скачать книгу бесплатно
– Не беспокойтесь, – кивнул головой следователь.
– Здравствуйте, – раздалось в кабинете через пару минут. Директор вернулся в кабинет вместе с мальчиком, а точнее юношей. По лицу, прическе, манере держаться было видно, что это обычный крестьянский паренек, который мог и ловко управляться с повозкой лошадей, и пахать землю. Форменная одежда сидела на нем немного мешковато, однако на следователя будущий учитель смотрел хоть и смущенно, но без испуга. Иван Васильевич не мог не обратить внимания на рост и руки мальчика. Он был высокий, с крупными ладонями. Следователь автоматически перевел взгляд на ноги молодого человека: ступни также были немаленькие. Явно больше тех, которые наследили на берегу Трубежа.
– Мне нужно поговорить с тобой, – после обычного приветствия начал Зазнаев. – Скажи, в последние дни тебя ведь кто-то навещал?
– Да, ко мне приезжал дядя Сеня.
– А кто он, этот дядя Сеня? Он брат твоей матушки, батюшки?
– Да нет. Он даже не родственник нам.
– А кто же? – Зазнаев не удивился: в деревне и малознакомого могли дядей звать. Вот обидно будет, если семинарист даже фамилию не знает!
– Он наш сосед, вернее был им. Он раньше жил в нашей деревне в соседнем доме, я его помню, когда маленький был, он мне свистульку делал из стручка с дерева. А потом дядя Сеня в город уехал, в доме только бабка старая осталась. Он изредка приезжал к ней.
– Изредка это как?
– Раз или два в год.
– Ну хорошо, а все же фамилия у него есть, по батюшке кто он?
– Фамилия его Кремнев, отчество Кириллович.
– То есть Семен Кириллович Кремнев?
– Да.
Следователь облегченно выдохнул: все же анонимом приезжий не остался.
– А что он к тебе два дня назад навещал? Хотел чего? Просил о чем-то?
– Да нет, он ничего не просил. Он сказал, что приезжал в деревню к нам проведать бабку и дать немного денег старосте, чтобы за ней всем миром присматривали, а мой отец попросил, мол, ты все равно в Рязань поедешь, зайди к Саше, передай гостинчик. Ну, там мне прислали яблок домашних из нашего сада (я когда уезжал, то еще Яблочневого Спаса не было), и еще мать пирожка испекла.
– То есть твой сосед просто позвал тебя, сказал, что тебе посылка от родителей, и отдал ее, ни о чем не говоря?
– Да.
– То есть совсем ни о чем не говорили? Не поверю, что ты даже про здоровье родителей не спросил.
– Нет, я спросил, – замотал головой Саша.
– Понимаешь, мне сейчас каждая мелочь важна: постарайся дословно воспроизвести весь разговор от «здравствуйте» до «до свидания». Как подошел, как позвал, что сказал.
– Саша, это очень важно, постарайся, пожалуйста, у тебя отличная память. Ты не волнуйся, не спеши, – включился в разговор директор.
Юноша растерянно посмотрел на своего наставника, он не очень понимал, что от него хотят и зачем это нужно. Но два взрослых человека смотрели на него так внимательно, что он не мог не осознать, что от его слов зависит что-то важное, и поэтому сосредоточенно, словно на уроке, стал рассказывать:
– Мы играли в саду, ко мне подошел Паша Селезнев и сказал, что меня спрашивают у калитки. Я подошел и увидел дядю Сеню. Поздоровался, он сказал что-то вроде того: «Привет, сосед, мне твой батяня наказал гостинчик передать. Вот, держи». Он протянул мне кулек из газеты, где были насыпаны яблоки, а сверху лежал пирожок. Я сказал спасибо и спросил, как дела дома, все ли живы и здоровы. Он мне ответил, что, мол, все нормально.
– Прости, а ты не можешь дословно? – попросил Зазнаев.
– Я постараюсь: «Да нормально там все у твоих, мамка с папкой здоровы. Урожай собирают, вот яблоню оборвали, говорят, хорошо уродилась». Я ответил, что жаль, так рано учебный год начинается, я бы помог убирать. А он мне сказал: «Не жалей, жалеть тут нечего, радуйся, что в город вырвался». Я ему сказал, что в городе живу временно, потом опять в свой уезд возвращаться надо. А он в ответ: «Все равно это уже другое будет, учитель – он уважаемый человек, работает под крышей, а не под солнцем или дождем в поле корячится. Да и в городе тоже может шанс представиться остаться». Потом он хвастаться начал, что сам не просто в городе живет, а в самом Питере, сказал: «Не поверишь, до Невского идти нет ничего, минут пятнадцать, не более. Все блага прогресса у меня». Потом мы попрощались, и он ушел, а я вернулся к ребятам. Мы с Пашей пирожок пополам поделили, а потом с ребятами яблоки съели, вкусные они у нас, – с сожалением, что не может еще раз отдать должное домашним плодам, закончил свой рассказ Усачев.
– А еще он про себя ничего не рассказывал? Где живет, где работает?
– Нет, он как-то упоминал, что вроде работает по торговой части, но чем торгует, где, я не знаю.
– Ладно, нам сейчас в одно место надо проехать, тебе разрешат пропустить сегодняшние уроки, – сказал Иван не совсем решительно: он не знал, как сообщить этому почти еще ребенку известие о смерти знакомого. Хоть и родства не было никакого, все же поездка в морг – это не для неокрепшей нервной системы.
– Какое место? – с испугом спросил мальчик; по тону следователя и по настороженному взгляду обоих взрослых он понял, что случилось что-то неординарное.
– Понимаешь, сегодня утром недалеко от города нашли тело человека, у него была такая вот записка… – Зазнаев достал записку с фамилией Саши Усачева и названием учебного заведения.
Саша взял записку, прочитал и задумчиво произнес:
– Вы думаете, что этот человек как-то связан с нашим соседом?
– Нельзя исключить возможность, что этот пострадавший и есть ваш сосед.
Саша растерянно молчал, а следователь продолжал:
– Возможно, выяснить это можно только одним способом: ты должен поехать со мной и взглянуть на тело, скажешь, он или не он. Ты готов ехать?
– Да, – несколько испуганно ответил семинарист. – А от чего он умер, он же молодой такой?
– Его убили, и я стараюсь узнать, кто это сделал, – пояснил Зазнаев, жестом показывая, что надо идти к выходу.
В морг ехали на извозчике, и в дороге Иван Васильевич опять вернулся к соседу:
– А ты хорошо знаешь этого Кремнева? Может, когда на каникулы приезжал, с ним общался?
– Да нет, мы мало общались, он уже давно в город уехал, я только и помнил, что это дядя Сеня, что он внук нашей соседки, что живет он в Питере, а когда-то давно в детстве он мне показал, как из стручка сделать свистульку, почему запомнилось – сам не знаю. Он приезжал на очень короткий срок: два-три дня, не больше. Я не общался с ним почти, с отцом он иногда перекидывался несколькими фразами – типа «Какой урожай?». Батяня спрашивал его: «Как дела?» – а он только улыбался, что, мол, лучше всех, жизнь в городе прекрасна и прочее.
– То есть ничего определенного не говорил. Может, он скрывал что?
– Не знаю, мне просто казалось, что ему вроде как стыдно с нами много общаться, он очень гордился, что в городе живет, все повторял: «Я в городе теперь».
– А ты не знаешь, он в Рязани у кого жил? Может, у него были родственники, знакомые, может, гостиницу называл?
– Не знаю, дядя Сеня ничего такого не говорил. А кто его?
– Я сам надеюсь это понять с твоей помощью.
В морге пахло лекарством и какой-то безнадежностью. Врач, увидев следователя, развел руками:
– Бог с вами, больно вы быстры, я еще не успел ничего сделать, только санитары уложили тело в прозекторской. Ну, поверхностный осмотр еще раз провел, но ничего нового я сказать не могу, никаких повреждений, кроме одного ножевого ранения под лопаткой, я не обнаружил.
– Да нет, я не за результатами вскрытия, я вот молодого человека привез. Возможно, он поможет нам установить личность покойника, – пояснил Зазнаев.
– А, вы хотите предъявить тело на опознание? Я сейчас все устрою. Подождите здесь.
Через пять минут все трое стояли перед цинковым столом, на котором под белой простыней лежала утренняя находка.
– Готовы, молодой человек? – спросил Усачева врач.
Тот испуганно сглотнул и кивнул головой. Врач отбросил простыню, обнажив голову и плечи убитого. Саша замер, потом посмотрел на Зазнаева и снова молча кивнул головой.
– Ты его узнал? Это твой сосед Кремнев, который приезжал к тебе в семинарию два дня назад? – настойчиво теребил юношу следователь.
Саша молчал: увиденное произвело на него огромное впечатление.
– Саша, соберись, – призывал его Иван Васильевич.
– Да, это он, – наконец к свидетелю вернулся дар речи.
Врач вернул на место простыню и, положив руку на плечи Усачева, развернул его к выходу. Не хватало еще этого ребенка довести до обморока. Зазнаев последовал за ними.
В коридоре медик бросил профессиональный взгляд на Усачева и, убедившись, что тот крепко стоит на ногах, повернулся к следователю:
– Я еще не делал вскрытие, за этим приходите завтра с утра или сегодня совсем к вечеру. Но кое-что поведать я вам все же могу. Если вы помните, у погибшего был найден бумажный пакетик с белым порошком.
– Вы произвели анализ? Что это? Лекарство? Или кокаин?
Конечно, в начале ХХ века наркомания была о-о-очень большой экзотикой. Неудивительно, что все оказалось прозаичнее.
– В пакетике порошок самой обычной соды. Думаю, что при вскрытие обнаружу у пострадавшего болезнь желудка. – Видя недоумение Ивана, врач пояснил: – Соду принимают при изжоге, больные часто носят с собой порошок, чтобы в случае необходимости сразу выпить и снять приступ.
– Спасибо, понял, я заеду завтра утром, и тогда вы мне подробно расскажете, может быть, это станет нужной мне ниточкой, – поблагодарил Иван и повернулся к Саше:
– Ну что, пошли, спасибо тебе, я посажу тебя на извозчика.
Однако Саша не спешил двигаться, он замер на месте и смотрел в потолок. Следователь испугался, что от процедуры опознания юноша впал в ступор.
– Э-э, ты чего? Не надо так близко принимать к сердцу, ты его почти и не знал даже.
Но с Усачевым ничего страшного не происходило.
– Я, кажется, вспомнил, – медленно произнес он.
– Вспомнил? Что?
– Я не знаю, может, это ерунда, но когда он хвастался, что живет в столице недалеко от Невского и все блага прогресса у него, то он добавил, что однажды живот скрутило, так больничка рядом, просто пять минут бежать, и там бесплатно лечат.
– Он так и сказал – «пять минут бежать»?
– Да, именно так.
– И бесплатная эта больница?
– Да, земская, наверное.
В России самая доступная для крестьян медицина была именно земская: земских больниц было больше, чем казенных, крестьяне обслуживались бесплатно, а качество лечения было даже выше, но в столице земства обычно лечебные учреждения не открывали, они старались охватить сельскую местность, где медицины вообще не было. Крестьянский мальчик Саша Усачев не знал этого, но Зазнаеву было не до объяснений таких тонкостей. Его интересовали детали:
– Может, еще что-то он сказал?
– Нет, добавил только, что прихватило его так, что был готов забежать в ближайший корпус, он совсем рядом, почти из окна виден, а он женский, но потом себя пересилил и дошел до мужского корпуса, он чуть дальше.
– А почему «почти из окна виден»? – не понял Иван.
– Не знаю, – вздохнул мальчик.
Иван Васильевич отправил семинариста на извозчике в учебное заведение, договорившись, что завтра опять заедет в Троицкую слободу, чтобы оформить показания официально. Сам же он решил проверить возможное место жительства убитого.
* * *
Самое простое, что можно предположить, так это то, что Кремнев останавливался в гостинице. Эта версия была самой легкой в проверке, и начать надо с нее. Тем более что много времени занять она не должна. Конечно, в Рязани не одна гостиница и не один постоялый двор. Однако если рассуждать логически, то человек, который так гордился, что живет в городе, а не в деревне, скорее выберет гостиницу, а не постоялый двор. При этом, судя по одежде, самая дорогая гостиница в начале Астраханской улицы (где находится та самая кондитерская, которая открыла Ольге ее беременность) ему была не по карману. Пострадавший был одет по-городскому, но вещи были явно хоть и добротные, но не изысканные и не очень дорогие. Поэтому проверять надо прежде всего гостиницу средней руки, а таких в Рязани всего раз-два и обчелся. И лучше всего начать с гостиницы, которая тоже находилась на Астраханской, буквально на перекрестке, выходя своими окнами и на Астраханскую, и на Соборную – две главные улицы города.
Интуиция и логика не подвели следователя, попал в яблочко! Не зря он по особо важным! Услужливый портье показал журнал, в котором в качестве постояльца был записан Кремнев Семен Кириллович.
– Он заплатил за неделю вперед, – пояснили в гостинице.
– Ночью он ночевал?
Позвали горничную, она поведала, что номер с утра был таким, словно постояльца ночью не было, но ведь если номер оплачен, то разве имеет значение, где постоялец проведет ночь?
На повестке дня был обыск в номере. Стандартный набор вещей: полотенце, белье, сорочки, дорожный несессер с умывальными принадлежностями, самовар-эгоист[2 - Самовар-эгоист – весьма распространенный атрибут путешественника в начале ХХ века. Он ничем не отличался от своего обычного собрата, украшавшего стол, кроме размеров. Эгоист был рассчитан на один стакан кипятка.].
Никаких записок, писем, ничего, что помогло бы выявить связи, знакомства убитого. Допрос сотрудников гостиницы тоже ничего не дал: вселился, заплатил за неделю вперед, вел себя тихо, не пил, куда ходил, не рассказывал, по каким делам прибыл, тоже не делился.
Зазнаев задумчиво еще раз стал осматривать вещи – одежду, самовар, чемодан. Вдруг он заметил, что подкладка в чемодане надорвана. Пощупав повнимательнее, Иван понял, что наткнулся на тайник. Вооружившись пинцетом, он вытащил несколько сторублевых купюр. Сам факт такого тщательного укрытия денежных знаков особо не удивлял: куда только люди не прячут свои кровные, чтобы не украли! К тому же кто даст стопроцентную гарантию, что горничные в гостинице все безупречные? Следователь внимательно разглядывал купюры, и они все больше и больше привлекали внимание. Он посмотрел на них сквозь свет, потом достал лупу и стал изучать находку с ее помощью. Неужели? Ему начало казаться, что в этих бумажках есть одна особенность. Со всех банкнот смотрела строго и величаво императрица Екатерина Вторая. Изображать на денежных знаках портреты глав государства – традиция давняя. Американские доллары невозможно представить без портретов американских президентов. В царской России президентов, естественно, не было, поэтому купюры украшали портреты императоров: сторублевая досталась Екатерине Второй, пятисотрублевая – Петру Великому. В народе сторублевки любовно именовались «катеньками», а пятисотрублевые – «петеньками».
Портреты исторических деятелей были обрамлены в красивые узоры и дополнены изящными шрифтами, окрашенными в различные цвета – от светло-желтого до коричневого. Впрочем, эта красота имела практический характер: она служила одним из способов защиты от подделок. Бумажные деньги в России появились еще в конце XVIII века, а точнее в 1769 году по инициативе императрицы Екатерины II.
Великая правительница понимала, что для ускорения товарооборота нужно менять денежную систему: деньги медные и серебряные были очень неудобные – тяжелые, трудно спрятать. Поэтому по ее инициативе стали выпускать бумажные ассигнации, но при этом если ранее даже металлические деньги подделывали, то что говорить о бумажных. По всей Российской империи загуляли подделки, из-за которых бумажные купюры начали стремительно терять вес. Тогда же родился анекдот: «Сударь, вы слышали? В Москве за рубль ассигнациями дают 20 копеек серебром». – «Это еще хорошо. Могли бы давать и по морде». Россия, как и все страны, вынуждена была искать способы защиты денег от подделок. Одним из способов стала так называемая орловская печать.
Название закрепилось по имени ее создателя – И. И. Орлова. В конце XIX века он придумал уникальный способ защиты бумажных денег от подделки, предложив наносить краски на бумагу не попеременно, как обычно при получении цветного отпечатка, а все сразу. Для этого на цилиндре орловской машины устанавливали несколько форм – по числу красок. Потом печатали, но не на бумаге, а на резиновом валике, который, в свою очередь, переносил всю цветную палитру на особую сборную форму. С нее и делался оттиск на бумаге. Воспроизвести оттиски такой печати вручную было невозможно. В результате цвет плавно переходил один в другой, от светлого до темного, и границы этих переходов не существовало. А на тех бумажках, которые были в руках у следователя, приглядевшись, можно было выделить место четкой смены цвета. Похоже, что купюры с изображением великой женщины, незаконно занявшей российский престол и сделавшей немало для страны, были изготовлены не на Монетном дворе Его Императорского Величества, а в каком-то другом месте. Это давало новый поворот всему следствию.
Закончив обыск и оформив бумаги, следователь поспешил к себе в кабинет в окружной суд. Тут, пожалуй, надо пояснить: следователь начал проявлять повышенный интерес к денежным купюрам не просто так. Накануне сотрудники рязанского банка Живаго передали ему несколько сторублевок. Они были уверены, что денежные знаки ненастоящие, и назвали главный признак, который указывал на их самопальное происхождение: отсутствовала орловская печать, – то есть тот же признак, что и у купюр, найденных у убитого. Подделки были высокого качества: водяные знаки были в наличии, шрифт и рисунок на купюрах имели большое сходство с рисунком и шрифтом официальных денежных знаков. Самое главное, все подделки были единого номинала – сто рублей. Похоже, что это звенья одной цепочки, и, значит, дело следователю Зазнаеву досталось неординарное.
21 августа 1909 г., Касимов, Рязанская губерния
Следователь при Рязанском окружном суде по Касимовскому уезду Петр Андреевич Железманов, наверное, тоже бы с большой уверенностью согласился бы с тем, что уголовное дело начинается со стука. Служил он в этой должности не так много, как его старший друг Зазнаев, но стука как предвестника уголовного следствия наслушался в самых разных вариантах: стучали и в дверь служебного кабинета, стучали и в косяк двери кабинета в небольшой квартире, которую он снимал на Малой Мещанской. Вот в окно в самое неурочное время не стучали: следователь жил на втором этаже, но ночные вызовы на происшествие были хорошо знакомы и ему. Правда, ему не приходилось проявлять особого старания, чтобы не разбудить супругу, так как по молодости лет Петр Андреевич был не женат. Однако его домашние не упускали возможности высказаться по поводу ночных побудок. Домашние – это домашняя работница Прасковья, женщина серьезная, строгая; она умело вела хозяйство молодого служителя закона, кормила его отменными обедами, но никак не могла проникнуться спецификой служебной деятельности своего хозяина. Ночные визиты ей казались чем-то возмутительным. Не одобрял ночных побудок и второй домочадец Петра – здоровый рыжий кот Тимофей. Для этого у него имелись основания даже более серьезные, чем у Прасковьи. Ну скажите на милость, разве это допустимо, чтобы тебя посреди ночи сбрасывали на пол?! Для тех, кто не понял, намекнем еще раз: какое место лучше всего подходит коту для сна? Правильно! Конечно, на двуногом. Самое-самое – это уснуть на спине или груди двуногого, можно еще на том месте, что находится ниже спины, – мягко и тепло. Правда, занять такую дислокацию Тимофею получалось редко, его настойчиво отправляли спать в ноги. Ну ничего, спать по любому нужно на двуногом. И самому приятно, и ему теплее. Надо, чтобы у каждого кота был свой двуногий, а лучше несколько, тогда они бы могли поделить обязанности: один кормил бы, другой погулять выпускал, третий играл бы. Правда, самому коту мороки тоже больше: за этими двуногими глаз да глаз нужен, хлопот не оберешься, ну ничего, он, Тимофей, справится. Он кот серьезный и ответственный, дом пустить на самотек не позволит.
В данной истории судьба пощадила нервную систему Тимофея, и новое дело началось не со стука в окно или в дверь спальни, а со стука в дверь служебного кабинета. Несмотря на прелести уходящего лета, Петр был вынужден находиться в своем кабинете много времени, он оставался в нем и тогда, когда истекало присутственное время, а бывало, и приходил в воскресные дни. Лето началось с командировки в Одессу, и пока он со своим другом искал старинную икону, лечился в госпитале после ранения, в уезде люди не переставали драться, воровать, и по возвращении Петра Андреевича ждала куча нерешенных дел. Чтобы разобраться со всей этой кучей, он решил не ездить надолго в отпуск. Он только на неделю покинул свое место службы. Вначале съездил в Тверь – свой родной город, где у него остались мать и младшая сестра Лиза. Сестер у Железманова было две, обе были младше его. Но та, которая была старше, Катя, уже покинула отчий дом. Она училась на историческом факультете Высших Бестужевских курсов в Питере. А младшая, Лиза, этим летом окончила гимназию и собиралась поступать на медицинские курсы. Она мечтала стать хирургом. Петр поехал в родной город, чтобы лично поздравить сестру с окончанием гимназии, еще раз обсудить выбор профессии и помочь определиться с выбором учебного заведения. Девушек на медицинские факультеты университетов не брали, но существовали специальные высшие курсы, где женщин учили на медиков. Они были в обеих столицах – в Москве и в Санкт-Петербурге. В конечном итоге выбор пал на Санкт-Петербургский женский медицинский институт. Это учебное заведение готовило женщин-врачей уже с 1878 года. Соответственно, учебная база, подбор преподавательских кадров должны быть на уровне. Был еще один важный аргумент в пользу столицы: рядом будет старшая сестра. Отца у них уже давно не было, но материально семью поддерживал дядя – мамин брат, который оплачивал обучение своих племянников. На остальное (книги, пропитание, одежду) приходилось зарабатывать самим. Железманов финансово помогал одной сестре и планировал помогать другой. Был еще один важный момент: в Петербурге женский медицинский институт имел свое общежитие. Девушки могли не снимать углы у сомнительных личностей, а, наоборот, жить дружной коммуной, поддерживая друг друга. Катя тоже жила в общежитии, в общежитии бестужевок. Вот и смогут навещать друг друга. Прием в вуз начинался сразу после вручения аттестатов об окончании гимназии. Принимали без экзаменов, причем порой придерживались простого правила: зачисляли тех, кто первым приносил документы. Поэтому, пережив впечатления после выпускного акта в гимназии, брат и сестра собрались в Питер. Всем в семье казалось, что будет лучше, если сопровождать кандидатку в медички будет брат, а не сестра. Солиднее, что ли. В столице брат и сестра пробыли недолго – нашли нужное учебное заведение, подали документы, решили вопросы с общежитием, а потом оба поехали обратно. Государство платит ему неплохое жалованье. Но за это жалованье службе приходилось порой отдавать всего себя, усердно разгребая летние завалы, а ведь новые дела не прекращали поступать!
Вот и несмелый стук в дверь возвестил об очередном деле.
– Войдите! – привычно крикнул Железманов, попутно продолжая писать.