Полная версия:
«LOT # 47 Статуэтка »
Она позвонила contacts в портовых службах — старому знакомому из таможни, который должен был ей одолжение.
— Гарри, это Элен. Мне нужна информация. Грузовое судно «Нордланд», панамский флаг, прибыло в Саутгемптон вчера ночью. Пассажир — Микаэль Ларсен, датчанин.
— Элен, ты же знаешь, я не могу...
— Гарри. Пожалуйста.
Пауза. Потом:
— «Нордланд». Прибыл в 03:14. Пассажир — Ларсен, Микаэль, 38 лет, датский паспорт. Декларация на культурные ценности.
— Откуда он плыл?
— Из Марселя. Отправление — шесть недель назад.
— А билет?
— Что билет?
— Где он его купил?
Пауза. Потом:
— Элен, это не...
— Гарри.
Ещё пауза. Потом:
— Бейрут. За два дня до отправления.
Элен закрыла глаза.
Бейрут. Марсель. Лондон.
— Спасибо, Гарри. Я должна тебе.
— Ты мне всегда должна, Элен.
Она положила трубку, посмотрела в окно такси. Лондон проносился мимо — серый, мокрый, пахнущий выхлопными газами и кофе.
Почему Бейрут?
Ларсен был в легионе. Легион базируется в Марселе. Но он купил билет в Бейруте. Значит, он был в Бейруте до Марселя. А Бейрут — это Ближний Восток.
Иран.
Она вспомнила, что он сказал Хэмилтону — нет, не сказал, но она видела, как он это сказал, когда входил в особняк. Его губы двигались. Она прочитала по губам.
«Разграбленный музей. Под Тегераном.»
Элен достала блокнот, начала писать.
V
Её офис был маленькой комнатой на втором этаже — стол, компьютер, стул, шкаф с папками. На стене — карта мира с красными точками. Каждая точка — место, где она работала. Нью-Йорк, Лондон, Париж, Берлин, Рим, Мадрид, Москва, Токио. И одна точка, которую она не хотела видеть — Багдад.
Там погиб её напарник.
Дэвид. Четыре года назад. Они расследовали кражу древностей из Национального музея — ту самую, во время войны, когда мародёры вынесли всё, что могли унести. Дэвид нашёл след — человека, который продавал украденное через чёрный рынок. Они поехали на встречу. Встреча оказалась ловушкой.
Дэвид умер в её руках.
Элен не плакала. Она просто запомнила. Запомнила лицо человека, который стрелял. Запомнила его акцент. Запомнила машину, на которой он уехал.
Она не нашла его. Но она нашла сеть. Сеть людей, которые продавали украденные древности через аукционные дома, через частные коллекции, через музеи, которые притворялись, что не знают.
И теперь, сидя в своём офисе, глядя на карту мира, она понимала: Микаэль Ларсен — часть этой сети.
Или, по крайней мере, часть этой истории.
VI
Она открыла компьютер, начала искать. Разграбленные музеи в Иране. Последние шесть месяцев.
Первый результат — статья в «Аль-Джазире» от четырёх месяцев назад. «Мародёры разграбили музей под Тегераном. По предварительным данным, украдено более ста предметов.»
Элен читала быстро. Музей — небольшой, региональный, специализировался на эламских древностях. Разграблен во время беспорядков, которые последовали за военными действиями в регионе. Подразделения легиона, которые работали в этом районе, позже зачищали территорию.
Легион.
Ларсен был в легионе.
Она искала дальше. Операции легиона в том районе. Отчёты подразделений. И вот — её. 2-й иностранный пехотный полк. Базировался в Марселе, но действовал по всему миру.
Она нашла его имя в списке. Ларсен, Микаэль. Сержант. Статус — уволен в запас.
И ещё одну запись. Инцидент. Музей. Зачистка территории. Без потерь.
Элен смотрела на экран.
Он был там. В музее. Во время операции.
И он взял что-то.
VII
Она закрыла компьютер, откинулась на стуле, посмотрела в окно. Кларкенуэлл был серым, мокрым, пахнущим кофе и выхлопными газами. Внизу, на улице, проходили люди — в пальто, с зонтами, с лицами, которые не выражали ничего.
Элен думала о тени.
Тень статуэтки не совпадала с её формой. Это было невозможно. Тени всегда совпадают с формой. Это закон физики.
Но она видела. Она знала, что видела.
И она вспомнила женщину на вокзале в Саутгемптоне. Ту, что смотрела на Ларсена. Как смотрят на кого-то, кого давно потеряли.
Элен достала блокнот, начала писать.
Микаэль Ларсен. 38 лет. Датчанин. Бывший легионер. Служил в легионе в Иране. Разграбленный музей под Тегераном. Статуэтка. Эламская работа. VIII век до н.э.
Тень не совпадает.
Женщина на вокзале.
Бейрут. Марсель. Лондон.
Она смотрела на записи. И понимала: это не просто кража. Это не просто чёрный рынок. Это что-то другое.
Она не знала, что именно. Но она знала одно: Микаэль Ларсен везёт что-то, что не должно существовать. И если это попадёт на аукцион — если это попадёт в частную коллекцию — оно исчезнет навсегда.
Она закрыла блокнот, встала, надела пальто.
Ей нужно было поговорить с ним. Снова.
И на этот раз — не как случайная женщина на скамейке.
Глава 4. Первыетрещины
I
Комната в Ковент-Гардене была маленькой, дешёвой и пахла старой пылью и чьими-то чужими привычками. Кровать — узкая, с провисшим матрасом, тумбочка — с царапиной на поверхности, как будто кто-то пытался вскрыть её ножом. Окно выходило на узкий двор, где стояли мусорные баки и курил какой-то мужчина, хотя было уже далеко за полночь.
Микаэль сидел на краю кровати, смотрел на рюкзак, который лежал на стуле у стены. Рюкзак был лёгким — статуэтка осталась у Джулиана Блэквуда. Но Микаэль всё ещё чувствовал её. Как будто фигурка не исчезла, а просто переместилась — в другую комнату, в другой конец Лондона, но всё ещё была.
Он лёг, натянул одеяло до подбородка. Закрыл глаза.
Три недели, думал он. Три с половиной миллиона. Большой белый дом где-нибудь, где приятно жить.
Он представлял его — этот дом. Белый, с террасой, выходящей на океан. С пляжем, где можно ходить босиком по утрам. Где шум волн заглушит всё — выстрелы, крики, запах крови. Где он наконец сможет забыть.
Но сон не шёл.
Он лежал, смотрел в потолок, на котором проступали пятна сырости. Где-то за стеной капал кран. Где-то внизу смеялись пьяные. Он слышал всё — слишком ясно, слишком отчётливо, как будто его уши стали острее.
Усталость, подумал он. Просто усталость.
Он закрыл глаза снова.
И провалился.
II
Он стоял на песке.
Не на пляже — на пустыне. Бесконечной, рыжей, раскалённой. Солнце висело низко, почти касалось горизонта, и свет был густым, почти жидким. Воздух дрожал, как над костром.
Вокруг — руины. Колонны, разбитые статуи, стены, которые когда-то были храмом. Всё было покрыто пылью, песком, временем. И было тихо. Так тихо, что он слышал, как бьётся его сердце.
Но он был не один.
Он чувствовал её. Ту, что стояла за его спиной. Он не оборачивался — он знал, что она там. Женщина в чадре. С тёмными глазами, в которых плескалась тысячелетняя усталость.
— Ты нашёл меня, — сказала она. Голос — как шелест песка, как звук разбивающейся глины. — Но ты не знаешь, что нашёл.
Микаэль попытался обернуться. Но его тело не слушалось. Он стоял, смотрел на руины, на песок, на солнце. И чувствовал, как что-то входит в него — через кожу, через глаза, через рот. Как будто песок заполняет его изнутри.
— Кто ты? — спросил он.
Она не ответила. Но он почувствовал её улыбку. Не на лице — внутри. Как будто она смеялась не губами, а чем-то другим.
— Ты отдашь мне всё, — сказала она. — Но не сразу. Сначала — сны. Потом — лица. Потом — имя.
Микаэль попытался закричать. Но изо рта посыпался песок.
III
Он проснулся с криком.
Комната. Потолок с пятнами сырости. Кран, который капает за стеной. Рюкзак на стуле. Окно, в котором темнело — было ещё темно, может быть, четыре утра.
Микаэль сел, провёл ладонью по лицу. Рука была влажной — пот. Сердце колотилось так сильно, что он чувствовал его в горле.
Сон. Просто сон.
Но он знал, что это не так. Он чувствовал песок — во рту, в горле, между зубов. Он сплюнул — на ладони осталась слюна, но в ней что-то блестело. Мелкие крупинки, рыжие, как ржавчина.
Песок.
Он посмотрел на руки. На одеяло. На пол у кровати.
Ничего. Только его пот. Только его дыхание.
Это невозможно, подумал он. Это просто сон. Просто память.
Но он знал, что это не так.
Он встал, пошёл в ванную — маленькую, с облупившейся плиткой, с зеркалом, которое было покрыто пятнами. Он включил свет, посмотрел на себя.
Лицо — обычное. Усталое, с тёмными кругами под глазами, с щетиной, которая не была выбрита два дня. Но что-то было не так.
Он поднял руку, чтобы коснуться лица.
И увидел, что его отражение запоздало.
Это длилось долю секунды. Но он видел. Его рука поднялась — и отражение подняло руку чуть позже. Как будто зеркало думало, как повторить его движение.
Микаэль отдёрнул руку. Посмотрел на отражение снова.
Оно смотрело на него. Обычное отражение. Усталое лицо, тёмные круги, щетина. Но в глазах — что-то. Не его глаза. Чьи-то другие.
Он отвернулся, открыл кран, плеснул водой в лицо. Вода была холодной, но он чувствовал, как что-то тёплое поднимается изнутри — как будто песок, который он проглотил во сне, начал расти.
Усталость, подумал он. Просто усталость. Просто ПТСР. Просто...
Но он знал, что это не так.
IV
Он не лёг снова. Он сел на кровать, закурил — он бросил курить три года назад, но в рюкзаке нашлась забытая пачка — и смотрел в окно. Двор постепенно светлел. Мужчина, который курил внизу, ушёл. Появилась женщина с собакой. Где-то далеко загудел грузовик.
Лондон просыпался. А Микаэль сидел и думал о том, что он забыл.
Не что-то важное — просто мелочь. Он не мог вспомнить, что ел на ужин на корабле. Не мог вспомнить имя капитана — хотя разговаривал с ним вчера. Не мог вспомнить, какого цвета была его комната в Марселе, перед тем как он сел на корабль.
Это просто усталость, повторял он. Просто стресс.
Но он знал, что это не так.
Он достал телефон, посмотрел на время — 5:47. До аукциона — три недели. До денег — три недели. До дома — три недели.
Но что-то подсказывало ему, что три недели — это слишком много.
И слишком мало.
V
Джулиан Блэквуд не спал всю ночь.
Он сидел в своём кабинете, на втором этаже особняка «Блэквуд и сыновья», и смотрел на статуэтку. Она стояла на столе, под стеклянным колпаком, который защищал её от пыли. Но Джулиан чувствовал, что колпак не помогает. Как будто фигурка смотрела на него сквозь стекло.
Он должен был работать над каталогом. Аукцион был через три недели, и ему нужно было описать каждый лот — провенанс, историю, экспертное заключение. Но он не мог сосредоточиться. Его мысли расплывались, как чернила на мокрой бумаге.
Он посмотрел на часы — 3:14 ночи. Он сидел здесь уже шесть часов. И за эти шесть часов он написал только три страницы.
Что со мной?
Он потёр глаза, посмотрел на статуэтку снова. Глина была тёмной, матовой, неподвижной. Но Джулиан чувствовал, что она дышит. Не буквально — но что-то в ней пульсировало, как сердце, которое бьётся слишком медленно, чтобы это можно было услышать.
Он протянул руку, снял колпак.
И коснулся фигурки.
VI
Он вспомнил.
Не запах фиников. Не звук цикад. А имя.
Аншан.
Это было имя жреца. Жреца, который жил в Сузах, в VIII веке до нашей эры. Который лепил статуэтки из глины, которые потом обжигал в печи, которая была слишком горячей. Который верил, что может спасать души умирающих — запирать их в глине, чтобы они не ушли в подземный мир.
Джулиан отдёрнул руку.
Откуда я это знаю?
Он никогда не изучал эламскую религию. Он никогда не читал о жреце по имени Аншан. Он не должен этого знать.
Но он знал.
Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он посмотрел на статуэтку. Глина была тёмной, матовой, тёплой.
Тёплой?
Он коснулся её снова — холодная. Как и должна быть обожжённая глина.
Усталость, подумал он. Просто усталость.
Но он знал, что это не так.
VII
На следующее утро, в девять, пришёл его ассистент — Томас, двадцати шести лет, с красными волосами и лицом, которое всегда казалось немного удивлённым. Томас работал у Джулиана три года, и Джулиан ценил его за то, что тот не задавал вопросов.
— Доброе утро, сэр, — сказал Томас, ставя на стол кофе. — Как вы спали?
Джулиан посмотрел на него. Он не помнил, чтобы ложился спать. Он помнил, что сидел здесь, смотрел на статуэтку, и... и что?
— Нормально, — ответил он. — Что у нас на сегодня?
Томас открыл планшет, начал листать.
— В одиннадцать — встреча с мистером Крамером. Он хочет обсудить картину Вермеера. В два — звонок из Женевы, по поводу коллекции Ротшильдов. В четыре — мисс Вассер, арт-детектив, по делу о краже.
Джулиан кивнул. Он должен был помнить всё это. Но он не помнил. Как будто эти события происходили не с ним, а с кем-то другим.
— И ещё, — сказал Томас, — вы просили меня проверить архивы вашего деда. По поводу... эламских артефактов.
Джулиан посмотрел на него.
— Я просил?
Томас пожал плечами.
— Вы сказали мне вчера вечером. Я записал.
Джулиан не помнил этого. Но он должен был сказать. Потому что он хотел знать. Хотел понять, откуда он знает имя Аншан.
— Что вы нашли?
Томас достал папку, положил на стол.
— Не много. Ваш дед коллекционировал эламские древности, но большинство из них — обычные предметы. Керамика, печати, мелкие статуэтки. Но есть одна запись — в его личном дневнике. Он пишет о «сосуде памяти».
Джулиан поднял глаза.
— О чём?
— Он пишет, что видел такой предмет в частной коллекции в Париже, в 1952 году. Он описывает его как «статуэтку, которая хранит души». Но он не уточняет, что это значит. Он просто пишет: «Эта вещь не должна существовать. Она ищет».
Джулиан смотрел на папку. Его руки дрожали.
— Спасибо, Томас, — сказал он. — Оставьте это здесь.
Томас кивнул, повернулся, чтобы уйти. Но на пороге остановился.
— Сэр?
— Да?
— Вы... вы говорили во сне.
Джулиан посмотрел на него.
— Что?
— Вчера ночью. Я был в соседней комнате, проверял документы. И я слышал, как вы... говорите. Но это был не английский. И не французский. Это был... я не знаю. Какой-то другой язык.
Джулиан молчал.
— Вы хотите, чтобы я вызвал врача? — спросил Томас.
— Нет, — ответил Джулиан. — Спасибо, Томас. Это всё.
Томас ушёл. Джулиан остался один.
Он посмотрел на папку, которую оставил ассистент. Потом на статуэтку. Потом на свой пиджак, который висел на спинке стула.
Он встал, подошёл к пиджаку, сунул руку в карман.
И вытащил песок.
Мелкий, рыжий, как ржавчина. Он сыпался между пальцев, падал на пол, блестел в свете из окна.
Песок.
Джулиан смотрел на свои руки. На песок. На статуэтку.
И впервые за сорок лет работы в антиквариате он почувствовал страх.
Не за себя. За что-то другое. За что-то, что только начиналось.
Глава 5. Встреча
I
Кафе в Ковент-Гардене называлось «Le Petit Zinc» — маленькое, тесное, с дерматиновыми диванами цвета бордо и стойкой из тёмного дерева, которая помнила ещё восьмидесятые. Здесь пахло крепким кофе, сигаретным дымом (хотя курить давно запретили) и чем-то сладким, как будто кто-то только что вынул из печи круассаны.
Микаэль сидел у окна, перед ним стояла чашка чёрного кофе, которую он не пил. Он смотрел на улицу — серую, мокрую, с людьми, которые спешили куда-то под зонтами. Он не знал, куда ему идти. Он не знал, что ему делать. Статуэтка осталась у Джулиана Блэквуда, но он всё ещё чувствовал её — как фантомную боль, как зуб, который вырвали, но нервы остались.
Три недели. Три с половиной миллиона. Большой белый дом где-нибудь, где приятно жить.
Но что-то не давало ему покоя. Не сон — он не спал нормально уже шесть недель. Не боль в ноге — он привык к ней. А что-то другое. Как будто кто-то смотрел на него. Как будто она была рядом.
Он не знал, кто такая она. Но он знал, что она ждёт.
Дверь кафе открылась с звяканьем колокольчика. Вошла женщина.
Он узнал её сразу.
Та самая — с вокзала в Саутгемптоне. С улицы перед особняком Блэквудов. Тёмные волосы, собранные в пучок, пальто цвета верблюжьей шерсти, лицо — обычное, британское. Но глаза — он не мог разглядеть их издалека, но он чувствовал, что они смотрят на него.
Она не подошла сразу. Она заказала кофе у стойки, взяла чашку, осмотрелась. Как будто искала свободное место. Как будто не знала, что он здесь.
Но он знал, что она знает.
Она подошла к его столику.
— Простите, — сказала она. — Здесь свободно?
Микаэль посмотрел на неё. Ближе, чем раньше. Лет тридцать пять, может быть, сорок. Морщинки вокруг глаз — не от возраста, а от того, что она много щурилась. Руки — ухоженные, но с короткими ногтями, как у человека, который много работает руками. Или много стреляет.
— Садитесь, — сказал он.
Она села, поставила чашку на стол.
— Спасибо.
Они молчали. Микаэль смотрел на неё. Она смотрела на него. И он понимал: она не случайная женщина. Она знает.
II
— Меня зовут Сара, — сказала она наконец. — Сара Митчелл. Я журналист.
— Микаэль, — ответил он.
— Микаэль, — повторила она. — Датское имя.
— Да.
— Вы давно в Лондоне?
— Два дня.
— И вы приехали из Марселя. На грузовом судне.
Микаэль посмотрел на неё внимательнее.
— Откуда вы знаете?
Она улыбнулась — вежливо, но без тепла.
— Я видела вас в порту. Я... работаю над статьёй о возвращении культурных ценностей. О людях, которые привозят древности из зон конфликтов.
— И что, вы следите за всеми, кто прибывает в Саутгемптон?
— За некоторыми, — ответила она. — За теми, у кого есть декларация на культурные ценности.
Микаэль молчал. Он понял: она не журналист. Или не только журналист. Но он не знал, кто она. И он не знал, что она знает.
— Что вы хотите? — спросил он.
— Поговорить, — ответила она. — О том, что вы привезли.
III
Он смотрел на неё долго. Она не отводила взгляд. Её глаза были тёмными — карими, почти чёрными — и в них было что-то, что он узнавал. Не страх. Не жалость. А понимание. Как будто она знала, что он чувствовал. Что он видел. Что он потерял.
— Это не ваше дело, — сказал он наконец.
— Возможно, — ответила она. — Но я видела, как вы выходили из особняка Блэквудов. И я видела, как смотрел на вас Джулиан Блэквуд. Как будто он видел призрака.
Микаэль не ответил.
— Я знаю, что это эламская работа, — продолжала она. — VIII век до нашей эры. Из разграбленного музея под Тегераном. И я знаю, что вы служили в легионе. В Иране.
— Откуда вы это знаете?
— Я делаю свою работу, — ответила она. — Как и вы делаете свою.
Они молчали. Где-то за стойкой кто-то смеялся. За окном прошёл человек с собакой. Кофе остывал в чашках.
— Что вы хотите? — спросил Микаэль снова.
— Предупредить вас, — сказала она.
IV
Она достала из сумки блокнот, открыла его, положила на стол. Но не писала. Просто смотрела на него.
— Микаэль, — сказала она. — Я не знаю, что именно вы привезли. Но я знаю, что такие вещи... не должны покидать землю, из которой они рождены.
— Почему?
— Потому что они помнят.
Он посмотрел на неё.
— Что вы имеете в виду?
Она помедлила. Как будто взвешивала — сказать или нет. Потом сказала:
— Я видела много вещей. Много артефактов. И некоторые из них... они не просто камни. Они не просто золото или глина. Они живые. Не в том смысле, что дышат. А в том смысле, что они помнят. Они хранят то, что было. И когда ты касаешься их... они начинают говорить.
Микаэль молчал. Он думал о сне. О женщине в чадре. О песке во рту.
— Вы говорите как сумасшедшая, — сказал он.
— Возможно, — ответила она. — Но вы же чувствуете это. Правда?
Он не ответил.
— Вы чувствуете, что она смотрит на вас, — продолжила она. — Что она знает вас. Что она ждёт.
Он посмотрел на неё. И впервые за шесть недель он почувствовал, что кто-то понимает. Не верит. Не сомневается. А понимает.
— Откуда вы знаете? — спросил он тихо.
— Потому что я видела это раньше, — ответила она. — И я знаю, чем это заканчивается.
V
Она закрыла блокнот, убрала его в сумку.
— Микаэль, — сказала она. — Я не прошу вас отдать её. Я не прошу вас отказаться от денег. Я просто прошу вас подумать. Подумать о том, что вы продаёте. И о том, какую цену вы заплатите.
— Какую цену? — спросил он.
Она посмотрела на него долго. Потом сказала:
— Я не знаю. Но я знаю, что она не будет дешёвой.
Она встала, взяла чашку с кофе — она так и не сделала ни глотка — и поставила её на стойку. Потом повернулась к нему.
— Если вы передумаете, — сказала она. — Если вы захотите узнать больше... Вот мой номер.
Она положила на стол визитку. Не журналистскую. Простую, белую, с именем и номером телефона. Элен Вассер. Частные расследования.
Он посмотрел на визитку. Потом на неё.
— Вы не журналист, — сказал он.
— Нет, — ответила она. — Я арт-детектив. Я возвращаю украденные вещи.
— И что, вы хотите вернуть эту?
— Я хочу, чтобы она не попала в частную коллекцию, — ответила она. — Потому что тогда её будет невозможно найти. И тогда...
Она не закончила. Просто посмотрела на него ещё раз. И ушла.
VI
Микаэль сидел один. Кофе остыл. Визитка лежала на столе — белая, с чёрным шрифтом. Элен Вассер.
Он смотрел на неё и думал о том, что она сказала. Такие вещи не должны покидать землю, из которой они рождены.
Почему?
Потому что они помнят. Потому что они живые. Потому что они ждут.
Он вспомнил сон. Женщину в чадре. Песок. Руины. Ты отдашь мне всё. Сначала — сны. Потом — лица. Потом — имя.
Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Едва заметно. Но он чувствовал.
Что я делаю?
Он не знал. Он знал только одно: ему нужны деньги. Много денег. На большой белый дом где-нибудь, где приятно жить. Где шум волн заглушит всё.
Но что, если цена будет слишком высока?
Что, если он продаст не камень?
Что, если он продаст себя?
VII
Он сидел в кафе ещё час. Потом встал, оставил деньги на столе, взял визитку.
Он вышел на улицу. Ковент-Гарден был серым, мокрым, пахнущим кофе и выхлопными газами. Люди спешили куда-то под зонтами. Где-то играл уличный музыкант — саксофон, джаз, что-то печальное.
Микаэль шёл по улице, и он не знал, куда идёт. Он просто шёл. И думал.
О женщине в чадре. О песке. О визитке в кармане.
И о том, что три недели — это слишком много.
И слишком мало.
---
Глава 6. Каталог
I
Особняк «Блэквуд и сыновья» в два часа ночи был другим местом. Днём это был храм денег — с полированными полами, мягким светом, тихим звоном фарфоровых чашек в кабинете партнёров. Ночью он становился тем, чем был на самом деле — старым домом, полным старых вещей, которые помнили больше, чем должны были.
Джулиан Блэквуд сидел в своём кабинете, окружённый бумагами. Перед ним лежал черновик каталога для ноябрьского аукциона — сорок семь лотов, каждый описан с академической точностью: провенанс, датировка, техника исполнения, экспертное заключение. Сорок шесть из них были написаны его рукой за последние две недели.
Сорок седьмой — нет.
Статуэтка стояла на столе, под стеклянным колпаком. Тёмная, матовая, с лицом, которое казалось неправильным. Джулиан смотрел на неё уже шесть часов, и за эти шесть часов он написал только одну строчку:
«Лот 47. Статуэтка. Эламская работа. VIII век до н.э. Происхождение: частная коллекция.»
Одна строчка. И он знал, что это ложь.
Он знал, откуда она. Из разграбленного музея под Тегераном. Из рук человека, который не должен был её иметь. Но он не мог написать правду — не из страха перед законом, а из страха перед ней. Перед тем, что было внутри глины.
