Уважаемая Марина Михайловна или на хромой козе не подъедешь

«Саня, еда в холодильнике» — оставляю записку размашистым почерком, прикрепляя её чашкой к столу. Ниже приветствия красуется список дел, обязательных к исполнению, ( чтобы мать вечером не завела пластинку о моральном облике сына и необходимости свалить из дома не «по бабам», а на работу). Дополняю коротким: целу́ю…

Допиваю кофе. Удовлетворённо оглядываюсь по сторонам. Объясняю деткам у порога невозможность взять их с собой на работу. В первый день мне необходимо произвести на начальство неизгладимое впечатление, а эти шкодники, жующие и беспричинно ломающие всё вокруг без выданного на то разрешения…

Кратко, но красочно закругляюсь, поглядывая на часы. До пункта назначения все десять минут пешком.

Пресекаю жалобное скуление младших, тихо закрываю за собой дверь, не мешая высыпаться наследнику, и спешу на очное знакомство с самым завидным женихом города Мурома. Определенно зная, что на кого-на кого, а на него-то уж точно произведу неизгладимое впечатление.

Губы подкрашены романтическим розовым, глазки подведены аккуратной стрелкой, пряди зафиксированы лаком от перегиба на иную сторону. Блузка, юбка, туфли на небольшом каблуке — в облике всё по канонам.

Десять минут свободного шага и... Здравствуй, неброское двухэтажное здание местного колледжа, взращивающего в своих стенах такое обилие тунеядцев и лоботрясов! Не особо-то и приятно познакомиться. Но всё же. Будем знакомы. Марина Михайловна.

Восемь утра. Редкие студенты с понурым видом прошмыгивают мимо, даже не удосуживаясь поздороваться или вытереть ноги о специальные коврики у громоздкой двери.

Медленно иду вперёд, упираясь взглядом в начальника, галантно встречающего меня при костюме, у лестницы, наперевес с невзрачным букетом.

— Степан Аристархович, — учтиво киваю, подходя ближе.

Веду взглядом по гладко выбритым щекам и слащавой улыбке представителя мужского подвида: я-знаю-чего-стою и все женщины, попадающие в радиус моей великой харизмы, попросту обязаны всё это интуитивно прочувствовать, если не в силах увидеть!

Опускаю глаза до второй пуговички на его расстёгнутой горловине рубашки. Понимаю: лето, жара. Понимаю: хочется по-философски сразу расставить акценты про общение вне галстуков. Понимаю: свободный мужчина за сорок ещё вполне ощущает свою молодость, сексуальность, и кричит об этом в своём образе всему миру. Понимаю, естественно, но... Улыбаюсь в ответ уже менее рьяно.

— Марина Михалвна, — произносит с низким поклоном главный представитель надзирателей этого учебного заведения.

Забирает в свою ладонь мою руку для галантного поцелуя, а взглядом неминуемо проваливается в ложбинку моей груди (прикрытую, кстати, шикарнейшим бантом на яркой атласной блузке, что надета в комплекте со строгой чёрной юбкой, соответствующей регламенту в плюс десять сантиметров ниже колен, но... Вот это самое «но» и отбирает у Аристархыча приветственные баллы, заочно выданные подругами).

Мистера-саму-галантоность не спасает от моего презрительного хмыкания даже букет, наверняка собранный в произведение искусства местными активистами на одной из казённых клумб при территории колледжа.

— Вы великолепно выглядите, Мариночка Михайловна, — продолжает петь дифирамбы будущий начальник, живо осматривая меня своим говорящим взглядом.

Профессионализма в нём мало, зато знание женской физиологии видно невооружённым взглядом. Илларионов слишком умело расставляет акценты. Глазками своими прищуренными так и скользит по моим внушительным изгибам, аж физически этот взгляд ощущаю на коже. Уже даже руку напрягаю, чтобы выдернуть из захвата, но Аристархыч успевает припечатать тыльную сторону ладони своим галантным едвакасательным поцелуем.

— Только такая великая русская женщина и способна взять в свои нежные руки перевоспитание моих несносных засранцев! — заявляет бравадно. — Вздумали, видите ли! Литература им никаким боком не пригодится по жизни — они же слесари, да сварщики! — явно цитирует главный одного из балбесов.

— А признательные любовные письма они возлюбленным как писать будут? — задаюсь мягкой улыбкой, перетягивая взгляд Илларионова с объёмного банта к своим губам.

— Дык, если бы они ещё писали что-то эмоциональное помимо смайликов, Мариночка! — вспыхивает праведным гневом Степан. — Но министерство-то требует от меня посещаемость и сочинения, а не распечатку их мессенджеровской переписки...!

— Ясно, — подытоживаю его речь своим строгим приговором.

Замечаю в одном из распахнутых окон пару десятков мужских голов, наблюдающих за нашим знакомством. Запоздало принимаю от директора небольшой яркий букет. Прикрываю им весомую грудь.

— Степан Аристархович, — чеканю громче, чем прежде. — Пройдёмте внутрь. Представьте меня, пожалуйста, этим гениям минималистам. А там уж, наедине, я с их словарным запасом очно как-нибудь подразберусь.

— Их бы на удовлетворительно натянуть, Мариночка Михална! — поддакивает начальник, начиная движение к главному входу. — У меня же контрольные плановые требуют, а в посещаемости только неуды да прогулы!

— Натяну! — громко обещаю Аристархычу с неоспоримой улыбкой, а после оборачиваюсь в сторону распахнутого окна и раздвигаю уголки губ ещё шире, приветствуя особо любопытных своим говорящим фирменным взглядом.

За такую вредность не только молоко полагается, но и...

Нас приучили к одноклеточным словам, куцым мыслям — и после этого ещё хотят, чтобы мы играли Островского!©Фаина Раневская

-Марина Михайловна-

— Кто у них главный? — уточняю у Илларионова, как только за нашими спинами смыкаются первые крепкие двери, и тишина отсекает от возможных свидетелей разговора.

Вокруг нас светлый коридор длиной не больше пяти метров, но и этого расстояния Степану Аристарховичу хватает на то, чтобы ощутимо задумываться над моим вопросом. Он даже останавливается и хмыкает что-то себе под нос. То ли пытаясь припомнить фамилию лидера, то ли расставляя в списке самых отъявленных какие-то приоритеты, и ища среди шайки зачинщиков главного?

Непонятно.

Приходится вновь брать ситуацию в свои женские руки и направлять мужчину-главу, точно крепкая шея.

— В любой стае, Степан Аристархович, есть авторитетный альфа-самец, подминающий под себя всё окружение, — цитирую одну из недавно прочитанных книг, объясняя директору кратко и ёмко нетривиальную истину. — Он подбивает стадо к прогулам, задаёт тренды на безобразия, поощряет неуды. Но стоит его убрать или сместить первенство — остальных можно будет брать голыми руками и лепить из них желаемое, как из дорогого, качественного пластилина.

— Интересный подход, — заключает задумчиво Илларионов. — Наслышан о вашем широком педагогическом опыте, Марина Михайловна, но не был в курсе внедрения вами ещё и психологических методик. Что взяли за основу? По чьим гениальным трудам предпочитаете работать: Фрейд, Пиаже, Юнг? — раскручивает заданную тему мой временный начальник. Присматриваясь ко мне, уже куда более заинтересованно, чем минуты назад. Когда пытался вскрыть своим острым взглядом яркий атласный бант, за которым таятся от него несметные сокровища.

В эти секунды его глаза горят откровенным любопытством. Искры так и вылетают, прыгая в стороны. Будто он сумел рассмотреть и нащупать во мне что-то более весомого бюста — общие интересы, родную душу.

— Эм-м, — выполняю секундную перезагрузку, едва не выпаливая смеясь: «Изучаю на досуге авторские методики в совместных чтениях. Там порой проскальзывают такие лихие сюжеты, что становится понятным желание дядюшки Фрейда хранить девственность столь долгие годы, а оставшиеся до гроба — потратить на то, чтобы изобрести своё толкование камасутре!

Как здесь не сравнить труды Юнга с историями про серьёзных драконов, истинных правителей, мстительных эльфов, оборотней-полукровок...? Те же самые кризисы становления в юношеском периоде развития, не так ли? А труды Зигмунда о бессознательном? Прямо из разряда историй отбора невест и тегов про истинность!

— Уважаю умных мужчин, — заключаю без тени сарказма.

При этом мысленно рисую себе яркую галочку за вскрытый пласт знаний по психологии, о которых казалось совсем и не помню. Бессловно извиняюсь перед вышеупомянутым Пидже и замечаю, как Илларионов буквально расцветает, выпячивая грудь колесом, принимая мой комплимент на свой счёт. Распушает павлиний хвост. Распахивает передо мной очередную дверь в глубоком полу поклоне.

— И ещё, Степан Аристархович, — прошу его тише, не покидая интимную территорию. — Помимо того, что сейчас вы представите мне самого бойкого, познакомьте меня, пожалуйста, и с вам завхозом.

— А это ещё зачем? — хмурится Аристархыч, заочно отсекая видимых конкурентов.

— Авторская методика требует, — улыбаюсь, киваю, пользуюсь предложение выйти за дверь для завершения разговора. (Пока не успела упасть с высокого пьедестала, в чужих глазах, ненароком сморозив лишнего.)

— Ох, Мариночка Михална, — подгоняет меня по прямой Илларионов, задавая курс в нужную аудиторию. — Вы ж самый настоящий неогранённый алмаз! Может, и вовсе к нам после на полную ставку, а? У нас и зарплата выше — я уточнял. Премии тоже, да преподавательский состав, отвыкший от ласковых женских рук. Их бы, как и младших засранцев — железной хваткой, да за самые..., — затихает, усмиряя запал, и берётся за ручку двери, оказываясь спереди меня в два быстрых шага.

— Я обдумаю ваше предложение, Степан Аристархович, — сдержанно киваю, старательно пропуская между ушей, что именно должна зажать своими ласковыми руками.

Илларионов кивает и разом меняется в лице, широко распахивая дверь. Маска великовозрастного весельчака-соблазнителя преобразуется в строгое выражение лица истинного руководителя. Я даже задумчиво цокаю языком, повторно приглядываясь к главе департамента. И прихожу к мысли, что должность свою он всё же занимает по праву, а не по чьей-то протекции: за красивую мордашку и подтянутый зад.

Поднимаю взгляд, как-то резко проскользивший до пояса впереди стоя́щего. Вытягиваю губы в прямую линию, готовясь к знакомству. Фыркаю на себя мысленно: «Эх, Марина, Марина…»

— Дама и господа, — как-то резко начинает Илларионов. — Прошу любить и жаловать: ваш новый преподаватель русского языка и литературы — Марина Михайловна. В течение месяца именно с ней вы должны закрыть все долги, пока я лично не вписал имена и фамилии здесь присутствующих в списки на отчисление!

— Здравствуйте. Садитесь, — отсылаю позволением тем, кто кучкуется в районе окна, разбросав свои вещи, и совсем не собирается демонстрировать мне дисциплину и послушание.

— Селивёрстов! Макар, здесь вам приличное учебное заведение, а не абы что! — громко прикрикивает Аристархыч на высокого, привлекательного брюнета с торчащей чёлкой и разрядами молнии, выбритыми по бокам головы.

— Я вам…, — выставляет директор для меня видимую указку, позволяя разглядеть главаря без спешки.

Прищуриваюсь, критически оценивая того, кто выделяется среди толпы не только своим ярым бунтарским видом плохиша-активиста, но и взглядом победителя, объявляющего всем, без тени стеснения, свою принадлежность к единственной девушке в аудитории. Помимо меня, естественно. Ведь именно её этот, смазливоприятный зеленоглазый негодник, так крепко прижимает к своей грудине стальными, прокаченными ручищами.

— Рина! — цепляет Илларионов миловидную брюнетку с острым носиком и локонами, выкрашенными в цвет дорогого бургундского вина. — Ты-то хоть постеснялась бы перед новым преподавателем! Быстро уселись! — журит скромную с виду студентку, пока другие постепенно занимают свободные парты.

Девушка покладисто кивает, при этом отвечает директору лишь молчаливым глубоким взглядом, однако, именно в нём так и пляшут притихшие черти.

Первая красавица позволяет альфачу взять своё узкое запястье в его широкую ладонь, и отвести на самые дальние места, видимо, забронированные заранее, раз их никто так и не решился занять.

— Интересно, — процеживаю сквозь зубы Степану. — Местные король и королева бала?

— Скорее Бонни и Клайд, — хмыкает он неодобрительно и подгоняет присутствующих к рассадке бравым приказом.

— Мариночка Михайловна, — ласково просит меня занять стол у окна. Сам же отходит в угол по диагонали, скрещивает пальцы ниже полы пиджака, принимая позу защитника перед пенальти. — Эти оболтусы в вашем полном распоряжении, дорогая, — подписывает приговор присутствующим, распаляя мои губы в улыбке.

— Что ж, — укладываю букет на край стола, сажусь, предварительно проверяя чистоту стула. Обвожу периметр медленным, говорящим взглядом.

Ловлю на мушку быстробегающие зрачки и дрожащие ресницы. Пальцы, сжатые в кулаки и нервное отстукивание ими по парте. Обманчиво расхлябанный вид и напряжённые плечи.

— Начнём знакомиться, уважаемые, — улыбаюсь одними уголками при прямых губах, а после и вовсе пугающе двигаю челюстью, обещая красавцам в ближайшее время далеко не райскую жизнь. — Первая парта, ряд от двери.

Прошу подняться жестом руки.

— Фамилия, имя и десять слов о себе, для составления мною чёткой картинки.

Ребята зависают. Переглядываются. Нехотя поднимаются с места. Почёсывают затылки, и открывают рты… Поясняя без лишних вопросов причину присутствия в этой аудитории.

Поднимаю бровь. Качаю головой. И слушаю следующих.

Подъём-переворот

Женщины — это не слабый пол, слабый пол — это гнилые доски©Фаина Раневская

-Марина Михайловна-

— Мариночка Михална, — едва не рукоплещет названный руководитель, пропуская меня первой за дверь на время короткого перерыва. — Моё восхищение вами не знает границ! Да мы с вами быстро план перевыполним! Что за женщина! Какая сила, харизма! Они же даже носа от парты без вашего разрешения не смели поднять!

— Вот это меня больше всего и напрягает, Степан Аристархович, — заключаю задумчиво. Мысленно прогоняя перед глазами картинки-ассоциации своего ощущения от каждого из присутствующих.

Профессиональная память быстро стыкует между собой имена, лица. И собирая картинку из разрозненных пазлов, я совершенно не разделяю чужие восторги и надежды выправить табель куда раньше крайнего срока.

С этими засранцами придётся ощутимо повозиться. Хорошо так. Серьёзно. И не факт, что данное действо мне придётся по вкусу. Тем более в обмен на отпуск, дачу, приятные посиделки с девчонками, книги…

— Мариночка Михална, мне кажется, вы преувеличиваете, — мягко стелет Илларионов.

Киваю. Дарю прохвосту улыбку и томно вздыхаю, понимая, насколько же это я ещё и преуменьшаю...

В руках список из двадцати семи фамилий. Рядом с каждой из них красуются мои пометки и оценка по шкале десять баллов.

Десятками удостоены трое: парочка с задних рядов и ещё один парень, с виду сразу не столь и приметный, но... Интуиция при опросе его заорала куда хлеще, чем от предшественников, а кому-кому, своему чутью я привыкла доверять безрассудно.

Между тем Степан Аристархович уже заводит меня в методический кабинет, где в это время собран практически весь преподавательский состав, исключая разве что женщин.

Мужчины через одного выпячивают глаза. Сходу распрямляют плечи, распушают хвосты. Другие расстилаются в слащавых улыбках.

Как говорится: фейсконтроль пройден. Членство выдано единогласно и безоговорочно.

— Коллеги! — одним махом прикрывает отвисшие челюсти Илларионов. — Знакомьтесь, пожалуйста: Марина Михайловна. Наша палочка-выручалочка, что согласилась взять на себя должников Екатерины и помочь нам закрыть хвосты до лишения премии ежеквартальной премии!

— Доброе утро, — киваю мужчинам, слегка разводя губы в улыбке. Болванчики заходятся в кивках, как игрушки с датчиком на движение. Головы вокруг так и начинают хаотично подпрыгивать. Аж в глазах мельтешит с непривычки.

— Как малые дети, — комментирует с укором начальник, будто не смотрел на меня при встрече с такой же идиотской ухмылкой. — Александр Сергеевич, — поднимает жестом тёзку Пушкина. — У Марины Михайловны есть к вам вопросы по хозяйственной части. Проявите любезность, покажите и расскажите даме всё, что её заинтересует.

— Конечно — конечно, — едва ли не заикаясь от счастья, заключает добротный, полулысый мужчина с широкой мягкой улыбкой. — Сейчас я вам, Мариночка, такое покажу..., — разводит руки в стороны, то ли объясняя всю ширину намерений, то ли величину и крепость грядущих объятий.

Мигом осматриваю его сверху донизу: неказистый, простой крепкий мужик, лет так к пятидесяти.

— Прямо сейчас не надо, — отмахиваюсь необходимостью вернуться к студентам. — Мне бы от вас, Александр Сергеевич, список локаций и сложность со звёздочками, что именно, и в каких объёмах требует на территории учебного заведения ремонта, уборки или ещё каких доработок.

Собравшиеся хмурятся как по команде, а я едва не прыскаю от смеха с подобной цепной реакции. Что ни эмоция — так эпидемия! Вот так сплочённый коллектив! Стоит одному отреагировать чем-то помимо посредственности, так все разом подхватывают.

Директор тоже хмурится, откланивается, оправдываясь тысячью и одним важным делом. И назидательно просит всех быть со мной мягче и быстро ввести в курс любого необходимого дела!

— Марина Михайловна, я могу помочь вам с составлением точных характеристик студентов, — скромно вставляет от стены представитель более интеллигентной части коллектива.

Этот заметно моложе завхоза, подтянутее, опрятнее. Один только пиджачок поверх белой рубашечки с накрахмаленным воротничком чего стоит! Брючки со стрелочками хороши тоже. Вот только наводят на мысль: кто утюжит по утрам настолько ровные стрелки? Мама или жена? К своим сорока с небольшим проплешина у красавца ещё не проедена.

— Позвольте представиться, — оказывается он на расстоянии шага, используя мою секундную заминку для анализа чужой внешности. — Михаил Юрьевич — учитель истории.

Протягивает в мою сторону свою широкую ладонь тыльной стороной, предлагая вложить свою руку, то ли для пожатия, то ли для поцелуя.

Эффектно веду бровями. Рискую. И аж приоткрываю губы от удивления, ощущая на коже мурашки под волной скользящего тёплого мужского дыхания.

— Приятно познакомиться, Марина Михайловна, — уверяет он после краткого прикладывания горячих губ к обледеневшей коже.

— Взаимно, — подтверждаю, перенимая чужое смущение. И раздвигаю губы в улыбке.

Девчонкам рассказать — не поверят! Пушкин — завхоз, Лермонтов — преподаватель истории. Осталось найти трудовика — тёзку Гоголя. Тот по-любому должен быть хорош в работе по дереву.

— Где я могу вас застать после? — уточняю без спешки, к которой уже обязует время.

— На втором этаже. Первая дверь от лестницы слева.

Благодарю за содействие. Нехотя вывожу из чужой свою руку. Переворачивает ладонь, демонстрируя не только отсутствие кольца, но и незагорелый ободок от оного.

Улыбаюсь и тоскливо вздыхаю одновременно. Значит, всё же живёт с мамой. А если сыночку-кровиночку не отлучили от груди к таким зрелым годам, то даже с моим внушительным бюстом рядом ловить уже нечего.

— Мариночка Михайловна, — вновь отвлекает завхоз, размахивая в воздухе наспех составленным списком. — Вот так примерно, — улыбается, оголяя аж дёсна. И смотрит с нескрываемой надеждой получить за работу похвалу-признание или конфетку.

— Сердечно благодарю вас, Александр Сергеевич, — прикладываю список к банту на груди и растягиваю губы шире, не рискуя выделять его среди коллег чем-то бо́льшим. — И вас всех, уважаемые, за такой тёплый приём и всяческое содействие. Михаил Юрьевич, — поднимаю в воздух свой лист. — Я уже составила для себя некие характеристики. Если вы не против, зайду позже для проверки своей интуиции.

— Конечно-конечно, — вторит он завхозу и уходит в галантный поклон.

А кто-то со стороны предлагает мне чай, кофе, и, кажется, даже сладкие плюшки.

— Обязательно вернусь после пары, — обещаю, пробегаясь взглядом по мужским рукам, а далеко не по лицам. Внутренняя аналитика тут же фиксирует процент свободных мужчин для передачи информации подругам.

Упираюсь в чужой сбитый почерк, раскидывая варианты отступных для части порученной на руки группы. Продумываю, с чего начать: использовать кнут или обойти всех вначале с завлекающим пряником?

Дверь за моей спиной мягко придерживают и закрывают без должного шума. Неспешные шаги по коридору вновь приближают меня к искомой аудитории. Её дверное полотно прикрыто, но не захлопнуто.

Останавливаюсь в метре, далеко не желая подслушивать, однако, всё же грешу, подтверждая догадку. Вместо гула, споров и шума наружу доносится лишь уверенный поставленный голос.

И принадлежит он далеко не мужчине.

Глава 2. Попытка свержения намбер уан

Сложно быть гением среди козявок©Фаина Раневская

-Рина-

— Ой, давайте потише все, да?! — выкрикиваю, спустя минуту после того, как две важных персоны исчезают за дверью.

Макар возвышается над партой скалой, додавливает взглядом тех, кто ещё не заткнулся. Ухмыляется мне своей широкой улыбкой. Посылаю ему краткий воздушный поцелуй одними лишь губками и веду взглядом в сторону стола преподавателя.

Услужливо подаёт свою крепкую руку, помогает подняться. Ведёт через всех, расчищая проход широкой грудиной, точно стальным ледоколом. Ещё пара секунд и вот я уже занимаю желанное место: присаживаюсь поверх преподавательского стола, игриво свешиваю с него свои ноги. Покачиваю носком туфельки в воздухе, осматривая идиотов, готовых прогнуться под новой формой правления.

Мак возвышается, рядом защищая тылы. Уравновешивает внутреннее напряжение и отметает чужие вопросы. А я начинаю дебаты, пока есть время. Вернее, свой монолог, ведь пока не заткнусь никто не посмеет вставить и слова.

— Значит так, — вскидываю брови задумчиво. — Дамочка, конечно, серьёзная, с виду непробивная, но и у таких есть свои слабости. Так что, давайте искать.

Кто-то с дальних парт пытается уже что-то подвякнуть, будто не втыкает, что запрос риторический.

Неодобрительно смотрю на Макара, тот отзеркаливает в сторону первопроходца, грозно проводит своей пятернёй по выбритому затылку. Тишина восстанавливается.

Благодарю за это мягкой улыбкой.

— Я не увидела в ней большого желания с нами возиться, — продолжаю серьёзно. — Препод на замене — это всегда дело на отвали. Следовательно, выбираем первую тройку кандидатов, кто начнёт настойчиво подкатывать к дамочке с комплиментами, цветами, конфетами и просить за всю группу закрыть нам ту или иную тему в семестре. Видели, как на неё директор пялится? Взгляд переняли и в бой, — тыкаю указательным пальчиком на троих в отдалении. — На общак мне быстро все скинулись. Цветы-конфеты оформлю, а то наберёте дерьма по акции. Она нас за это ещё хлеще прокатит.

— Риш-шш, — пытается смягчить мой гневный тон Селивёрстов, своим влюблённым взглядом.

Выдыхаю. Киваю. Прав. Порой заносит на поворотах. Да так, что стопорить надо.

— Марина эта — женщина состоявшаяся, свободная, — комментирую всем уверенно. — Была бы замужем — директор бы перед ней хвостом не крутил. Значит, решаем кем её здесь можно отвлечь. Я голосую за Харитонова. Кто за — подняли вверх руки.

— Рин, да ему вообще похер на весь женский пол, — тянет сквозь зубы Макар. — Таких дрессируют на лишнее не отвлекаться. Всю жизнь был женат на роте солдат, — напоминает мне хмуро. — Пока на пенсию в утиль не списали.

— Вот и отлично, — киваю, растягивая губы в ухмылке.

Подманиваю любимого к себе пальчиком. Обходит, спереди упираясь в мои сомкнутые колени. Намекает прямым взглядом подпустить ближе… Но нет. Не при всех. Одним взглядом опровергаю.

Зато пальчиками захватываю ворот мужской футболки, обязуя наклониться ко мне, соединяя лбы вместе.

— Кто у нас лучше всех способен напомнить военкому о притяжении полов, мм? — шепчу сладостью голоса. Мак ухмыляется и пытается рывком зацепить мою нижнюю губу. Игриво ухожу, шепча ему прямо на ухо: — Вот это всё, с безудержной страстью, только при нужных зрителях, милый. Да? Да-аа, — сама же и отвечаю.

— Обожаю, когда тебя заводит идея, — отчитывается Селивёрстов, оставляя смазанный поцелуй на моей щеке.

— Просто не люблю конкурентов, а здесь прямо…, — отмахиваюсь сухо. — Звёзды сошлись вокруг этой Марины Михайловны. Мужиками умеет крутить на раз-два. Все её стремаются и слушают, открыв рты с первого слова. С Катькой вон, легко бы договорились, если бы она раньше времени не свалила в декрет. Отпуск видите ли не отгуляла и заслуженные больничные..., — закипаю морально. Лишь мягкие поглаживания и поцелуи на щеках сдерживают полный выплеск эмоций.