Алмаз Михаила Романова

Голос его рвался в крик. Он хотел испуга в ответ. Хотел, чтобы этот «святой» затрясся, залепетал, оправдывался.

Андроник поднял на него глаза. Голос был тих, но каждое слово падало как камень.

– Власть? Какая власть? Ваша? Она минует, как болезнь. Вы – смута. И пройдете.

– ХВАТИТ! – Мясников ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула, забрызгав бумаги. – Мы хребет вашей тысячелетней мерзости навсегда перебили! Слышишь? НАВСЕГДА! Вашего Бога нет! Вашего царя нет! Есть МЫ!

Уголки губ Андроника дрогнули. Это была невеселая улыбка, в ней сквозила жалость.

– Заблуждаетесь. Тому, что было тысячу лет, «перебить хребет»? Тут нужно вмешательство Бога. А Он не на вашей стороне. Крови много. Ваше время недолгое. Вы сеете ненависть. А что взойдет? Ненависть же. И пожнете вы ее сполна. Это не угроза. Это – закон.

– ЗАКОН?! – Мясников задохнулся от бешенства. – Твой закон – это рабы и попы! А наш закон – будущее! Мы его кровью строим! Да, кровью! А вы… вы что, кровь не лили?! – Его лицо исказила торжествующая гримаса. – А в пятом году?! Когда поп ваш, Гапон, людей в праздничных одеждах повел под пули? Чьи это были пули, а?! Царские! Ваши! Где же был ваш Бог? Кровь рабочих тогда лилась рекой! Или она не в счет?!

Он выпалил это, ожидая смятения. Думал, что наконец-то сорвет с этого лица маску святого.

Андроник вздохнул. Вздох был тяжелым, но взгляд – несломленным.

– За тот грех… они свой ответ уже держат. И еще держать будут. Перед Богом и совестью. А вы – за свой. Не перекладывайте свой счет на чужие могилы. Ваша кровь – на вас.

В кабинете повисла тишина.

– У них – свой грех. И свое наказание. У каждого своя Голгофа.

Слово «Голгофа» повисло в воздухе. Мясников замер. Его собственная, невысказанная мысль вырвалась наружу. Что заставляет человека идти на Голгофу? Повторять путь Христа? Вопреки страху. Он смотрел на этого сурового человека в поношенной рясе, которого «все» отчего-то любили, и вдруг с ясностью понял: этот пойдет на Голгофу. Добровольно. И не от безумия. В Андронике чувствовалась такая же убежденность, такая же уверенность, как и у него самого, менее яростная, но более глубокая. Только с обратным знаком.

Кабинет погрузился в густое, давящее молчание. И вдруг тихий голос Андроника разрезал тишину как лезвие:

– А что ж вы со мной правду-то ищете, гражданин чекист? У вас ведь своя правда есть. И свой бог – Карл Маркс с Лениным. И апостолы во главе со… Свердловым, кажется? Я слышал о его проповедях на Урале. Он тут промышлял – души ловил, веру вашу нес. Науку ненависти. Все, что дорого, – ненавидеть и разрушить. У революционера не должно быть привязанностей… Да… – Андроник медленно покачал головой. – А вот в вас… в вас я сомнения чувствую. Что, своей веры не хватает? Крови много, а веры – не хватает.

Мясников хотел ему ответить, но не успел.

– Вы спрашиваете, где мой Бог? Он ушел, видя, что творят люди. А ваш идол, ваши пророки – они будут низвергнуты с небывалой яростью. Потому что все, что вы делаете, построено не на любви, а на ненависти. Не на созидании, а на разрушении. А все, что не несет в себе любви к живому человеку, обречено. Закон бытия. Возмездие неизбежно. Оно уже идет. Вы его не видите, но оно дышит вам в спину. И настигнет.

Слова Андроника падали как камни.

– Ваша власть рождена в ненависти. В классовой ненависти. И это ее первородный грех. Она умеет только разрушать. А когда разрушать будет нечего, она начнет пожирать саму себя. Чека – ваш любимый ребенок, ваше чадо. Оно вырастет и сожрет вас.

Удар пришелся не в идейную нагрудную броню, а под дых, в то самое больное место, которое нащупала утром Дарья. Мясников почувствовал, как по спине побежал холодный пот. Он сглотнул.

– Мы… новый мир строим, – глухо произнес он, как заученную мантру. – Без крови он не построится.

– Ну, стройте, стройте, – почти мягко сказал Андроник. – Но кровь вам вернется. Может быть, не сразу. Но обязательно вернется. Это закон. Не наш, не ваш. Свыше.

И он воздел палец вверх, как Христос на иконах в отцовском доме.

Мясников не нашелся что ответить. Гнев испарился, осталась лишь странная, щемящая пустота. Он поймал себя на том, что ему хотелось слушать дальше. Слушать этот тихий, непоколебимый голос, говоривший о вещах, в которые он, Мясников, не верил, но которые вносили в него сомнение. Он понимал, что затягивает паузу. Что допрос закончился, а началось что-то другое. И ему не хотелось, чтобы это другое заканчивалось.

Дверь скрипнула. В проеме появилась усатая рожа Жужгова.

– Товарищ начальник, пре…

– ВОН! – взревел Мясников с такой силой, что Жужгов отпрыгнул от двери.

Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной. В ней висело признание.

Мясников не смотрел на Андроника. Поглядел в запыленное окно, за которым чудились вспышки выстрелов, а потом вышел. Подозвал Жужгова.

– Не трогать его. Ни пальцем. Отвести в камеру. Я уезжаю на три дня. Приеду – еще раз допрошу. Он мне… для новых показаний нужен.

Последнее прозвучало фальшиво, как пароль, который не открывает дверь. Жужгов кивнул: «Так точно, товарищ начальник». Но в его глазах мелькнуло недоумение.

Мясников вернулся в кабинет, к столу, делая вид, что роется в бумагах. Он чувствовал на себе спокойный, тяжелый взгляд Андроника. Он нужен. Нужен как единственный человек, который заставил его вспомнить о другой правде. Пусть чудовищной, пусть враждебной. Но – правде: «Придет время – и ваша власть начнет пожирать саму себя».

Голгофа

Пермь, 20 июня 1918 года

Глубокой ночью со двора Пермской ЧК, освещенного тусклым фонарем, выехал фаэтон. Правил чекист Платунов. Внутри – архиепископ Андроник в темной рясе, с панагией на груди и посохом в руке. Он сидел прямо, смотря куда-то поверх голов лошадей, в ночную синеву. Рядом с ним, прижавшись к складке рясы, Николай Жужгов. Его взяли «на похороны» по его же настойчивой просьбе.

Молчание в фаэтоне было разным. У Андроника – скорбное и ясное, как его панагия. У Жужгова – злобное от этой близости к тишине, которую он не мог нарушить. Он ждал страха, слез, хоть какого-то признака, что этот «поп» всего лишь испуганный старик. Но страха Жужгов не чувствовал. Это бесило.

Лошади бежали по спящему городу: сначала по Сибирской, потом по тракту. Фонари остались позади, их сменила полновластная хозяйка ночи – полная, холодная луна. Она заливала мир безразличным, хирургическим светом, вырезая из темноты колею, спины лошадей, бледные лица. Она была единственным свидетелем готовящегося преступления.

Фаэтон выкатился на бескрайнее плоское пространство. Ассенизаторские поля. В свете луны блестели не лужи, а целые озерца нечистот, темные бугры мусора отбрасывали уродливые тени. Воздух гудел от сладковато-приторной вони разложения и известки. Жужгов наконец нашел, за что зацепиться. Он повернулся в сторону Андроника и прошипел, язвительно, на весь фаэтон:

– Ну вот, попик, сколько тебе елея мы напоследок отвалили, – он широко повел рукой, очерчивая это царство дерьма и гнили.

Андроник медленно повернул к нему голову. В лунном свете его лицо под клобуком казалось высеченным из слоновой кости – ни страха, ни отвращения. Только глубокая, бездонная скорбь. Он посмотрел на Жужгова не как на врага, а как на тяжело больного:

– Вы всю страну в нужник превратить можете, если вас не остановить.

Это было не проклятие. Это был диагноз – простой и от этого невыносимый. Жужгов сглотнул воздух, полный вони, и не нашелся что возразить. Только ненависть закипела внутри горячей волной.

Лесная развилка. Столб четвертой версты, поворот налево, в чащу. Сто саженей – и остановка. Луна теперь пробивалась сквозь редкие кроны, рисуя на земле черные кружева. Андроника вывели из фаэтона.

– Копай, – коротко бросил Платунов, протягивая лопату.

Андроник осенил себя крестным знамением, снял панагию и клобук, аккуратно сложил их на землю. Потом, не глядя на палачей, начал рыть.

Звук лопаты, вгрызающейся в землю, был громким в ночной тишине. Ш-ш-ш-х… Ух… Ш-ш-ш-х… Это был нечеловечески тяжелый труд. Земля не поддавалась, яма выходила то короткой, то узкой. Ему пришлось подрывать ее несколько раз, стоя уже внутри, по пояс в сырой тьме. Он работал молча, методично, с каким-то странным усердием. Казалось, он не роет себе могилу, а совершает последний важнейший обряд – готовит ложе для своего тела, чтобы не обременять им никого.

И странное дело: пока он копал, пока они, куря, наблюдали за его спиной, согнувшейся в этом неестественном труде, вонь исчезла. Или перестала иметь значение. Ее перебил запах свежевскопанной влажной земли – древний, чистый и печальный. Латыши Добелас и Падернис переглянулись. У одного мелькнула мысль о дедовском хуторе и могиле, которую он мальчишкой помогал копать для старой соседки. Другой вдруг с отчетливостью вспомнил церковь в Риге, куда его водила мать, и то особое, пахнущее воском и тишиной чувство, которое он там испытывал, а потом навсегда вытравил из себя как слабость. Им обоим стало не по себе. Они отводили глаза.

Жужгов же не отводил. Он смотрел, как этот старик, весь в грязи и поту, отбрасывает последний ком земли и, тяжело дыша, останавливается. Ни тени протеста. Только завершенность.

– Готово? – хрипло спросил Платунов.

– Дайте помолиться, – просто сказал Андроник.

Ему кивнули. Он выбрался из ямы, отряхнул руки, встал на колени рядом со своей могилой, лицом к луне. Он молился десять минут.

Шептал не за себя, а, казалось, за них, за всю эту землю, за всю погубленную жизнь. Потом встал, повернулся на четыре стороны света – к городу, к лесу, к тракту, к далеким Уральским горам. Он не благословлял это место. Он прощался с миром. И сказал, обводя их всех взглядом скорбного врача:

– Я готов.

И сам лег в могилу.

Это было слишком. Эта абсолютная готовность к смерти лишала их последней иллюзии, что они вершат правосудие, а не убивают. Платунов, стараясь вернуть всему происходящему «деловой» вид, первым швырнул ком земли. Он угодил Андронику прямо в лицо.

Тот не дрогнул, лишь закрыл глаза.

Жужгов не выдержал. Его затопила бешеная, иррациональная ярость от этого спокойствия, от этого взгляда, от запаха земли, а не дерьма. Он выхватил наган и, не дожидаясь, пока тело скроется под слоем грунта, выстрелил. Потом еще. Пули вошли в землю, уже присыпавшую рясу. Платунов, чтобы не отстать, тоже выпалил дважды – нервно, почти не целясь.

Из-под земли не донеслось ни стона.

Жужгов подошел вплотную к свежей могиле. Его трясло. Чтобы заглушить тряску, чтобы окончательно победить этого призрака в рясе, он приставил дуло к тому месту, где должна была быть голова, и сделал контрольный выстрел. Звук получился негромкий, приглушенный землей.

– Заравнивайте, – скомандовал он осипшим голосом.

Латыши молча принялись за работу. Когда земля легла ровно, Платунов достал из кармана часы на цепочке и панагию.

– Дележ, – сказал он без выражения.

Жужгов взял позолоченную цепочку. Она была еще теплой. Он судорожно сунул ее в карман. Садясь в повозку, он обернулся. На месте могилы был лишь невысокий, рыхлый бугорок, который первый же дождь сровняет с землей. Но луна, все та же, холодная и чистая, светила прямо на него, выделяя это место из общей темноты поля. Она запомнила. Она была свидетелем.

Возмездие

Мясников вернулся из поездки по губернии в мутном, раздраженном настроении. Дорожная пыль въелась под воротник, в ушах стоял гул от бесконечных разговоров о хлебе, реквизициях и саботаже. Ему нужны была тишина и ясность. Та ясность, что бывает после спора с умным противником. Почти машинально, скидывая потертый пыльник на спинку стула, он бросил дежурному у лестницы:

– Приведите ко мне архиепископа Андроника.

Дежурный, молодой парень с белесыми, почти невидимыми ресницами, заморгал, как сова на солнце.

– Так его… это… того…

– Чего «того»? – Мясников остановился, медленно поворачиваясь.

– Так в распыл пустили… ночью сегодня, – выдавил постовой.

Сначала непонимание. Потом – холодная, тошнотворная волна, подкатившая откуда-то из глубины живота. «Распыл». Канцелярский революционный термин, который Мясников не раз использовал и сам. Теперь он ударил его же самого по лбу, как выстрел из рогатки.

Затем – бешенство. Оно пришло не сразу. Сначала была тишина. Абсолютная, вакуумная. В ней пропали все звуки: шум с улицы, скрип половиц, крики с внутреннего двора, собственное дыхание. Потом этот вакуум взорвался изнутри. Неописуемое, белое, неоформленное бешенство, от которого на мгновение потемнело в глазах.

– Где Жужгов? – его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. – Срочно ко мне. Немедленно.

– Он выпимши… Ночью работал, – попытался объяснить дежурный, съеживаясь.

– Ну не сдох же? – Мясников прошипел, уже поднимаясь по лестнице, и каждый шаг отдавался в висках тяжелым ударом. – Пусть явится, раз живой.

Через десять минут кабинет наполнился запахом – не просто перегара, а густой, кислой сивухи, смешанной с потом и вонью немытого тела. Жужгов стоял в дверном проеме, покачиваясь. Лицо было землистым, глаза мутными, но в них плавала наглая пьяная уверенность.

Мясников не стал садиться за стол. Он подошел к Жужгову вплотную, так что запах ударил в нос резче, чем нашатырь. Он не кричал. Он зашептал, вкладывая в этот шепот всю накопленную ярость:

– Ты почему, сука, мой приказ нарушил?

Жужгов мутно уставился куда-то ему в кадык.

– Я тебе приказывал священника не трогать! – Шипение стало громче: – Приказывал, гад? Отвечай!

Жужгов медленно поднял на него взгляд. В пьяных глазах вспыхнул обиженный, звериный огонек.

– Он мне угрожал! – хрипло выдохнул он. – Мне, замначальника милиции, угрожал какой-то попик!

Новая волна ярости, уже граничащей с истерикой, захлестнула Мясникова. Он вцепился пальцами в гимнастерку Жужгова.

– Чем он тебе угрожал, падла? Чем?! Наган выхватил и к морде приставил?

Тот попытался выпрямиться, его качнуло назад.

– Возмездием пугал! – вдруг рявкнул он, и его голос эхом отозвался в кабинете. – У нас приказ из Москвы – всех попов в распыл! И ты мне здесь, Мясников, не указ!

Все. Картина сложилась. Страшная, идиотская мозаика. «Возмездие неизбежно настигнет». Эти слова, сказанные в этой же комнате, рикошетом вырвались из пьяной глотки этого ничтожества. Андроник не просто умер. Его смерть – смерть мученика – открыла дорогу к неизбежному возмездию.

Ярость внезапно схлынула, сменившись ледяным, презрительным омерзением. Мясников отпустил гимнастерку, отшатнулся, будто от прикосновения к прокаженному.

– Ты, тварь безмозглая… – сказал он уже спокойно, но с такой плотной ненавистью, что даже пьяный Жужгов на миг замер. – Неуч ты поганый. Я за тебя все твои безграмотные отчеты по полночи исправляю, а ты учиться не хочешь. Вот поэтому из тебя дерьмо и прет. Ты же мстишь. Мстишь всем за свое ничтожество. Изыди, гадина…

И, не дожидаясь, пока Жужгов, покачиваясь, развернется и поплетется к двери, Мясников резко оттолкнул его со своего пути. Не для того, чтобы повалить. Чтобы отодвинуть. Чтобы не касаться. И сам выскочил из кабинета, хлопнув дверью так, что на стене дрогнул портрет.

В коридоре он остановился, прислонившись горящим лбом к холодной штукатурке стены. В ушах все еще звенел пьяный крик: «Возмездием пугал!»

Через месяц Мясников бросил работу в ЧК.

Часть вторая. Парижская тайна

Черная вода

Черное море, ноябрь 1920 года

Семья одиннадцатилетней Поли оказалась на одном из последних судов, уходивших из Крыма. Это была старая, проржавевшая посудина. Капитан так и сказал: «Плывем в один конец». Не доплыли. Дырявое судно «Феодосия» захлебнулось недалеко от турецкого берега. Залатанная кое-как пробоина открылась с тихим, зловещим шипением. На судне было человек тридцать. Шлюпок на всех не хватило.

Отца, Валериана Сергеевича, оттолкнули от борта, когда ему удалось впихнуть в качающуюся лодку жену. Ее приняли – его нет. «Места нет! Следующая!» Следующей не было.

Поликсена не помнила, как оказалась за бортом. Удар о воду. Холод, вышибающий дух. И тьма, рвущаяся только огнями тонущего судна.

Рядом, беспомощно молотя руками по воде, захлебываясь, барахтался отец. Петербургский адвокат, знавший наизусть все нормы и кодексы, не умел плавать. Он ухватился за какой-то обломок, но тот крутился, нырял, не давая опоры. Его лицо, всегда такое уверенное, выражало полное недоумение перед неподвластной ему стихией.

– Папа! Держись! – закричала она, но ее голос утонул в криках людей.

Намокшая одежда тянула ко дну. И тут у девочки включилась память тела. Ей было пять лет. Няня Ава, чухонка, крепкая, молчаливая, с руками как корни, учила Поликсену не плавать – приручать воду, как дикого зверя.

– Не бойца, Поличка, – настаивала она со своим мягким, певучим акцентом. – Вода – она сильнее. Ты ей доверься. Руки раскинь, легкая будь. Ногами работай, как лягушка. Раз-два. Раз-два. Дыши ровне. Она тебя держит.

Те уроки не были игрой. Они были наукой выживания в холодной воде Финского залива.

Поликсена заработала ногами. Тот самый «лягушачий» толчок. Раз-два. Дыши. Раз-два.

Отец был в нескольких метрах. Он увидел, как его девочка уверенно держится на воде. В его глазах, полных ужаса, мелькнула секундная решимость, и он отчаянно рванулся – не к шлюпке, а к ней. Одной рукой цепляясь за скользкий обломок, другой он с силой рванул у себя на шее цепочку. В его руке блеснуло что-то маленькое, темное. Это был складень. Старый, потемневший. Она знала его – отец никогда с ним не расставался.

– Поли! Держи! – выдохнул он, едва дотянувшись до ее пальцев.

В следующее мгновение вода хлестнула отцу в лицо. Захлебываясь, он еще попытался сделать последнее, судорожное движение к ней, но волна накрыла его с головой – и через мгновение он ушел под воду. Не с плеском, а тихо, будто черная глубина просто разжала губы и втянула его, вода сомкнулась над его головой.

Девочка закричала: «Папа! Папа!», но крик застрял в горле. Ее сковало страхом так, что она не могла дышать. Вода била в лицо, ей не хватало воздуха, но она продолжала работать ногами. Раз-два. Раз-два. Ритм. Дыхание. Няня Ава: «Вода тебя держит». Она плыла, не зная куда, пока чья-то рука не вцепилась в ее воротник и не втянула в шлюпку.

Поликсена сидела в шлюпке, сжавшись в комочек, сотрясаемая крупной дрожью, не разжимая кулачка. В нем был складень – мокрый, холодный, острый. Много позже она поняла: это была не только память об отце. Это был трофей. Трофей, вырванный у тонущего мира. И залог. Залог того, что она и мать будут жить. Залог того, что она, Поликсена, будет сильнее.

Сильнее черной воды. Сильнее смерти. Сильнее своих родителей.

Она поднесла складень к губам – не для поцелуя, а чтобы ощутить его твердь. Соль на губах. Тяжесть в руке. И тихий, новый голос внутри: «Теперь все на тебе. Это – твоя сила. И твой оберег».

Она поняла: чудо было не в том, что складень не утонул, а в ней самой. В ее десятилетних, скованных холодом, но упругих мышцах. В ее внезапном прозрении. В том, что здесь, в этой черной воде, она нашла саму себя – единственную, кто остался на плаву.

Вечером того же дня, когда их подобрало другое судно, шедшее тем же маршрутом, она, глядя на приближающийся турецкий берег и на черные волны, вдруг подумала о том, какими слабыми оказались ее родители. Отец – такой умный, такой уверенный в себе, мама, которую она безумно любила… Они не умели плавать. Их мир – тот, прежний, с книгами, умными беседами, зваными ужинами, – не умел плавать. И он утонул.

А она – умела. И не утонет.

Няня Ава научила ее не бояться холода, доверять воде, работать ногами. Научила выживать. И это умение оказалось важнее всех отцовских книг и материнских учебников и кружев. Здесь, на грани жизни и смерти, это оказалось единственным, что имеет значение.

Знакомство

Париж, март 1998 года

Русскую бабушку Тристана, не утратившую в своем возрасте женского шарма и осанки, звали Поликсена Валериановна. Для французов она была просто Поли, с ударением на последний слог.

«Боже мой, вот они, настоящие аристократы, – подумала Ника, наблюдая, как Поликсена изящно обнимает внука. – Ну чем не русская графиня из старого романа?»

В этот момент «графиня» повернулась к ней:

– Очень рада наконец познакомиться лично, – произнесла она и протянула руку для пожатия.

Рука была узкая, с тонкими пальцами, украшенными несколькими старинными кольцами. Ника лишь слегка коснулась ее кончиками пальцев, боясь сжать хрупкие косточки. В памяти невольно всплыли строчки Блока:

И веют древними поверьямиЕе упругие шелка,И шляпа с траурными перьями,И в кольцах узкая рука.

«Древними поверьями… Да, именно этим от нее и веет, – подумала Ника. – А еще забытыми в России манерами, самой атмосферой, ее окружавшей».

– Как отрадно, что в России не перевелись красавицы, – с легкой улыбкой заметила Поликсена Валериановна. – Недавно у нас был граф Петр Петрович Шереметев, вернувшийся из Санкт-Петербурга, куда его пригласили новые власти обсуждать переименования. Так он уверял, что нынешнее население города совершенно не соответствует его архитектурному стилю.

Ника вспомнила, что в 1991 году, когда она еще училась в институте, по телевизору было много дебатов по переименованиям в Ленинграде. Некоторые надписи на плакатах, с которыми выходили люди, ратующие за то, чтобы Ленинграду вернули наконец историческое имя, казались ей тогда очень смешными: «Петр построил Петроград, а не ты, плешивый гад!» или «Меняю город дьявола на город святого!».

Тристан, обнимавший бабушку за плечи, снисходительно улыбнулся. Для него эти русские споры о названиях были милой, но далекой архаикой вроде дискуссий о мушкетерах для французов.

– Опять твои эмигранты ссорятся из-за прошлого, ба? – ласково проворчал он, целуя ее в седой висок. – Там уже все другое, а вы все Петров да Лениных вспоминаете.

И, словно уловив ход мыслей Ники, хозяйка дома, взглянув на нее прозрачными, как хрусталь, голубыми глазами, спросила напрямую:

– А как ты относишься к большевикам? Как они там сейчас?

Вопрос был настолько неожиданным, из другого времени, что Ника на несколько секунд застыла.

– Так ведь их… их уже давно нет, – неуверенно вымолвила она.

– Куда же они подевались? – Поликсена Валериановна приподняла бровь. – Были, были и вдруг – нет? – Ее насмешливый, немигающий взгляд был непроницаем.

Ника растерялась. Она знала, что большевики – это революционеры во главе с Лениным, боровшиеся с меньшевиками и свергнувшие царя. Но это было так давно…

Не дав ей опомниться, общительная и, видимо, сильно соскучившаяся по русской речи бабушка уже собиралась развить тему, но ее перебил Тристан. Он преувеличенно, театрально понюхал воздух и приложил руку к животу.

– Ба, у меня уже настоящий бунт в желудке… Запах твоего миндального печенья – это мое детство. Я женюсь только на той, кто повторит твой кулинарный шедевр, клянусь!

– Да я вижу, и без повторов женишься, – с нежностью парировала Поликсена, с улыбкой глядя на внука. – Дай мне Бог русское потомство при жизни увидеть.

Тристан подмигнул Нике, как соучастнице, и обнял ее за талию.

– Слышишь? На нас с тобой большие планы. Русский десант в Париже.

Ника порозовела от смущения и, чтобы сменить тему, весело предложила:

– Да-да, давайте чай пить, а то историю без чая обсуждать тяжело!

– Ну конечно же! Что это я… – спохватилась Поликсена Валериановна и, сверкнув кольцами, пригласила всех в гостиную.

За чаем в чашках из тонкого фарфора с позолотой исторический экскурс продолжился.

– А знаешь ли ты, милая, – сказала Поликсена, обращаясь к Нике, – что в одном со мной парижском доме жил настоящий большевик. И не простой, ой не простой… Мясников. Гавриил Мясников.

Тристан, намазывая маслом печенье, покачал головой с комичной серьезностью.

– Вот видишь, Ника? Не пришли бы мы к бабушке в гости – не знали бы, что наша семья связана с международной преступностью. Большевик в доме! Ужас!

Он говорил это с такой легкой французской иронией, что даже Поликсена фыркнула.

– Ужас, да не тот, – отрезала она. И тут же продолжила: – Это было в самом начале тридцатых, до того как я устроилась в IRFĒ.

Ника, конечно же, не знала, что такое IRFĒ, и Поликсена оживленно объяснила.

– Это модный дом, его создал князь Феликс Юсупов. Да-да, он самый, который этого омерзительного мужика Гришку Распутина отправил на тот свет, – говорила Поликсена так, словно сама была свидетельницей тех событий. – Вы только представьте себе, этот наглец царицу «мамой» называл! Князь нам все это лично рассказывал и в лицах показывал. Очень артистичный был человек. Мороз по коже пробирал…