История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 10

Вскоре толпа латников и стрелков ворвалась в дом и в комнату; тело графа Арманьяка выволокли во двор, раздели и изуродовали с жестоким остервенением. Женщин оскорбляли; кольца и драгоценности срывали с них силой; и если бы не Гастон дю Лион, подоспевший вовремя, чтобы хоть немного обуздать беспорядок среди воинов, они пострадали бы от их грубости ещё сильнее.

Он позаботился и о безопасности несчастной графини; его стараниями её отвезли в замок Бюзе, близ Тулузы. Через некоторое время после прибытия она увидела, как в её комнату вошли сеньор Кастельно де Бретену с мэтром Масе Герваданом и Оливье Ле Ру, секретарями короля; они привели с собой аптекаря. Под угрозами и насилием она приняла напиток, который заставил её выкинуть, а через два дня она умерла.

Таков был ужасный конец внука того знаменитого коннетабля, который пятьюдесятью пятью годами ранее также погиб, жестоко убитый. С тех пор его род, словно поражённый проклятием, давал о себе знать лишь непрерывной чередой измен, преступлений, грабежей, насилий, распутства, кровосмешений и мятежей. Он держал Гасконь и соседние земли в постоянном состоянии войны и беспорядков, не стяжав даже славы доблести или твёрдости в умении защищаться. Но то, как король поступил, чтобы положить конец пагубному могуществу этого арманьякского дома, показалось всем людям справедливым и мудрым столь же жестоким и вероломным, как любое из злодеяний, в которых этот дом был повинен[37].

Что до короля, то он не испытывал подобных угрызений. Радость его была столь велика, что он дал щедрую награду Жану д’Оверню, своему конюшенному гонцу, который первым принёс ему эту весть, и сделал его герольдом Франции[38]. Пьер Горжиа, убивший графа Арманьяка, был зачислен в гвардейские лучники и получил в награду серебряную чашу, полную экю.

Впрочем, надобно сказать, что эту историю рассказывали не везде одинаково. Сторонники короля приписывали смерть графа несчастной случайности стычки между людьми города и осаждавшими[39], которые вошли первыми. Такой рассказ плохо сочетался с поголовным избиением жителей, полным разорением города, заточением и тайной смертью графини — обстоятельствами, которых нельзя было отрицать. Нельзя было также оспорить условия, дарованные и подписанные кардиналом. Что до охранной грамоты, данной королём, её легко могли забрать и изъять после убийства графа. Свидетельства преданий и хроник окрестных земель были единодушны в том, что всё происшедшее приписывалось приказам короля.

В 1484 году, после смерти короля Людовика, когда были созваны Генеральные штаты королевства, Карл д’Арманьяк, который после жестокой кончины своего брата содержался в темнице без иной причины, кроме гибельного имени, которое он носил, был допущен подать прошение в защиту памяти графа Арманьяка и велел адвокату рассказать обо всей жестокости и бесчестии его смерти. Когда юный король Карл VIII, выслушав это обвинение, брошенное против доброго имени его отца, удалился в свои покои со своими служителями, великий магистр Даммартен громогласно заявил, что всё было сделано по приказу покойного короля и по великой справедливости и разуму; ибо, сказал он, граф Арманьяк был преступник, бесчестный человек и изменник. На эти слова граф де Комменж и другие сеньоры, родственники или друзья Арманьякского дома, возразили ему с вызовом; уже обнажались шпаги, и лишь присутствие короля и принцев погасило эту ссору.

Как только король Людовик узнал об окончании арманьякской войны, он решил немедленно отправиться в Гиень, которая, по его надежде, должна была отныне стать надёжнее[40]. При нём не было воинов; его армия находилась либо на границах Пикардии и Бретани, либо в Гаскони; к тому же он хотел совершить скорое путешествие. Поскольку он с каждым днём становился всё боязливее и недоверчивее, эта долгая дорога с малой свитой не могла не внушать ему беспокойства. Он скрыл от всех свой замысел отъезда, ночью выехал из Тура, велел запереть ворота и развести мост, чтобы никто не мог его опередить или объявить о его проезде, и пользовался этой предосторожностью на всём пути. Так он прибыл к Святому Духу близ Байонны, что и было целью его паломничества; он редко путешествовал, не задаваясь каким-либо благочестивым обетом, одновременно следуя своим замыслам и предприятиям.

Он завершил устроение гиенских дел. Сеньор Шарль д’Альбре, сдавший Лектур и давно уже предававший короля, был отправлен в Пуатье. В своё оправдание он хотел сослаться на то, что граф Арманьяк держал его в плену так же, как и сеньора де Божё. Комиссары, его судившие, не дали обмануть себя пустой видимостью, которую он хотел сохранить, и приговорили его к смерти. Он был казнён без пощады, сколь ни велик был его дом. Правда, этот дом получил долю[41] в конфискациях Арманьяка. Двум слугам графа Арманьяка отрубили головы в Родезе. Некий Демье, которого король тайно оплачивал и держал при сеньоре де Божё и который посылал ему ложные сведения касательно захвата Лектура, был четвертован в Туре.

В то время как судьба была вполне благоприятна королю в уничтожении графа Арманьяка, неподалёку оттуда он испытал большую неудачу. После смерти герцога Иоанна Калабрийского Каталония не замедлила вернуться под власть арагонского короля, и Анжуйский дом более не предпринимал усилий, чтобы удержаться в этой провинции, которую считал своим наследством. Руссильон, который одинаковый язык, одинаковые обычаи и непрестанная торговля связывали с Каталонией, будучи обременён налогами, взимаемыми французским королём, и беспорядком его воинов, вскоре последовал столь близкому примеру. По всей провинции составился заговор, и в феврале 1473 года, пока королевская армия осаждала Лектур, восстание стало всеобщим. Оно было условлено с арагонским королём, приблизившимся к границе. В назначенный день французов повсюду атаковали; те, кто находился в Перпиньяне и не успел укрыться в цитадели, были перебиты. У короля остались только Сольс, Коллиур и перпиньянский замок. Арагонский король тотчас вступил в Руссильон и был с восторгом принят в городе. Он немедленно велел спешно обнести город новыми земляными валами. Жители трудились с невероятным усердием, чтобы обезопасить себя от возвращения французов.

Два с половиной месяца гарнизон замка оборонялся, а французский король не мог ни прислать ему помощь, ни даже сообщаться с ним. Наконец господин Филипп Савойский, наместник короля в Руссильоне, пришёл осаждать Перпиньян; вскоре прибыл и кардинал Альбийский с армией, только что покорившей Арманьяк.

Дону Хуану, королю Арагонскому, было тогда семьдесят шесть лет. Все его капитаны заклинали его не давать запереть себя в плохо укреплённом месте, с малыми запасами продовольствия, которое французы, без сомнения, окружат со всех сторон. Они клялись защищаться доблестно и не сдаваться, пока в жилах у них есть кровь. Но чем более старый король видел, что предприятие трудно и опасно, тем более считал своё присутствие необходимым. К тому же стойкость жителей могла поколебаться: в городе была партия, расположенная к французам. Он решил остаться, собрал горожан в соборе. Поблагодарив их за доверие к нему, он сказал, что и сам доверяет им не меньше, и поклялся не покидать их и до конца разделять с ними опасности и тяготы осады.

Король Людовик вовсе не был готов вести такую войну; несмотря на перемирия, он не мог рисковать, оголяя границы Бретани или Нормандию, куда могли высадиться англичане; ни Пикардию, Иль-де-Франс и Шампань, соприкасавшиеся с бургундскими владениями; ни герцогство Бар, которое он занимал после смерти герцога Николая и замыслов герцога Карла против Лотарингии. Поэтому он мог отправить в Руссильон не ордонансные роты, а лишь бан, арьербан и вольных стрелков соседних провинций. Помимо своего наместника господина Филиппа Савойского, ему важно было иметь во главе этой армии какого-нибудь искусного и опытного начальника. Сначала он выбрал одного из самых преданных своих слуг, маршала де Комменжа, старого товарища своего изгнания в Женаппе, которого редко видели при дворе, потому что король ещё больше любил тех, кто ему повиновался, чем тех, кто слишком много ему советовал, и более всего боялся быть или казаться управляемым. Поэтому он постоянно держал маршала при его губернаторстве в Дофине, которое имело немалое значение из-за соседства с Савойей. К несчастью, маршал де Комменж умер в апреле 1473 года, когда собирался отправиться в Руссильон. Преемником ему король назначил сеньора Луи де Крюссоля, сенешаля Пуату и великого хлебодара Франции, который также умер, не успев принять командование армией. Наконец оно было вверено одному из людей, более всего нравившихся королю[42]: это был Жан де Дайон, сеньор дю Люд, бальи Котантена. Он с юности воспитывался вместе с королём, который называл его своим кумом и обращался с ним с давней привычной фамильярностью. Нрав его был довольно сходен с нравом его господина; не было человека, которого он постеснялся бы обмануть или провести. Для него, как и для короля, это было делом игры и насмешки, и они любили шутить друг с другом над своими хитростями. Король прозвал его «мэтр Жан ловкостей» и иногда писал ему: «Делайте хорошенько мэтра Жана, а я буду делать мэтра Людовика»; но и тот и другой при своей любви к обману и слишком большой живости ума нередко сами давали себя обмануть.

Впрочем, прежде чем сеньор дю Люд около сентября 1473 года встал во главе руссильонской армии, под Перпиньяном произошло много событий. Как только дворянство Арагона, Каталонии и королевства Валенсии узнало, что его старый и доблестный король заперся в этом городе, всё пришло в движение, чтобы идти к нему на помощь[43]. Его бастард, архиепископ Сарагосский, встал во главе трёхсот всадников и явился защищать город Эльн. Дон Фердинанд, супруг госпожи Изабеллы Кастильской, оставил великие интересы, которые имел в этом королевстве, желая обеспечить его наследство за своей женой, и собрал пятьсот кастильских копий, а также дворян Арагона, Валенсии и Каталонии, чтобы идти в Руссильон.

В Перпиньян были введены значительные подкрепления. Среди арагонских сеньоров каждый стремился разделить опасности короля. Дон Педро де Перальта, коннетабль Наварры, переоделся монахом-францисканцем, прошёл через лагерь французов и таким образом, рискуя жизнью, сумел проникнуть в город.

Столь доблестная оборона расстроила все предприятия осаждавших; они не могли даже помешать обозам подвозить продовольствие — так мужественно и умело велась эта война. Сеньор дю Ло, губернатор Руссильона, и сенешаль Бокера даже попали в плен во время одной из вылазок гарнизона. Перпиньянские горожане, воодушевлённые присутствием короля, сражались не хуже и переносили усталость и лишения с таким же терпением, как воины.

Наконец, после более чем трёх месяцев осады, дон Фердинанд, собрав армию более чем в семь тысяч бойцов, вступил в Руссильон. Французская армия страдала от болезней; в ней начинал ощущаться недостаток во всём; король не мог переправить туда денег. Пришлось отступать, и с такой поспешностью, что жилища в лагере подожгли и предали огню множество бедных больных и раненых, так как не было никакой возможности их увезти[44].

Французы уже не были в состоянии держаться в открытом поле. Присутствие дона Фердинанда требовалось в Кастилии; было заключено перемирие. Это было в июле. Когда французский король узнал эти дурные вести, он сильно разгневался. Тогда-то он и назначил сеньора дю Люда начальником армии и велел её усилить. Он сделал большие займы у мэтра Брисонне, богатого купца и мэра города Тура. Затем, не останавливаясь на перемирии, о котором договорились господин Филипп Савойский и кардинал Альбийский, он пожелал, чтобы Перпиньян, чья цитадель благодаря доблестному гарнизону всё ещё принадлежала французам, был снова осаждён.

Старый король дон Хуан был болен от тягот первой осады, но настояния врачей и слуг опять не могли добиться, чтобы он покинул город, и он пожелал выдержать второе нападение. На сей раз французский король поступил так, как делал в трудных предприятиях, где терпел неудачу: война стала для него лишь средством договориться на более выгодных условиях[45]. 17 сентября было условлено, что Руссильон будет передан арагонскому королю, когда тот уплатит сумму, за которую это графство было заложено в 1462 году[46]; что до тех пор губернатор будет избран французским королём из двух лиц, указанных арагонским королём, но чуждых этой провинции; а капитан каждого города, напротив, будет избран арагонским королём из четырёх лиц, указанных французским королём. Были приняты и все прочие предосторожности для сохранения прав обеих сторон. Однако страна должна была по-прежнему управляться от имени французского короля и быть ему возвращена, если в течение года арагонский король не возместит сумму, за которую Руссильон был в залоге[47]. Договор устанавливал союз между обоими королями, и начали поговаривать о замысле брака между дофином и инфантой, дочерью дона Фердинанда.