История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 10

« МАРИЯ БУРГУНДСКАЯ ». »

Герцог Калабрийский, в свою очередь, подписал ей следующее обещание:

«Моя кузина, я принимаю условия и статьи, вами упомянутые и выше изложенные, и со своей стороны, с радостью и помощью Господа нашего, исполню и соблюду их полностью и верно; как я вам обещал и обещаю ещё, пока вы живы, у меня никогда не будет иной супруги или жены, и ныне же я принимаю вас и обещаю взять вас в жёны, насколько, по воле Божией, могу это сделать.

« НИКОЛАЙ ». »

Как только это взаимное обещание было подписано, герцог Калабрийский вернулся в лагерь герцога Бургундского и был свидетелем всех опустошений и жестокостей, которыми ознаменовались его вступление в Нормандию и возвращение в Артуа.

Но затем герцог, изменив виды, стал для своих новых замыслов нуждаться в Австрийском доме больше, чем в принцах Анжуйских, и обязательство, которое он заставил взять на себя дочь, его стесняло. Он устроил так, что, не порывая с герцогом Калабрийским, убедил его вернуть письменное обещание и положиться на его слово, уверяя, что обмануть хочет не его, а австрийцев. 13 ноября 1472 года обещание было объявлено ничтожным и недействительным; но надежды герцога Николая тем не менее тщательно поддерживались путём тайных переговоров[25].

В то время как герцог Бургундский только что вступил во владение герцогством Гелдерн, он освободился от всякой оглядки на Анжуйский дом и получил возможность открыто льстить Австрийскому дому столь желанным для него браком. Впрочем, герцог Николай умер довольно внезапно в Нанси 13 августа, в возрасте двадцати пяти лет. И эту смерть многочисленные враги французского короля не преминули приписать отравлению[26].

Он был последним наследником мужского пола короля Рене. Иоланда, сестра его отца, вышла в 1444 году замуж за Ферри де Водемона, наследника младшей ветви Лотарингского дома. Долго оспаривая, как уже говорилось, герцогство у короля Рене, он наконец покончил эту старую распрю, женившись на дочери своего соперника. Она и её сын Рене де Водемон объявили себя наследниками покойного герцога Николая; таким образом герцогство возвращалось в Лотарингский дом через дочь Анжуйского дома.

Герцог Бургундский, видя себя в великом доверии у императора, вообразил, что сможет добиться от него одобрения всего, что предпримет в Германии; поэтому ему пришла мысль завладеть лотарингским наследством. Ни одна провинция не подходила ему лучше: она соединяла его герцогство Люксембург с графством и герцогством Бургундским и тем самым делала его обширные владения единым целым[27]. Для начала он велел схватить и держать в плену юного графа Рене де Водемона. В то же время он потребовал от жителей Меца отдать ему одни из городских ворот. Намерение его, говорил он, состояло в том, чтобы избрать их город местом свидания с императором и устроить ему там великолепный приём.

Жители Меца легко могли заподозрить его замыслы: они знали его неистовое честолюбие. К тому же этот вольный имперский город искони научился остерегаться соседних государей и сеньоров. Он был для них предметом великой зависти; его богатство их прельщало; его привилегии и вольности им не нравились. Ещё совсем недавно, в том же году, Николай, герцог Калабрийский и Лотарингский, пытался захватить Мец. Своё предприятие он замыслил вместе с окрестными немецкими сеньорами; воины, переодетые возчиками, явились под вечер к одним из городских ворот и перебили привратников. Они вызвали находившуюся поблизости засаду; выхватив оружие, спрятанное в бочках, которыми была нагружена повозка, они уже кричали: «Город взят!» — и рассыпались по улицам, когда какой-то булочник запер за ними ворота. Подняли тревогу; всякое сообщение между внутренней частью города и внешней было прервано. Тогда немецким дворянам и людям герцога Николая оставалось лишь дорого продать свою жизнь. Почти все они были перебиты на улицах, в домах или в садах близ городской стены. Герцог Николай, раздражённый этой неудачей, собирал более значительные силы, чтобы отомстить жителям Меца, как вдруг его поразила внезапная смерть, отдавшая его наследство притязаниям герцога Бургундского.

Таким образом, город менее чем когда-либо был расположен доверчиво исполнять желания этого государя. Он делал тщетные настояния, бесполезно прибегал к посредничеству императора; ничто не могло заставить жителей впустить его в свои стены иначе, как только лично и со слугами его дома. «У меня есть ключи от вашего города», — говорил он, показывая свои пушки и армию, — но я хочу войти с полным доверием и дружбой». Угрозы его также не подействовали. Однако, чтобы не слишком его раздражать, горожане Меца поднесли ему большую золотую чашу, полную флоринов, и сверх того отправили двести телег с рейнским вином, бочку мальвазии, пятьдесят быков, четыреста баранов и множество хлеба.

И действительно, он велел отовсюду свозить съестные припасы и продовольствие, чтобы кормить и содержать несметную толпу сеньоров, рыцарей, слуг и воинов, которые должны были собраться ради его свидания с императором. В Люксембурге устраивались большие охоты и облавы, чтобы добыть в изобилии дичь. Города его владений делали ему большие поставки или давали крупные суммы денег. Под предлогом, что горожане Ахена некогда благоприятствовали льежцам, а недавно — жителям Нимвегена, он потребовал и от них богатого дара золотой посудой и флоринами. Он приезжал в их город совершить паломничество к Богоматери и провёл несколько дней, являя зрелище блеска своего двора, особенно удивительное для немцев, живших проще и грубее других народов христианского мира.

Больше всего восхищения вызывала его капелла. Все её богатства он выставил в церкви Богоматери на четырёх столах, покрытых золотой парчой. Там виднелись двенадцать апостолов из позолоченного серебра; десять других фигур святых из чистого золота; множество больших золотых или серебряных распятий, украшенных резьбой или алмазами; шесть больших подсвечников, одна пара из которых была золотой; золотая рака, покрытая алмазами, с мощами святых Петра и Павла; золотая дарохранительница, вся покрытая резьбой. Самым драгоценным была лилия из алмазов, заключавшая гвоздь от креста, и частица истинного креста, в которую был вправлен алмаз длиной в два пальца; наконец, великое множество реликвий. Музыка его капеллы, предмет его особого вкуса и забот, каждый день исполняла в церкви гимны под звуки инструментов и приводила в восторг жителей Ахена. Они оказывали герцогу Бургундскому не меньшие почести, чем императору, что чрезвычайно льстило его гордости.

29 сентября император прибыл в Трир. Когда стало ясно, что город Мец отказывается от этой опасной чести, местом свидания был назначен именно Трир. Герцог находился в Люксембурге; узнав о прибытии императора, он тотчас отправился в путь, чтобы встретить его. Император выехал из города, дабы совершить торжественный въезд вместе с герцогом Бургундским. Его окружала многочисленная свита немецких князей. Возле него находились его юный сын герцог Максимилиан, Адольф Нассауский, архиепископ Майнцский, Георг Баденский, епископ Меца, Людовик и Альберт, герцоги Баварские, Карл, маркграф Баденский, Эберхард, граф Вюртембергский, граф фон Вернембург, граф фон Катценелленбоген, сеньор Дармштадта, могущественный на берегах Рейна. Но среди окружавших его самым, быть может, замечательным был брат Магомета, императора турок, попавший в плен к христианам. Папа Каликст III обратил его в католическую веру и окрестил под своим именем, так что его звали принц Каликст Оттоман.

Свита герцога Бургундского была гораздо многочисленнее и блистательнее. Впереди него шёл отряд герольдов, каждый одетый в герб одного из его владений. Возле него находились Людовик Бурбонский, епископ Льежский; Давид, бастард Бургундский, епископ Утрехтский; Иоанн, герцог Клевский; Людовик де Шато-Гийон из Оранского дома; граф Нассауский, граф де Марль, сын коннетабля, Антуан, великий бастард Бургундский; Ги, сеньор д’Имберкур, и многие другие. Половина его армии служила ему эскортом и занимала все деревни на пространстве более чем в два лье справа и слева.

Герцог был полностью вооружён, а поверх доспехов носил плащ, украшенный золотом и алмазами более чем на двести тысяч дукатов. Император был одет в длинное одеяние из золотой парчи с открытыми рукавами, вышитое жемчугом. На его сыне было пурпурное платье, вышитое серебром. Когда оба государя встретились, герцог Бургундский сошёл с коня и приветствовал императора, преклонив одно колено. Император также спешился, тотчас поднял герцога и обнял его. Они снова сели на коней и вместе направились к городу. Иоанн Баденский, архиепископ Трирский, и его брат маркграф Христофор выехали за ворота встречать государей. Их шествие было также великолепно. Шестьсот латников, все одетые в красное, присоединились к эскорту герцога Бургундского и императора. Особенно восхищались ста юношами прекраснейшей наружности, убранными с таким же тщанием, как женщины, чьи белокурые вьющиеся волосы ниспадали на плечи; они открывали шествие.

Несметная толпа, собравшаяся из всех соседних земель, теснилась, чтобы посмотреть на столь прекрасную церемонию. Никогда ещё не видели такого выставления напоказ богатства и роскоши. Люди из свиты императора приложили все усилия, чтобы не быть побеждёнными в великолепии бургундцами. Поэтому старые немцы говорили, что это пустое подражание чужеземной роскоши может быть лишь пагубно для истинной и прочной славы германского отечества. Несмотря на все свои расходы, им было далеко до пышности бургундских сеньоров, и следствием этого были не союз и дружба, а чистая зависть[28]. Что же до людей мудрых, оценивавших по достоинству всю пышность и суетность государей, они скорбели о таких издержках, когда народы с каждым днём были задавлены всё более тяжкими податями. «Чтобы немногие одевались так богато, надобно было сделать многих бедняками», — говорили они.

Император и герцог проехали через город Трир, держась рядом и выказывая толпе все признаки дружеской близости. Сотворив молитвы в соборе, они затеяли между собой спор любезности, каждый желая проводить другого до его жилища. Наконец они расстались. Император остановился в архиепископском дворце, герцог — за городом, в монастыре Святого Максимина.

После первого визита к императору, который проводил его до двора, герцог сделал и второй, и на сей раз император проводил его до Святого Максимина. Там начали обсуждать великие дела. Архиепископ Майнцский произнёс сперва по-латыни длинную речь от имени императора, в которой, воздавая герцогу величайшие похвалы, сокрушался о том, что непрестанные войны, которые тот ведёт против французского короля, возмущают покой христианского мира и мешают государям соединиться против турок, чьи завоевания в последние годы были столь грозны.

Герцог потребовал, чтобы ответ, который будет дан от его имени, был торжественным и выслушан как можно более многочисленным собранием. Тогда перешли в обширную трапезную аббатства, которую герцог велел украсить своими лучшими шпалерами, изображавшими подвиги Александра. Для императора было поставлено тронное кресло на высоком помосте; он не без труда согласился сесть. Его сын и князья империи разместились возле него справа; герцог и все бургундские сеньоры заняли места слева.

Затем мессир Гийом Югоне, его канцлер, облачённый в фиолетовую симару с горностаем, как канцлер Франции, взял слово и ответил по-латыни на речь архиепископа Майнцского. Он напомнил всю историю распрей Бургундии и Франции, неблагодарность короля, нарушенные им обещания, отравление герцога Гиенского и не забыл ни одного ненавистного обвинения против него, утверждая, что без его злых умыслов и предприятий против герцога этот государь с большей, чем кто-либо, готовностью отомстил бы христианскому миру за жестокие и недавние победы неверных. Немецкие учёные нашли в речи бургундского канцлера больше обилия и лёгкости, чем изящества слога; таков, по общему их мнению, был недостаток французов, когда они говорили по-латыни. После этого совещания, казавшегося скорее пустой церемонией, нежели искренним и серьёзным обсуждением, герцог почтительно проводил императора.

Не публично и не с такой пышностью обсуждались истинные причины свидания. Требования и притязания герцога Бургундского были высоки и многочисленны. Он не только хотел получить титул короля и должность генерального викария империи, но и требовал больших приращений территории, между прочим четырёх епископств — Льежа, Утрехта, Турне и Камбре, которые были ленами, зависевшими непосредственно от империи. Он, быть может, попросил бы и Лотарингию, одно из владений, которых всего жаднее домогалось его честолюбие; но французский король, как только узнал, что герцог Рене де Водемон попал во власть герцога Бургундского, поспешил со своей стороны велеть задержать одного племянника императора[29], учившегося в парижских школах. Он также немедленно отправил сеньора де Краона созывать бан и арьербан и вольных стрелков провинций, соседних с Лотарингией, чтобы быть готовым защищать её, если герцог нападёт. Не пренебрёг он и средствами переговоров[30]: от его имени императору было представлено, какой опасности тот подвергается, покровительствуя государю, чьи гордость и честолюбие не знают никаких границ; который, будучи вассалом, вскоре захочет стать господином; который отнимет императорское достоинство у его сына Максимилиана, а быть может, и у него самого; который, неспособный к благоразумию и покою, будет беспрестанно возбуждать войны в Германии, чтобы пытаться делать новые завоевания.

Император Фридрих III был ограниченного ума, недоверчивого нрава и боялся всякого рода смут и движений. Советы французского короля нашли в нём благоприятный приём. Пышность бургундского двора его раздражала и вызывала зависть. Он замечал, что это свидание устанавливало своего рода непрерывное сравнение между ним — старым, слабым волей и умом, без славы и блеска — и этим герцогом Бургундским, во всей силе возраста, пылким, самонадеянным, прославленным столькими великими предприятиями и победами. Казалось, что император — это Карл Бургундский, а старый Фридрих Австрийский — смиренный вассал. Сеньоры обеих наций не лучше ладили между собой. Немцы с завистью говорили об этой великой пышности и изящных манерах французов. Слуги герцога Бургундского находили немцев грубыми и нечистоплотными. Они говорили, что жалко селить их в красивые, хорошо убранные и богато завешанные покои, цену которых те так мало знают, что вытирают свои сапоги покрывалами с постелей[31].

Помимо этих поводов к недоброжелательству, у советников императора были и более важные причины не удовлетворять требований герцога Бургундского. Единственное, чего от него хотели, — это брак герцога Максимилиана с его дочерью. Этому принцу было восемнадцать лет, ей — пятнадцать. Нельзя было привести ни одного разумного основания для отсрочки совершения этого союза. Герцог соглашался на него и давал в этом отношении самые прекрасные обещания; но как его ни торопили с заключением брака, он всё откладывал. С его позволения мадемуазель Бургундская и герцог Максимилиан писали друг другу. Однако было недавнее доказательство того, что ещё более торжественное обязательство, взятое с покойным герцогом Лотарингским, герцог не сдержал. Дело в том, что, несмотря на страстное желание получить королевский титул, он надеялся добиться его, не подчиняясь необходимости выдать дочь замуж; более жестокой необходимости он не знал. Мысль его была всецело занята теми неприятностями, которые мог бы доставить ему зять. «Всё равно что постричь меня во францисканцы», — говорил он самым близким своим слугам[32].

Среди этих переговоров дни проходили в празднествах, турнирах и пирах, и всё готовилось к тому коронованию, которое герцог считал уже обеспеченным. 4 ноября в великолепной церемонии он получил от императора инвеституру на герцогство Гелдерн и принёс ему оммаж за все свои владения, зависевшие от империи. Церковь Святого Максимина была увешана великолепнейшими шпалерами; алтари были покрыты золотыми, золочёными и серебряными сосудами, мощами и раками, украшенными алмазами и привезёнными вместе с капеллой герцога. Был поставлен трон императора, а немного ниже — трон нового короля; скипетр, корона, мантия и королевское знамя были выставлены на обозрение любопытным. Венчать преемника древних и славных королей великого Бургундского королевства должен был Георг Баденский, епископ Меца. День был назначен[33], как вдруг в то самое утро герцог узнал, что накануне вечером император сел в лодку на Мозеле, чтобы отправиться в Кёльн, покинув его тайком, без прощания и посмеявшись над всеми его надеждами и пышными приготовлениями.

Удивление и гнев герцога Бургундского были, как легко поверить, велики; но его замыслы относительно Германии остались прежними. Только теперь он стал думать о том, чтобы вернуться туда открытой силой: туда обращались все его помыслы. Прежде всего он постарался обеспечить себе союз с герцогом Лотарингским. Не имея возможности завладеть его землями, он хотел, по крайней мере, не встретить в нём препятствия. Был заключён договор против короля; кроме того, герцог Бургундский получил для себя и своей армии свободный проход через Лотарингию, чтобы направиться в своё графство Феррет и графство Бургундское. В середине декабря он двинулся в путь и был принят в городе Нанси с почтением и усердием герцогом Рене; этот государь выехал ему навстречу, а затем проводил до границы своего герцогства.

Между герцогом Бургундским и королём Рене, дедом герцога Лотарингского, также вновь завязались обширные тайные сношения. Несмотря на все видимости преданности и покорности, этот старый глава Анжуйского дома часто участвовал или, по крайней мере, знал о кознях, плетущихся против французского короля[34]. Он весьма одобрял замысел брака между герцогом Николаем и мадемуазель Бургундской. Ни торжественное обязательство, взятое с госпожой Анной Французской, чьё приданое было в значительной части получено вперёд, ни боязнь оскорбить короля нисколько не удерживали анжуйских принцев. Что до него самого, он не оставался в неведении обо всех этих происках. Не один слуга из дома короля Рене извещал его о самых тайных посланиях, а быть может, даже наговаривал больше, чем было, как обыкновенно делают люди этого рода, чтобы лучше заставить платить себе. Однако король не поднимал шума; он боялся довести тех, кто ему изменял, до того, чтобы они стали его открытыми врагами: то он притворялся, будто ничего не знает, то, чтобы сделать их осторожнее, давал понять, что не обманывается и знает об их кознях.

После последнего перемирия, заключённого в ноябре 1470 года, и пока герцог Бургундский всецело предался завоеванию Гелдерна и замыслам относительно Германии, король деятельно трудился над тем, чтобы стать господином в своём королевстве. Если врагом его и оставался герцог Бретонский, который никогда не подписывал с ним искреннего мира, то, по крайней мере, благодаря сеньору де Лескену он мало опасался, что этот государь начнёт против него открытую войну, и делал вид, что полагается на его честность. Именно его он, казалось, хотел сделать посредником в своих распрях с герцогом Бургундским; именно через бретонских послов он вёл переговоры о продлении перемирий.

Первым из мятежных сеньоров, которого он взялся усмирить и наказать, был граф Арманьяк. Он решил, что на сей раз это будет окончательно. После смерти герцога Гиенского Пьер де Бурбон, сеньор де Божё, был послан во главе дворянства Лангедока покорить область Арманьяк. Он вскоре запер графа в его городе Лектуре; армия его была многочисленна; осаждённые не могли ему противостоять, и продовольствия у них не хватало. Граф Арманьяк попросил переговоров; он сдал город и отказался от всех своих владений, кроме сеньорий Флёранс, Кос и Ногаро, с условием, что ему будет назначена пенсия в двенадцать тысяч франков.

Три месяца спустя, когда он просил охранную грамоту, чтобы поехать договариваться с королём, и когда сеньор де Божё, распустив армию, находился в Лектуре со слабым гарнизоном, граф Арманьяк тайно проник в город, захватил сеньора де Божё и его главных капитанов и вновь объявил мятеж. Это было до перемирий, заключённых герцогами Бургундским и Бретонским[35]; он рассчитывал на их поддержку и надеялся на помощь англичан. Таким образом, его мятеж не был безрассуден; он мог добиться полного успеха или, по крайней мере, хороших условий. Предприятие, которым он захватил врасплох Лектур, было поддержано и подготовлено Шарлем д’Альбре, сеньором де Сент-Базей, и некоторыми другими слугами короля, которые, чтобы лучше обмануть его, притворялись, будто, как и сеньор де Божё, находятся в плену у графа Арманьяка, и посылали ложные донесения[36] о положении дел.

Как только перемирия были подписаны и король перестал опасаться своих самых могущественных врагов, он отправил против графа Арманьяка новую армию. Ею командовали Гастон дю Лион, сенешаль Тулузы, и сеньор де Бальзак, сенешаль Бокера. Их рвение уничтожить графа Арманьяка не вызывало сомнений, ибо они уже получили большую долю в конфискации его владений. Однако ведение этого важного дела было главным образом поручено кардиналу Альбийскому Жану Гоффреди, бывшему епископу Арраса, некогда слуге Бургундского дома, первому виновнику отмены Прагматической санкции; одному из самых искусных, усердных и грозных советников короля Людовика, который со времён жестокого процесса над вальденсами, предпринятого в его епархии и его капитулом, сохранил в народе прозвание «аррасского дьявола».

Лектур был сильной крепостью; граф знал, какая участь его ждёт, и не сомневался, что король желает его смерти. Надеяться на помощь ему было неоткуда; союзники не включили его в перемирия; его тесть граф де Фуа только что умер, оставив наследниками своего внука, подопечного его матери, французской принцессы, и виконта Нарбоннского, слугу короля.

Хотя надежды было мало, граф Арманьяк защищался доблестно. Король, видя, что осада затягивается, послал новые войска под началом Жана де Дайона, сеньора дю Люда, и отрядил Ива дю Вуа с наставлениями для переговоров. До тех пор не желали слушать никаких предложений. Когда граф Арманьяк пытался внушить опасения за то, что может статься с сеньором де Божё и другими удерживаемыми им пленниками, сенешали отвечали даже: «Будь у него в руках дети Франции, никаких условий ему бы не дали».

К началу марта кардинал стал сговорчивее и согласился принять от графа епископа Ломбезского и мэтра Грасьена Фавра, его канцлера. После нескольких переговоров было условлено, что графу будет дано полное прощение за всё, что он мог совершить против короля; что он сможет в безопасности явиться к нему, дабы быть выслушанным по суду относительно того, что ему вменялось; что воины, дворяне, вассалы и слуги графа смогут удалиться, куда им будет угодно, без каких-либо притеснений; что город Лектур не будет разграблен или разрушен и сохранит свои привилегии; что графине будет назначено безопасное место для проживания с её домом.

На этих условиях, подписанных кардиналом и сеньорами де Бальзаком, де Лионом и дю Людом, граф, получив охранную грамоту, подписанную и скреплённую печатью короля, для себя и свиты в шестьдесят коней, должен был сдать ворота Лектура.

Капитуляция была скреплена клятвой 4 марта. В течение дня 5 марта осаждённые и осаждавшие свободно общались; сеньор де Божё и другие капитаны были отпущены на свободу. Граф, чтобы сдать замок, перешёл жить в один из городских домов, а на следующий день епископ Ломбезский и канцлер Арманьяка снова отправились к кардиналу, чтобы условиться о месте проживания графини. Во время этих переговоров ворота бульвара оставались открытыми. Робер де Бальзак и его лейтенант Гийом де Монфокон вошли в город со своими людьми. Тотчас началась резня; вольные стрелки и латники убивали всех, кого встречали; выламывали двери домов; рассыпались по жилищам горожан; не щадили никого.

Сеньоры де Бальзак и де Монфокон без промедления отправились к дому, где находился граф; с ними шёл вольный стрелок по имени Пьер Горжиа, одетый в свою кожаную дублёную броню и в шлеме из барсучьей шкуры. На лестнице они встретили молодого дворянина из дома графа Арманьяка и убили его. Так они дошли до комнаты, никем не ожидаемые и не объявленные; они застали господина д’Арманьяка сидящим на скамье возле графини, которая была на седьмом или восьмом месяце беременности и которой прислуживали её женщины. Он обратил несколько приветливых слов к двум королевским капитанам. Едва они ответили на его приветствие, как Гийом де Монфокон, обратившись к стрелку, сказал: «Исполняйте, что вам приказано». Тогда Пьер Горжиа выхватил кинжал и, бросившись на графа, заколол его на глазах у жены, так что тот не успел даже попытаться защититься.