Служба школьных катастроф

— Ладно. Понял.

Лёва закрыл ноутбук наполовину.

— Я не собираюсь делать Тасе плохо. Даже если ты почему-то уверен, что все вокруг пытаются это сделать.

Дима кивнул.

— Хорошо.

— Все?

— Пока да.

— Тогда иди. У меня, в отличие от некоторых, еще дохера дел.

Дима уже развернулся к двери, когда Лёва вдруг спросил ему в спину:

— Ты ей скажешь, что приходил?

Дима остановился.

— Нет.

— Я скажу, — спокойно сказал Лёва.

Тася поймала Диму на выходе из школы.

Он спустился с крыльца, прошел половину двора и увидел ее у ограды. Рюкзак на одном плече, руки в карманах, ветер играет с выбившейся прядью у виска, куртка нараспашку. Вид у нее был такой, что сразу стало ясно: Лёва времени не терял.

— Ты ходил к нему, — сказала Тася вместо приветствия.

Дима остановился напротив.

— Да.

— Зачем?

— Я хотел убедиться, что он не может влезть в бот.

Тася засмеялась коротко, без всякой радости.

— Он чист, — сказал Дима. — Я ему верю.

— Какое счастье! Спасибо за официальное заключение.

Тася смотрела на него с такой усталой злостью, что у него внутри снова все сжалось.

— Оставь Лёву в покое, Дим, — сказала она. — И меня тоже. И вообще перестань решать за всех и все контролировать.

Он кивнул, потому что спорить не было смысла.

— Да, — сказал Дима. — Я все контролирую. Потому что не могу по-другому.

Тася чуть растерялась.

Где-то у крыльца кто-то закричал, что автобус уже подъехал, и толпа младшеклассников рванула через ворота. Дима чувствовал, что если сейчас Тася скажет еще одно слово, его снесет этой толпой, и это действительно будет конец.

Тася тоже это почувствовала. Он увидел по лицу.

— Почему? — осторожно проговорила она одними губами.

Вот и все.

Дима разблокировал телефон и начал печатать.

У Таси в кармане завибрировал мобильный.

Она достала его и увидела новое сообщение в боте.

Тася подняла взгляд на Диму.

ГЛАВА 8: Вазочка

Дима не дал ей передумать.

Они вышли со школьного двора, свернули к остановке, потом во двор с одинаковыми серыми башнями. Тася шла рядом, засунув руки в карманы, и поглядывала на Диму. Он же все это время молчал и ни разу на нее не взглянул. Только один раз обернулся у подъезда и спросил:

— Если захочешь уйти, скажи.

— Мне стоит волноваться?

— Что? — Дима тут же нахмурился. — Нет. Нет, конечно.

Подъезд был старый, окрашенный полумраком, с облупленной краской на стенах и железными ящиками, расписанный такими надписями, что «ЖЕКА ЛОХ» казалось самым безобидным. На третьем этаже Дима достал ключи и вдруг заметно напрягся.

Он открыл дверь.

Квартира показалась собранной вокруг чьей-то медленной жизни. На стене у входа висела большая доска с магнитами и записками: «вторник», «не открывать дверь незнакомым», «Дима придет из школы в 18:10», «Дима мой внук». На дверях цеплялись наклейки с подписями: «кухня», «ванна», «комната Нины Павловны». У телефона лежал листок с крупно написанными номерами. На ручках и углах — яркие мягкие насадки. На тумбочке в коридоре — несколько коробочек с таблетками по дням недели.

Из комнаты донесся голос:

— Димочка, это ты?

— Я.

Он быстро скинул ботинки и повернулся к Тасе:

— Только…

Но договорить не успел.

В коридор вышла сухая женщина в вязаной кофте с пуговицами, которые были перепутаны между отверстиями. Волосы аккуратно собраны, на носу сидели очки на цепочке. Она посмотрела на Тасю, и лицо у нее тут же просветлело.

— Соня, — сказала она с такой радостью, что Тасино сердце упало в пятки. — Ну наконец-то. А я Диме говорила: нельзя девушку все время на лестнице держать.

Дима застыл.

— Ба, это не…

Тася раньше него шагнула вперед и улыбнулась.

— Здравствуйте, Нина Павловна.

У Димы дернулся взгляд. Он явно хотел поправить, объяснить, но бабушка уже взяла Тасю за руку.

— Ты совсем тоненькая. Дима, ты чем ее кормишь? Стыд какой. Проходите чай пить.

Тася посмотрела на него и пожала плечом: все нормально.

На кухне было чисто, очень чисто. Сахарница, кружки, баночка с сухарями, плед на спинке стула. В стекле отражалась лампа над столом и силуэт голых веток тополя во дворе. На подоконнике — две маленькие мышки-игрушки и потрепанный мячик с перьями.

— А кот где? — сразу спросила бабушка, проследив за Тасиным взглядом.

Дима поставил чайник.

— Мама забрала.

— Надолго?

Он помолчал.

— Да.

Бабушка недовольно цокнула языком.

— Глупость. В доме без кота ничего хорошего.

— У нас есть кот, — сказала Тася, не подумав. — Огурец.

— Как-как?

— Огурец!

Нина Павловна рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Дима невольно улыбнулся, и от этого Тася поймала себя на досадной мысли: ему очень шла улыбка.

— Соня, чай с сахаром? — спросила бабушка.

Тася не сразу поняла, что обращаются к ней, и только увидев, как Дима хотел вмешаться, сообразила:

— С тремя ложками. И если можно, очень крепкий.

За чаем бабушка задавала ей простые вопросы: как дела в школе, не мерзнет ли она, не кормят ли старшеклассников одной капустой, не слишком ли Дима зануда. На последний вопрос Тася честно ответила:

— Да.

— Я слышал, между прочим, — сказал Дима, доставая печенье.

Бабушка одобрительно кивнула.

— Хорошая девочка. Напомни, ты куда поступать собираешься? Что-то я запамятовала.

— Ну, — начала Тася, пытаясь войти в роль Сони, — передо мной многие двери открыты. Я учу все предметы, ну, вы меня знаете.

Нина Павловна поправила очки, прищурилась, и ее лицо вдруг ощутимо погрустнело.

— А ты кто?

Тася замерла с кружкой в руках.

Дима встал без раздражения, без обреченного вздоха, без «ну вот опять». Поднялся, подошел к бабушке и тихо сказал:

— Пойдем. Сейчас начнется твоя серия.

— А эта девочка?

— Она никуда не денется, — сказал он, а потом, как будто сам услышал, как это прозвучало, добавил:

— Если захочет.

Бабушка кивнула и, прежде чем уйти, ласково похлопала Тасю по плечу.

— Не уходи без конфет. Они в вазочке. Дима прячет их от меня, думает, я не вижу.

— Я ничего не прячу.

— Конечно. А Барсика ты куда дел?

Тася дождалась, когда они уйдут, медленно поставила кружку на стол и только теперь позволила себе смотреть.

На холодильнике под магнитом висел распорядок бабушки: таблетки утром, таблетки днем, таблетки после ужина, сериал в семь, звонок дочери, если не берет телефон — звонок Диме. Рядом расположились список продуктов, чек из аптеки, расписание врачей, и все это было написано одним и тем же почерком.

Диминым.

Тасе сделалось плохо.

Жалость была недостаточной эмоцией для того, что она увидела. Ее пробрал тихий ужас от того, насколько много здесь завязано на одном человеке. На шестнадцатилетнем мальчике, который в школе носит списки старосты, напоминает всем про дедлайны и бесит своим спокойствием, а потом приходит домой и, по всей видимости, живет тут главным взрослым. Единственным взрослым, на которого вообще можно опереться.

Не «помогает дома».

Не «иногда выручает».

Тащит.

Все.

Тася опустила лицо в ладони, потому что ее накрыл стыд за все свои обычные мысли про него, про шутки и огрызательства. Про контроль-фрика. Про человека, которому лишь бы всем командовать. Про правильного отличника, у которого все по полочкам просто потому, что он такой.

Нет.

У него по полочкам, потому что если не по полочкам, то все может развалиться прямо на глазах.

— Спасибо, — сказал он за спиной Таси.

Тася подняла голову, когда Дима потянулся над ней к вазочке. Он достал две карамельки и положил перед ней на стол.

— Держи. А то она потом устроит мне допрос, почему ты ушла без конфет.

Тася взяла обе карамельки и быстро запихнула их в рот, чувствуя, как в глазах набираются слезы. Она небрежно их смахнула.

Уже стемнело. Фонари во дворе светили в рыхлый снег, и все вокруг казалось бледным и плоским. Дима вызвался проводить ее до дома, Тася не спорила.

Рядом с детской площадкой она неудачно наступила на край наледи и подвернула ногу.

— Блин! — выдохнула Тася больше от неожиданности.

Дима оказался рядом мгновенно.

— Ты как?

— Дима, я живая.

— Сядь.

— Не командуй.

— Тась.

В этом «Тась» было столько усталости, что она молча села на скамейку. Дима опустился перед ней на корточки и осторожно взял ее за щиколотку.

— Больно здесь?

— Терпимо.

— А так?

Он говорил ровно, но пальцы у него заметно дрожали.

— Дима, — шепнула Тася. — Все правда нормально.

Он замер.

Тася, сама не очень понимая зачем, коснулась его плеча, и он опустил голову ей на колени, как будто собирался в последний момент остановиться, но уже не смог. У Таси перехватило дыхание. Она застыла, глядя на его затылок, на сведенные плечи, на руки, сцепленные с такой силой, что побелели пальцы.

— Прости, — глухо сказал он. — Извини. Я сейчас… сейчас. Подожди.

Он поднял голову на секунду, будто правда хотел собраться, выпрямиться, сделать лицо, вернуть себе контроль.

Не вышло.

Только вдох сбился еще сильнее.

— Извини, — повторил он уже тише и злее на самого себя. — Я не… я сейчас. Секунду.

Но никакой секунды не случилось.

Он опять согнулся, резко, уткнулся лбом ей в ноги и, кажется, сам уже понял, что не соберется. Момент, которого он не допустил бы ни в школе, ни дома, ни перед кем вообще, произошел.

Стало так больно за него, что у Таси защипало в горле.

Она медленно положила руку ему на волосы, потому что не знала, как утешить — ничего не знала. Только понимала, что Диме необходим хотя бы один раз, чтобы можно было не держаться.

И он перестал.

Дима заплакал рвано, с сопротивлением, с попыткой задавить эмоции обратно. Тася видела это по всему его телу. По тому, как он снова и снова пытался вдохнуть ровнее. По тому, как стискивал зубы. По тому, как выламывал пальцы.

Он разбился и посыпался стеклянной крошкой ей на колени.

Тася гладила его по волосам и молчала. Любое «все будет хорошо» сейчас прозвучало бы как издевательство. Откуда ей знать, будет или нет? Откуда вообще это знать кому-либо?

Когда он все-таки смог вдохнуть чуть ровнее, голос у него все равно был сорванный.

— Я не знаю, куда поступать, — сказал он, не поднимая головы.

Тася опешила. Все это время она видела только верхушку, а под ней сидел совершенно простой подростковый вопрос, который он, видимо, не имел права себе задать.

— Все думают, что я знаю, — продолжил он. Слова шли с паузами, как будто ему приходилось продираться через них. — А у меня ничего нет.

Он шумно втянул воздух и сжал пальцы у себя на запястье.

— Я не знаю, чего хочу. И мне от этого так страшно, что я просто… просто начинаю контролировать все остальное. Потому что если я отпущу хоть что-то, то мне кажется, дальше будет хуже. И я… — он опять сбился, с силой провел ладонью по лицу и выдохнул зло: — Извини. Это позор.

Тася тут же завертела головой.

— Нет.

— Да, — глухо сказал он. — Я сижу у тебя в ногах и реву из-за того, что не могу выбрать универ. Отлично вообще.

— Ты плачешь не из-за универа.

Он наконец поднял голову.

Глаза были красные, ресницы и щеки мокрые. Уличный фонарь бросал на его лицо желтоватый неровный свет, и от этого он выглядел одновременно и старше, и младше себя настоящего — как будто на пару мгновений стало видно сразу двух Дим: того, кто должен, и того, кто устал.

И вот тут у нее окончательно защемило сердце. Тася снова провела рукой по его волосам.

— Ты не обязан быть готовым ко всему.

Он зажмурился.

— Очень хотелось бы.

— Я вижу.

Дима усмехнулся сквозь остатки слез, а Тасе захотелось обнять его, спрятать, скрыть от всего на столько минут, сколько ему необходимо.

ГЛАВА 9: Экскурсия

Черновик выложил Костю, ковыряющегося в носу.

Подпись была короткая:

Сам Костя развалился на диванчике и жевал булку.

— Тебе нормально? — спросила девочка из девятого, проходя мимо. — Это ж позорище.

Костя пожал плечами.

— И че? Ну ковырялся и ковырялся, че бубнить-то.

Рядом протяжно вздохнула Алина, и Тася не удержалась — смех вырвался сам. Она подняла глаза на Диму. Он стоял у кабинета со списками, услышал последнюю фразу Кости и тоже улыбнулся, совсем слабо, но все же.

От этой улыбки у Таси снова сделалось необъяснимое, что за неделю она так и не разгадала.

Разумеется, они не обсудили ни тот вечер, ни то, как Дима держал Тасю за руку до самого подъезда. Они вообще старательно обходили все, что было не домашкой и расписанием допов. Бот возникал лишь по мелочам, все готовились к экзаменам.

Зато Черновик цвел и пах — зловониями, как обычно.

Пару дней назад слили видео, где физрук ругается матом с охранником из-за парковки. Следом — старая неудачная фотография завуча с такого ракурса, что полшколы переслало ее друг другу за пару минут. Даже старшей поварихе досталось — в чайном котле плавали ошметки неизвестного происхождения.

Пока в школе проводилась проверка, Дима и Тася стояли у окна на втором этаже и делали вид, что смотрят во двор. На деле оба следили за Никой: та шла по коридору, ловко перепрыгнула через внезапно появившийся под ногами рюкзак, и продолжила что-то объяснять близняшкам и новенькому помощнику — семиклашке, нагруженному микрофонами.

— Вот скажи честно, — сказала Тася, не глядя на Диму, — ты правда думаешь, что это она?

— Я оперирую фактами, Тась. И мое основное наблюдение: она часто оказывается в центре событий, — тихо ответил он. — Сбоку.

— В смысле?

— За кулисами.

Тася наконец посмотрела на него в преувеличенном удивлении.

— Красиво сказал. Поэт?

— Я серьезно. Это должно было звучать фигурально. Она же все время за кулис—

— Я поняла, Дим, — Тася перевела взгляд на Нику. Та в этот момент резко ответила девочкам, забрала у одной флешку и сунула себе в карман: — У нее с детства все вокруг сцены цирка. Может, ей реально важно не светиться самой, а рулить тем, что видят остальные?

Дима кивнул.

— Вот я об этом.

— Типа не внимание, а влияние?

— Угу.

Они помолчали.

Мимо них пробежали младшеклассники, дальше хлопнула дверь кабинета. Тася смотрела прямо.

— Знаешь, что не сходится?

— М?

— Ника любит ловить кадр, но в Черновике не только это.

— А что еще?

Тася на какое-то время замолкла, пытаясь подобрать слова — она сама была не до конца уверена в том, что произносит, но посчитала важным это озвучить.

— Злость. Такая... не знаю. Человеку мало показать другим, ему надо самому ткнуть пальцем и размазать.

Ника как раз распрощалась со своими миньонами и проходила мимо Таси и Димы. Из кабинета выглянул Миша и крикнул, чтобы она подошла, но Ника даже не обернулась, только показала ему средний палец, не сбавляя шаг.

— Она грубая на словах, — отметила Тася. — А Черновик злой с удовольствием. Это разное.

Дима хмыкнул.

— Она могла снимать, а выкладывал кто-то другой.

— Могла. Но тогда их двое.

— Или больше.

И вот с этим они и жили до экскурсии.

Сегодня все одиннадцатые ехали в Дом Пашкова. Формально это называлось культурной программой. На самом деле значило: три автобуса, куча старшеклассников, учителя на нервах и «не растягиваемся, не отстаем, телефоны убрали».

Дима, конечно, уже был при деле.

— Одиннадцатый «А», отметились все? — спросил он, глядя в список.

Тася стояла рядом с Алиной и делала вид, что не слушает, но слушала каждое слово. За неделю Дима не стал менее собранным, просто теперь она уже видела, сколько сил стоит ему эта собранность. И от этого его привычное «все под контролем» больше не раздражало. Иногда даже наоборот.