул головой, указывая на ссадины. – А левой рукой стал пистолет вырывать. Хорошо, Жужгов подмог. Завалил его.

Он помолчал, переминаясь с ноги на ногу. Мясников не перебивал, только дым пускал к потолку.

– Ну че, – заключил Марков почти весело, – надо теперь к соседям в Екатеринбург ехать, с Николашкой расправиться. А че, опыт у нас есть. Мы первые опять же. Ты годный план придумал, мы хорошо справились…

Он ухмыльнулся, но улыбка вышла кривая, и он снова потянулся к шее.

Мясников медленно опустил горящую папиросу. Лицо его стало непроницаемым, только в глазах что-то шевельнулось – не удивление, не одобрение, а скорая, холодная прикидка.

– Нет, – сказал он твердо. – Не дадут.

Марков вопросительно вскинул брови.

– Теперь, после того, как мы это сделали, охотников повторить много будет, славу заграбастать. И не только славу… – многозначительно добавил Мясников и замолчал, давая своим словам осесть.

В комнате стало тихо. Слышно было, как за окном, на улице, кто-то кричал на лошадей, а где-то вдалеке стучали молотки, – будничный шум живого города. Марков молчал.

Мясников взял со стола карандаш, повертел, положил обратно.

– Что нашли на телах? – спросил он будничным, деловым тоном. – Драгоценности, кольца, цепочки?

Марков дернул плечом, словно вопрос был нелепым.

– Так, пустяки. Крестик, портсигар, ладанка с волосьями… Ее выбросили.

Он не упомянул часы, которые снял с Михаила. И даже не потому, что боялся, а потому, что не считал нужным. Часы – это свое, заслуженное. Он давно приглядывался, но достойных не было. А тут – с золотым циферблатом…

Мясников кивнул, не уточняя. В его взгляде мелькнуло что-то – то ли презрение, то ли усталое понимание. Ему все было ясно.

– Что с телами? – коротко спросил он.

Тела – это всегда угроза, всегда улика. Тем более что он все сделал на свой страх и риск – ведь указания из Москвы не было.

– Забросали хворостом, – ответил Марков, и голос его стал совсем тусклым. – Некогда было закапывать. Времени не было, светать начало. Боялись, что увидит кто проезжающий. Сегодня ночью управимся.

Он зевнул, прикрыв рот ладонью. Но Мясников уже отвернулся к окну, глядя на мутный, пыльный занимающийся день.

Марков потоптался, понял, что разговор окончен, и пошел к двери. На пороге он обернулся, хотел что-то добавить, но Мясников стоял неподвижно, глядя в окно.

Вот оно – свершилось. Его план удался. Он вошел в историю, хотя об этом пока мало кто знал. Но Мясников поймал себя на том, что не испытывает ничего – ни восторга свершения, ни вдохновения. День был пасмурным и серым, как и вчерашний. Новое, счастливое будущее не наступило. Его предстояло строить.

«Не убивайте батюшку!»

Мясников сидел в кабинете, просматривая бумаги. И вдруг – первый удар колокола. Глухой, мощный, раскатывающийся по ночному городу. Потом второй, третий… Над Пермью стоял дружный, беспорядочный звон, разливалась безумная радость.

Мясников нахмурился. Это было нарушение тишины, нарушение революционного порядка. Он вышел на крыльцо. Звон лился из собора и нескольких церквей. Он приказал подать фаэтон.

Подъехав, он увидел странную картину: двери собора распахнуты, замок валяется на земле. К ступеням уже подтягивались первые богомолки, озираясь, но входя внутрь. Церковь ожила сама по себе, против приказа.

У паперти он заметил церковного служку Варфоломея. Подозвал.

– Кто замок сорвал? Кто двери открыл? Запрещено было!

Старик заерзал, глаза бегали:

– Меня тут не было… Не видел я ничего…

Но Мясников и сам понял: архиепископ Андроник! Он, он! Мятежник! В ЧК его!

Мясников шел по коридору Пермской ЧК, громко и жестко стуча сапогами. Каждый удар подошвы об пол как выстрел. Это был верный признак: начальник злился. И злился не на абстрактного врага, а на весь мир, который вдруг отказался укладываться в простые формулы.

Как тут не злиться? Перед уходом Дарья, его Доник, потянула его за рукав и спросила тихо, будто боялась собственных слов:

– Говорят, вы там батюшку арестовали? Андроника? Не расстреливайте его! Прошу тебя – не убивайте.

Мясников опешил:

– А ты че, детей крестить собралась? Или в богомолицы податься? Что за защитница такая выискалась? – бросил он.

– Ганька, – голос Дарьи стал настойчивым, слегка сиплым от волнения. – Не стреляй отца Андроника. Не стреляй. Хороший он. Один такой. Все люди в один голос говорят – человечный. Помочь всем всегда готов. Не жирует, несмотря на высокий свой сан. С людьми беду делит. Не убивай. Боюсь я за тебя.

– Совсем рехнулась! – взорвался Мясников. – Ты что мне предлагаешь?! Он же контра! Бунт устроил! Пять тысяч человек на улицы вывел! Это угроза нам, мне, власти! Он показывает, что мы не власть, а мусор! А нас должны бояться, и он в первую очередь! Не дратуй меня, Дашка!

– Да люди сами вышли! Мирные они были! Праздник у них был святой, который они веками праздновали! А много их было, потому что священника любят. Уважают!

– А нас, значит, не любят и не уважают?! – он перешел почти на крик, как на митинге, тыча пальцем в грубый стол. – Советскую власть, которая рабочим все дает, не любят и не уважают?!

Доник вдруг прильнула к нему, обняла, вжалась лицом в его шею, и сказала в тишину, наступившую после его крика:

– Люблю я тебя очень. И боюсь за тебя. Плохо, когда ненависть повсюду кипит…

Он хотел что-то сказать – отбрить, объяснить, растолковать. Но слова застряли в горле комом. В сердцах плюнул на пол – густо, с ненавистью ко всему: к ее глупости, к ее страху, к этому «святому», которого «все любят», к своей собственной ярости, которая вдруг стала такой беспомощной. И хлопнул дверью так, что задребезжали стекла в окне.

И вот теперь он шел по коридору, и этот хлопок все гудел у него в висках. Мысль билась в голове как шальная муха: «Любят… Уважают… Боюсь за тебя…»

Это его, Мясникова, должны были бояться. Его! Страх – цемент новой власти. А этот поп… этот Андроник… Да, его любили. И это было пострашнее бунта.

Дежурный у двери его кабинета, завидя начальника, вытянулся в струнку, лицо стало каменным. Мясников прошел мимо, не глядя, пихнул сапогом дверь, она с грохотом ударилась о стену. Подошел к окну, уставился на грязный двор. «Плохо, когда ненависть повсюду кипит». Слова жены вертелись в голове, кололи, как шило.

Он резко открыл дверь в коридор, крикнул дежурного:

– Архиерея ко мне. Сейчас же! – бросил Мясников. Его голос был низким, ровным, без дрожи. Весь гнев, вся досада, вся лихорадочная ярость схлопнулись в одну точку – в холодную, четкую точку приказа. – И ко мне – никого! Чтобы никто не мешал.

Дежурный исчез. Мясников сел в кресло. Лицо его стало непроницаемым, каменным. Только в уголке глаза, у самого виска, дергался мелкий, неконтролируемый нерв. Сейчас он увидит этого «вселюбимого» человека. И заставит его бояться. Должен. Иначе – вся его жизнь, вся эта ярость, весь этот путь от заводского станка до этого кабинета просто плевок на полу.

Дверь открылась. Архиепископ Андроник вошел не как арестант – как пастырь, зашедший в неправильный дом. Сутана поношенная. Лицо – как на суровых северных иконах. Словно из камня высеченные глаза, в которых не было страха. Он остановился посреди кабинета и молча смотрел на Мясникова. Как Христос смотрел на Пилата: не прося, не обвиняя, а просто глядя.

Этот взгляд обжег Мясникова. Он резко дернулся.

– Вы, гражданин, – начал он, нарочито грубо, – понимаете, что бунт устроили? И как, вам кажется, должна реагировать власть на ваши тысячи митингующих? – Он ударил кулаком по столу, не сильно, но звонко. – Вы думали о том, что вас ждет тюрьма? Закрытие церквей? Вы же это все сами спровоцировали! И власть – власть на это ответит.