Полная версия:
«LOT # 47 Статуэтка »
Он потёр глаза. Руки дрожали — едва заметно, но он чувствовал. Он не спал трое суток. Не потому что не мог — а потому что боялся. Боялся того, что приходило, когда он закрывал глаза.
Аншан.
Это имя не выходило из его головы. Жрец. Сузы. VIII век до нашей эры. Он знал это — хотя не должен был знать. Хотя никогда не читал об этом. Хотя его академическая карьера была посвящена греческой и римской античности, а не эламской религии.
Но он знал.
И это знание было хуже любого страха.
II
Он не заметил, когда уснул.
Голова опустилась на руки, пальцы разжались, перо выпало на стол и покатилось, оставив чернильный след на чистом листе. И он провалился — не в сон, а в память.
Он стоял в мастерской.
Не в кабинете — в мастерской. Маленькой, с глиняным полом, с печью в углу, которая раскалялась докрасна. Воздух был густым от жара и запаха мокрой глины. Где-то за окном кричали цикады — так громко, что казалось, будто они внутри его головы.
И он лепил.
Его руки — не его руки, старые, с длинными пальцами, покрытые засохшей глиной — работали быстро, уверенно. Они знали, что делать. Они помнили.
Перед ним на столе лежал кусок тёмной глины — особой, с вкраплениями вулканического пепла из гор Загроса, отчего она была почти чёрной. Он должен был вылепить из неё фигуру. Фигуру бога, который помнит.
Аншан, — сказал голос за его спиной. — Ты делаешь это правильно.
Он обернулся.
Женщина. Молодая, с тёмными глазами, с волосами, собранными в пучок. Она стояла в дверях мастерской, и свет из печи падал на её лицо, и он видел, что она улыбается. Но улыбка была не радостной — а усталой. Как будто она улыбалась уже тысячи лет и устала от этого.
— Сосуд должен быть готов, — сказала она. — Души ждут.
Он кивнул. Он знал. Он всегда знал.
Он вернулся к работе. Его руки лепили глину — не инструментами, а волей. Глина была податливой, как воск, и он чувствовал, как внутри неё что-то шевелится. Не воздух. Не пустота. А кто-то.
Ты будешь помнить, — сказал он глине. — Ты будешь помнить всех, кто прикоснётся к тебе. Ты будешь хранить их, пока они не найдут новое тело.
Глина не ответила. Но она пульсировала. Как сердце. Как что-то живое.
И тогда он понял, что делает не сосуд.
Он делает ловушку.
III
Джулиан проснулся с криком.
Кабинет. Стол. Чернила, растёкшиеся по бумаге. Статуэтка под колпаком. Окно, в котором было темно — должно быть, три часа ночи.
Он сел, провёл ладонью по лицу. Рука была влажной — пот. Сердце колотилось так сильно, что он чувствовал его в горле.
Сон. Просто сон.
Но он знал, что это не так. Он чувствовал глину — под ногтями, между пальцев. Он посмотрел на свои руки — чистые. Но он чувствовал. Как будто его руки помнили то, чего не было.
Он встал, пошёл к окну, открыл его. Ночной воздух был холодным, пахнущим мокрыми листьями и далёким дымом. Он вдохнул глубоко, пытаясь успокоиться.
Это невозможно. Это просто усталость. Просто стресс.
Но он знал, что это не так.
Он вернулся к столу, сел, посмотрел на статуэтку. Глина была тёмной, матовой, неподвижной. Но Джулиан чувствовал, что она дышит. Не буквально — но что-то в ней пульсировало. Как сердце. Как что-то живое.
Аншан.
Он закрыл глаза. И увидел её снова. Женщину из сна. С тёмными глазами. С улыбкой, которая была усталой.
Сосуд должен быть готов. Души ждут.
Он открыл глаза.
И понял, что должен найти ответ.
IV
Архивы деда хранились в подвале особняка — в маленькой комнате с бетонными стенами, с металлическими стеллажами, на которых стояли коробки, папки, старые книги. Джулиан спустился туда в четыре утра, с фонарём в руке, и начал искать.
Он не знал, что ищет. Но он знал, что дед — Артур Блэквуд, основатель аукционного дома — был одержим эламскими древностями. В отличие от Джулиана, который специализировался на греческом и римском искусстве, дед коллекционировал всё, что связано с Месопотамией, Персией, Эламом. И он оставил после себя не только бизнес, но и архивы.
Джулиан нашёл нужную коробку через час. Она была старой, из потёртой кожи, с надписью на крышке: «Элам. Личное. Не для публикации.»
Он открыл её.
Внутри — папки, дневники, фотографии, письма. Всё — на английском и французском, с вкраплениями арабского и персидского. Джулиан начал читать.
Первый дневник — 1948 год. Деду было двадцать восемь. Он пишет о поездке в Иран, о раскопках в Сузах, о встрече с французскими археологами. Ничего необычного.
Второй дневник — 1952 год. Деду тридцать два. Он пишет о частной коллекции в Париже — некий граф де Монфор, который коллекционировал «предметы силы». Джулиан нахмурился. Предметы силы? Это не академический термин.
Он перевернул страницу.
И замер.
«17 марта 1952 года. Я видел это у графа. Статуэтка. Эламская работа, но стиль — невозможный. Глина — тёмная, почти чёрная, с вкраплениями вулканического пепла, с лицом, у которого слишком много глаз и слишком мало рта. Граф говорит, что это "сосуд памяти". Что жрецы Загроса использовали его, чтобы хранить души умирающих. Что он не просто хранит — он ищет.»
Джулиан читал быстро, жадно.
«Я спросил, откуда он это знает. Граф улыбнулся и сказал: "Потому что я касался его. И я вспомнил вещи, которых не помнил. Я вспомнил лицо своей матери — хотя она умерла, когда мне было три. Я вспомнил вкус молока, которого никогда не пил. Я вспомнил имя, которого не знал."»
«Я не поверил ему. Но когда я коснулся статуэтки... я почувствовал запах фиников. И звук цикад. Хотя я никогда не был на Ближнем Востоке.»
Джулиан оторвался от дневника. Руки дрожали.
Запах фиников. Звук цикад.
То же самое. То же самое, что почувствовал он.
Он продолжил читать.
«Граф сказал, что таких сосудов было семь. Все созданы в Загросе, в VIII веке до н.э. Жрец по имени Аншан — он написал это имя, и я почувствовал, как у меня закружилась голова — создал их, чтобы "спасать" души умирающих. Но сосуд не просто хранит — он ищет новое тело. И тот, кто продаст его, заплатит последним воспоминанием.»
Джулиан закрыл дневник.
Последним воспоминанием.
Он посмотрел на статуэтку — нет, статуэтка была в кабинете, наверху. Но он чувствовал её. Как будто она была здесь, в подвале, рядом с ним. Как будто она слушала.
V
Он нашёл ещё одну запись — в другом дневнике, 1967 год. Деду было сорок семь.
«Я видел эту статуэтку снова. У частного коллекционера в Женеве. Он не знал, что это. Он думал, что это просто эламский артефакт. Но я знал. Я чувствовал её. И я видел, что он... изменился. Он забывал вещи. Сначала мелочи — где оставил ключи, что ел на завтрак. Потом — лица. Он показал мне фотографию своей жены и сказал: "Кто это?" Я не ответил. Я не мог.»
«Я спросил, сколько он заплатил за неё. Он сказал: "Всё, что у меня было." Я не понял. Тогда он сказал: "Я продал её. И я забыл её лицо. Я не помню, как она выглядела. Я не помню, как она улыбалась. Я не помню... её."»
«Я понял тогда: это не артефакт. Это не реликвия. Это ловушка. И она ищет.»
Джулиан закрыл дневник.
Он сидел в подвале, в тишине, с фонарём в руке, и смотрел на старые страницы. И он понимал: дед знал. Дед видел эту статуэтку. Дед знал, что она делает.
И он не сказал.
Не сказал Джулиану. Не сказал никому.
Почему?
Джулиан нашёл ответ в последнем дневнике деда — 1989 год, за год до смерти.
«Я понял, почему я молчал. Потому что я тоже коснулся её. И я вспомнил. Я вспомнил вещи, которых не должно было быть. Я вспомнил лицо женщины, которую никогда не встречал. Я вспомнил имя жреца — Аншан. Я вспомнил запах фиников и звук цикад. И я понял: она не просто хранит. Она передаёт. Она делает тебя частью себя.»
«Я боюсь. Не за себя. За Джулиана. За моего внука. Если он когда-нибудь найдёт её... он должен знать. Он должен знать цену.»
Джулиан закрыл дневник.
Он сидел в тишине подвала, и фонарь дрожал в его руке, и он понимал: дед знал. Дед знал, что Джулиан когда-нибудь найдёт эту статуэтку. И он оставил предупреждение.
Тот, кто продаст её, заплатит последним воспоминанием.
VI
Он поднялся наверх в шесть утра. Кабинет был залит серым светом рассвета. Статуэтка стояла на столе, под колпаком, и Джулиан смотрел на неё, и он понимал: он должен предупредить Ларсена.
Он должен сказать ему: не продавайте. Не делайте этого. Вы не знаете, какую цену вы заплатите.
Но он знал, что Ларсен не послушает. Он видел это в его глазах — в глазах человека, который продал уже слишком много. Который готов продать всё, лишь бы купить покой.
Джулиан сел за стол, открыл черновик каталога, посмотрел на одну строчку, которую написал.
«Лот 47. Статуэтка. Эламская работа. VIII век до н.э. Происхождение: частная коллекция.»
Ложь.
Он взял перо, вычеркнул строчку, написал новую:
«Лот 47. Статуэтка. Эламская работа. VIII век до н.э. Происхождение: разграбленный музей, Иран. Внимание: артефакт представляет опасность для владельца.»
Он смотрел на то, что написал. И понимал: это не поможет. Ларсен не прочитает каталог. Ларсен придёт только в день аукциона, чтобы получить деньги.
Но Джулиан должен был попробовать.
Он должен был сказать ему правду.
VII
Микаэль Ларсен пришёл в десять утра.
Джулиан услышал его шаги на лестнице — тяжёлые, с лёгким подхромыванием. Он встал, поправил пиджак, посмотрел на статуэтку. Глина была тёмной, матовой, неподвижной. Но Джулиан чувствовал, что она ждёт.
Дверь открылась. Вошёл Микаэль.
И Джулиан увидел.
Не Микаэля.
Другого.
На долю секунды — может быть, на мгновение — он увидел не датчанина в полевой куртке, а кого-то другого. Человека в древней одежде, с тёмной кожей, с глазами, которые помнили. Человека, который стоял в мастерской, с глиной на руках, и лепил её.
Аншана.
Джулиан моргнул. И снова увидел Микаэля. Обычного. Усталого, с тёмными кругами под глазами, с щетиной, которая не была выбрита два дня.
Но он знал.
Он знал, что Микаэль — не просто продавец. Он — часть. Он — тот, кто нашёл её. Кто принёс её. Кто передал её.
— Мистер Блэквуд, — сказал Микаэль. — Я пришёл узнать, всё ли готово к аукциону.
Джулиан смотрел на него. И он понимал: он должен сказать. Сейчас. Или никогда.
— Мистер Ларсен, — сказал он. — Садитесь, пожалуйста.
Микаэль сел. Джулиан остался стоять.
— Я должен сказать вам кое-что, — начал он. — И я прошу вас выслушать меня. До конца.
Микаэль посмотрел на него. Внимательно. Как солдат, который оценивает угрозу.
— Слушаю.
Джулиан вдохнул.
— Эта статуэтка... она не просто артефакт. Это... сосуд. Сосуд памяти. И тот, кто продаст её, заплатит последним воспоминанием.
Микаэль молчал.
— Я знаю, это звучит как безумие, — продолжил Джулиан. — Но я видел архивы моего деда. Он видел эту статуэтку. Он касался её. И он знал, что она делает. Она забирает. Сначала — сны. Потом — лица. Потом — имя.
Микаэль не ответил. Он смотрел на Джулиана, и его лицо было неподвижным. Как у солдата, который слушает приказ.
— Вы мне не верите, — сказал Джулиан.
— Нет, — ответил Микаэль. — Я верю.
Джулиан замер.
— Что?
— Я верю, — повторил Микаэль. — Я... я чувствую это. Я вижу сны. Я забываю вещи. Я... я не знаю, что происходит. Но я чувствую, что она смотрит на меня.
Он посмотрел на статуэтку.
— Но мне нужны деньги, — сказал он тихо. — Много денег. На дом. Где-нибудь, где приятно жить. Где шум волн заглушит всё.
Джулиан смотрел на него. И он понимал: он не может его остановить. Он не может его убедить. Потому что Микаэль уже решил. Он уже продал себя.
— Вы понимаете, что потеряете? — спросил Джулиан.
Микаэль посмотрел на него.
— Я потеряю всё, если не получу деньги, — сказал он. — Так что... что ещё я могу потерять?
Джулиан молчал.
Он посмотрел на статуэтку. И он увидел, что тень на стене длиннее, чем должна быть. Как будто кто-то стоял за ней. Как будто она смотрела.
И он понял: слишком поздно.
VIII
Микаэль ушёл через десять минут.
Джулиан остался один. Он смотрел на статуэтку, и его руки дрожали, и он понимал: он не может остановить аукцион. Коллекционеры уже заинтересованы. Ставки растут. Хэмилтон не позволит ему отменить торги.
Он должен был попробовать. Он попробовал.
Но он знал, что Микаэль не послушает.
Он сел за стол, открыл каталог, посмотрел на то, что написал.
«Внимание: артефакт представляет опасность для владельца.»
Он вычеркнул это.
Написал снова:
«Лот 47. Статуэтка. Эламская работа. VIII век до н.э. Происхождение: частная коллекция.»
Ложь.
Но какая разница?
Через три недели статуэтка найдёт нового хозяина. И Микаэль заплатит цену.
И Джулиан не сможет его остановить.
Глава 7.Предупреждение
I
Ричард Хэмилтон-младший не любил, когда его отвлекали до десяти утра.
Это было негласное правило аукционного дома «Блэквуд и сыновья» — правило, которое нарушал только один человек: Джулиан Блэквуд. И только по одному поводу: когда речь шла о лоте, который мог изменить всё.
Джулиан стоял у двери кабинета Хэмилтона, на третьем этаже особняка, и смотрел на матовое стекло, за которым двигался силуэт. Он не стучал. Он собирался с мыслями.
В руках у него была папка — та самая, из подвала, с архивами деда. Он не спал всю ночь после разговора с Ларсеном. Он перечитал записи деда снова — все три. 1952, 1967, 1989. И каждый раз, когда он касался страниц, ему казалось, что он чувствует её — ту самую женщину с уставшей улыбкой, которая стояла в дверях мастерской жреца Аншана.
Сосуд должен быть готов. Души ждут.
Он постучал.
— Войдите, — голос Хэмилтона был сухим, как старый пергамент.
Джулиан вошёл.
II
Кабинет Хэмилтона был другим — не таким, как у Джулиана. Здесь не было книг до потолка, не было старых карт, не было фарфоровых статуэток с отбитыми ушами. Здесь был порядок. Минимализм. Стол из чёрного стекла, два кресла из белой кожи, на стене — одна картина. Пикассо. Период голубого. Джулиан знал её цену — она стоила больше, чем его годовая зарплата.
Хэмилтон сидел за столом, листая какой-то документ. Он не поднял глаз, когда Джулиан вошёл.
— Джулиан, — сказал он наконец. — Чем обязан?
— Мне нужно поговорить с вами о лоте 47, — сказал Джулиан.
Хэмилтон поднял глаза. Медленно. Как хищник, который решил, что добыча не стоит усилий, но всё равно посмотрит.
— Статуэтка?
— Да.
— Что с ней не так?
Джулиан поставил папку на стол.
— Я хочу снять её с аукциона.
Хэмилтон посмотрел на папку. Потом на Джулиана. Потом снова на папку.
— Вы... хотите снять её с аукциона, — повторил он, как будто проверял, правильно ли услышал.
— Да.
— Джулиан, — Хэмилтон откинулся на спинку кресла, — через две недели ноябрьский аукцион. Каталоги уже отправлены. Приглашения разосланы. Коллекционеры уже сделали предварительные ставки. Вы понимаете, что это значит?
— Я понимаю, — сказал Джулиан. — Но я прошу вас отменить торги.
— По какой причине?
Джулиан помедлил. Он не мог сказать правду — не здесь, не Хэмилтону. Хэмилтон был прагматиком. Он не верил в мистику. Он верил в деньги, в репутацию, в проценты.
— У меня есть сомнения в подлинности, — сказал он наконец.
Хэмилтон посмотрел на него долго. Потом усмехнулся — коротко, без тепла.
— Джулиан, вы — старший оценщик этого дома. Вы оценили эту вещь в три с половиной миллиона. Вы подписали экспертное заключение. И теперь, за две недели до аукциона, вы говорите, что у вас сомнения?
— Я...
— Вы понимаете, что будет, если мы отменим лот? — Хэмилтон встал, обошёл стол, остановился перед Джулианом. — Коллекционеры потеряют доверие. Инвесторы потеряют деньги. Репутация «Блэквуд и сыновья» будет разрушена. Вы понимаете, что это значит для дома, который ваша семья основала в 1782 году?
Джулиан молчал.
— Я не отменю аукцион, — сказал Хэмилтон. — И вы не будете настаивать.
— Ричард, — Джулиан посмотрел на него, — эта вещь... она не должна быть продана.
— Почему?
— Потому что... — Джулиан запнулся. Он не знал, что сказать. Потому что она забирает воспоминания? Потому что она ищет новое тело? Потому что его дед писал, что это ловушка?
Он звучал бы как сумасшедший.
— Потому что она опасна, — сказал он наконец.
Хэмилтон посмотрел на него с жалостью.
— Джулиан, — сказал он тихо. — Вы не спали. Я вижу это. Вы... не в себе. Я предлагаю вам взять отпуск. Неделю. Две. Отдохнуть. А когда вернётесь — мы обсудим ваше положение в доме.
Джулиан понял: его услышали неправильно. Не как предупреждение — как угрозу. Хэмилтон думал, что он пытается саботировать аукцион, чтобы получить больше власти. Или чтобы скрыть ошибку.
— Ричард, — сказал Джулиан. — Пожалуйста. Послушайте меня.
— Нет, — ответил Хэмилтон. — Разговор окончен. Лот 47 будет продан. И если вы попытаетесь его остановить — вы больше не работаете в этом доме.
Джулиан смотрел на него. И он понял: Хэмилтон не поможет. Никто не поможет.
Он взял папку, развернулся, вышел из кабинета.
III
В коридоре он остановился, прислонился к стене, закрыл глаза.
Что я делаю?
Он должен был сказать правду. Но правда звучала как безумие. И никто бы не поверил.
Он посмотрел на папку в руках. На старую кожу, на потёртые углы, на надпись: «Элам. Личное. Не для публикации.»
Дед знал. Дед видел эту статуэтку три раза — в 1952, 1967, и, должно быть, ещё раз, но не написал об этом. И он молчал. Он не остановил продажу. Он не предупредил коллекционеров. Он просто наблюдал.
Почему?
Джулиан открыл папку, посмотрел на последнюю запись деда — 1989 год.
«Я боюсь. Не за себя. За Джулиана. За моего внука. Если он когда-нибудь найдёт её... он должен знать. Он должен знать цену.»
Дед знал, что Джулиан найдёт её. Дед оставил предупреждение. Но он не оставил решения.
Что я должен сделать?
Он закрыл папку, пошёл к лестнице.
И в этот момент его телефон зазвонил.
IV
Звонил Ларсен.
Джулиан посмотрел на экран. Колебался — ответить или нет. Потом нажал «принять».
— Мистер Ларсен.
— Мистер Блэквуд, — голос Микаэля был хриплым, как будто он не спал. — Мне нужно с вами увидеться.
— Сейчас?
— Сейчас.
— Что случилось?
Пауза. Долгая. Потом:
— Я... я забыл.
— Что вы забыли?
— Имя. Имя человека, который... который был рядом со мной. В Алеппо. Когда меня ранили. Я... я не могу вспомнить его имя.
Джулиан закрыл глаза.
Оно началось.
— Мистер Ларсен, — сказал он тихо. — Не приходите в особняк.
— Что?
— Не приходите сюда. Статуэтка... она здесь. Она... она слышит.
— Мистер Блэквуд, — голос Микаэля стал твёрже, — мне нужно увидеть её. Мне нужно... я должен понять, что происходит.
— Нет, — сказал Джулиан. — Если вы придёте сюда — она возьмёт больше.
— Что она возьмёт?
Джулиан молчал. Он не мог сказать. Не по телефону. Не здесь.
— Приходите в кафе, — сказал он наконец. — В Ковент-Гардене. «Le Petit Zinc». Через час.
— Хорошо, — сказал Микаэль. — Через час.
Он положил трубку.
Джулиан смотрел на телефон. И он понимал: он должен сказать Микаэлю всё. Не только про архивы деда. Не только про «сосуд памяти». А про её. Про женщину в чадре. Про жреца Аншана. Про то, что статуэтка не просто хранит — она ищет.
И про то, что он сам — часть этого. Потому что его дед касался её. Потому что кровь Блэквудов связана с этой вещью.
Он надел пальто, взял папку, вышел из особняка.
V
Элен Вассер сидела в своём офисе, смотрела на карту мира на стене, и думала о Микаэле Ларсене.
Она видела его два дня назад — в кафе «Le Petit Zinc». Он слушал её, но не верил. Или верил, но не хотел признавать. Она видела это в его глазах — в глазах человека, который продал уже слишком много. Который готов продать всё, лишь бы купить покой.
Она достала блокнот, открыла его, посмотрела на записи.
Микаэль Ларсен. 38 лет. Датчанин. Бывший легионер. Служил в легионе в Иране. Разграбленный музей под Тегераном. Статуэтка. Эламская работа. VIII век до н.э.
Тень не совпадает.
Женщина на вокзале.
Бейрут. Марсель. Лондон.
Она смотрела на записи. И понимала: она упустила что-то. Что-то важное.
Она взяла телефон, позвонила contacts в Париже — старому знакомому из французской разведки, который должен был ей одолжение.
— Жан, это Элен. Мне нужна информация. Французский Иностранный легион. Операции в Иране за последние шесть месяцев.
— Элен, ты же знаешь, я не могу...
— Жан. Пожалуйста.
Пауза. Потом:
— Что именно тебе нужно?
— Имена. Даты. Маршруты. Всё, что у тебя есть.
Ещё пауза. Потом:
— Я пришлю тебе файл. Но Элен... будь осторожна. Легион не любит, когда копают.
— Я знаю, — сказала она. — Спасибо, Жан.
Она положила трубку, посмотрела на экран компьютера.
Через десять минут пришёл файл. Она открыла его, начала читать.
И замерла.
VI
Операция легиона в Иране — «Северный ветер». Не ЧВК — операция. Официальная, под эгидой французского правительства. Цель — «обеспечение безопасности культурного наследия в зоне конфликта». Звучало красиво. Но Элен знала, что за этими словами стояло.
Мародёрство.
Легионеры зачищали музеи, частные коллекции, археологические места . Официально — «сохраняли» от мародёров. На самом деле — забирали всё, что можно было продать. И продавали. Через аукционные дома. Через частные коллекции. Через музеи, которые притворялись, что не знают.
И в списке участников операции — Ларсен, Микаэль. Сержант. 2-й иностранный пехотный полк.
Но это было не всё.
В файле была ещё одна запись — отчёт о «потерях». Один легионер был ранен в Алеппо — осколок задел позвоночник. Ларсен, Микаэль.
И ещё одна запись — о «трофеях». Список предметов, которые были «найдены» во время операции и «переданы» в частные коллекции. В списке — один предмет без названия. Только описание: «Статуэтка. Эламская работа. Тёмная глина. Высота — 15 см.»
Элен смотрела на экран. И понимала: Ларсен не просто украл статуэтку. Он забрал её. Как трофей. Как все остальные.
И она понимала ещё кое-что.
Если легион «передавал» предметы в частные коллекции — значит, был кто-то, кто их принимал. Кто-то, кто знал, что это за вещи. Кто-то, кто хотел их получить.
Она открыла другую папку — ту, что вела по делу Крамера. Картина Вермеера, которая должна была появиться на аукционе «Блэквуд и сыновья». Она проверила провенанс — и нашла имя.
Граф де Монфор.
То же имя, что было в архивах деда Джулиана. Тот самый граф, у которого дед видел статуэтку в 1952 году.
Но граф де Монфор умер в 1974 году.
Кто же покупает сейчас?
Она начала копать дальше. Наследники. Частные фонды. Оффшоры. И через два часа нашла.
Фонд «Аншан». Зарегистрирован в Люксембурге. Владелец — анонимный. Но адрес — Лондон. Мейфэр. В трёх кварталах от особняка «Блэквуд и сыновья».
Элен смотрела на экран. И понимала: это не случайность.
Кто-то из семьи Блэквудов связан с фондом «Аншан». Кто-то, кто знает, что такое «сосуд памяти». Кто-то, кто хочет получить статуэтку.
И этот кто-то — покупатель лота 47.
Она закрыла компьютер, встала, надела пальто.
Ей нужно было поговорить с Джулианом Блэквудом. Снова.
VII
Кафе «Le Petit Zinc» было почти пустым — слишком рано для обеда, слишком поздно для завтрака. Микаэль сидел у окна, перед ним стояла чашка чёрного кофе, которую он не пил. Он смотрел на улицу — серую, мокрую, с людьми, которые спешили куда-то под зонтами.
Он не спал всю ночь. Не потому, что не мог — а потому что боялся. Боялся того, что придёт, когда он закроет глаза.
Имя.
Он не мог вспомнить имя человека, который был рядом с ним в Алеппо. Когда его ранили. Когда осколок задел позвоночник. Этот человек вытащил его из-под огня. Этот человек спас ему жизнь.
И Микаэль забыл его имя.
Что ещё я забуду?
Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Едва заметно. Но он чувствовал.
Дверь кафе открылась с звяканьем колокольчика. Вошёл Джулиан Блэквуд.
Он выглядел плохо — бледный, с тёмными кругами под глазами, с руками, которые дрожали. Он нёс папку — старую, из потёртой кожи.
Он сел напротив Микаэля, поставил папку на стол.
— Мистер Ларсен, — сказал он. — Я должен рассказать вам всё.
VIII
Джулиан говорил двадцать минут.
Он рассказал про деда. Про архивы. Про графа де Монфора. Про «сосуд памяти». Про жреца Аншана. Про женщину в чадре. Про то, что статуэтка не просто хранит — она ищет.
