Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона

На пороге стояла женщина в тёплом платке, прижимавшая к груди узелок.

— Здесь лечат? — робко спросила она. — Мне бы… от горла. Для мужа. Мне Дуняша сказала, к вам надо.

За её спиной, на мокрых мостках, переминались ещё двое.

Алёна встала, вытерла руки о передник и шагнула к прилавку.

— Здесь лечат, — сказала она. — Проходите. Рассказывайте.

Это была первая продажа аптеки Вересовой после смерти её хозяина. Гривенник за сбор шалфея и ромашки для полоскания.

Алёна положила монетку в жестяную коробку с облезлым драконом. Монетка звякнула о четыре серебряных рубля.

До трёх тысяч оставалось две тысячи девятьсот девяносто пять рублей и девяносто копеек.

Глава 5. Доктор Брюсов

Из «Аптекарского журнала» А. Вересовой: «Местная медицина стоит на трёх китах: кровопускание, ртуть и уверенность. Первые два можно отобрать. С третьим будет сложнее».

Через три дня Алёна поняла, что слава — штука утомительная.

С утра до вечера колокольчик над дверью звенел, не умолкая. Приходили прачки с потрескавшимися от щёлока руками, извозчики с кашлем, купеческие кухарки с ожогами, старушки «просто поглядеть на вдову, что Петьку отмолила». Половина посетителей ничего не покупала. Зато вторая половина покупала то, на что у Алёны хватало сырья: травяные сборы от кашля, полоскания для горла, мазь на воске и свином сале для обветренных рук.

Лучше всего расходилась мазь. Алёна сварила первую партию в кастрюльке на кухне, добавив ромашку и чуточку лавандового масла, найденного в дальнем углу шкафа. Пахло так, что Агафья ходила вокруг кастрюли кругами и шумно вздыхала.

— Барыня, ну это ж не лекарство. Это ж… это ж как у господ на балу пахнет.

— Это и лекарство, и как на балу, — сказала Алёна, разливая мазь в маленькие баночки. — Одно другому не мешает.

Баночки разлетелись за два дня по десять копеек. В жестяной коробке с драконом медяки и серебро звякали всё чаще. Алёна каждый вечер пересчитывала выручку при свече и записывала в журнал. Шесть рублей двадцать копеек за три дня. Капля в море. Но — капля, которая падала каждый день.

И вместе с покупателями в лавку тёк ручеёк сведений. Алёна слушала, кивала и задавала вопросы — осторожно, будто между делом. За три дня она узнала о Велиграде больше, чем могла бы узнать из любой книги.

Губернатор — князь Лопухин, старый, добрый и подслеповатый. Всеми делами в городе заправляет его супруга, княгиня Софья Андреевна, которая устраивает лучшие балы в губернии и терпеть не может скуку.

Гарнизон стоит за рекой, в казармах на Острожной. После того как генерал Северский вернулся с границы, солдаты ходят по струнке, а офицеры перестали играть в карты по кабакам.

Маги-целители в Велиграде есть, но мало: старая графиня Зотова, которая лечит только родню, и молодой барон Остен, который берёт за визит десять рублей и приезжает, когда ему вздумается.

А для всех остальных есть доктор Брюсов.

— Аристарх Львович — учёный, — говорили о нём с уважением. — Из столицы, из академии. Кровь пускает — лучше всех в губернии. Рука лёгкая.

— Строгий он, — добавляли с опаской. — Простых не любит. И аптекарей не любит, ежели те поперёк него лечат.

Алёна слушала и всё больше понимала: встреча с доктором Брюсовым неизбежна. Вопрос был только в том, когда и где.

Ответ пришёл в четверг, около полудня.

Колокольчик звякнул резче обычного. Очередь у прилавка — три бабы, дьячок с больным зубом и мальчишка-посыльный — вдруг расступилась, как вода перед носом лодки.

В лавку вошёл высокий худой мужчина лет пятидесяти пяти в длинном чёрном сюртуке и цилиндре. Лицо у него было узкое, с впалыми щеками и глубокими складками у рта. Седые бакенбарды. Очки в стальной оправе. В руке — трость с костяным набалдашником в форме совиной головы.

Он не снял цилиндра. Он оглядел лавку — вымытые полки, отчищенные банки, новые бумажные этикетки, написанные круглым, разборчивым почерком, — и брови его поползли вверх.

— Вы, стало быть, вдова Вересова, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— Я, — сказала Алёна. — Чем могу служить?

— Служить? — Губы доктора искривились. — Вы уже послужили, сударыня. На всю улицу. Мне донесли, что вы занимаетесь врачеванием. Лечите детей. Ставите диагнозы. Назначаете лечение.

— Я продаю лекарства, — спокойно сказала Алёна. — Это аптека.

— Аптека, сударыня, существует для того, чтобы отпускать лекарства по рецепту врача. А не для того, чтобы вдова, ничему не учившаяся, поила умирающего ребёнка сырыми яйцами вместо того, чтобы немедленно пустить ему кровь!

Последнюю фразу он почти выкрикнул. Дьячок с больным зубом испуганно попятился к двери. Бабы, наоборот, придвинулись ближе — такого представления на Заречной не видели давно.

Алёна разозлилась. Не испугалась — именно разозлилась, той профессиональной злостью, с которой она когда-то спорила с заведующей, запрещавшей проверять сроки годности, «потому что так всегда было».

— Доктор, — сказала она. — Позвольте спросить. Почему вы не пришли к этому ребёнку сами? Его мать стучала к вам ночью. Вы не открыли.

Брюсов на мгновение запнулся. Только на мгновение.

— Я не обязан бегать по ночам к каждой прачке, у которой ребёнок объелся. На то есть утро и приёмные часы. — Он выпрямился. — Но это не даёт вам права подменять врача.

— Мальчик отравился медью, — сказала Алёна. — Ярью-медянкой из таза, в котором ночь простояло варенье. Кровопускание бы его убило. Он и так потерял много жидкости.

В лавке стало очень тихо.

Брюсов смотрел на неё долго, не мигая. За стёклами очков его глаза казались больше, чем были на самом деле, — светло-серые, усталые и упрямые.

— Медью, — медленно повторил он. — Откуда вам это известно?

— Рвота была зеленоватая. Мальчик ел варенье из медного таза. Сложить два и два не трудно.

— И вы, конечно, знаете противоядие.

— Яичный белок. Он связывает медь. Это описано ещё у… — Алёна вовремя прикусила язык. Она чуть было не назвала учебник, который выйдет лет через сто. — …у старых авторов.

— У каких именно?

— Мой отец был лекарем, — сказала Алёна, вспомнив подаренную Агафьей легенду. — Я многое знаю с его слов.

— Ваш отец, — с ледяной вежливостью произнёс Брюсов, — если он был лекарем, должен был объяснить вам, что болезнь есть нарушение равновесия жидкостей в теле. Что излишек крови и дурных соков надлежит выводить. Кровопусканием. Рвотными. Слабительными. Ртутью, которая очищает. А всё прочее — суеверия и бабьи сказки. Сказки, сударыня, от которых умирают.

Он говорил без насмешки. Без злобы. Он говорил так, как говорят о вещах, в которых совершенно уверены, — как священник о Символе веры.

И Алёна вдруг с поразительной ясностью поняла: этот человек не шарлатан. Он не обманывает. Он искренне верит, что кровопускание спасает жизни. Он учился этому в столичной академии, у лучших профессоров своего времени. Он, наверное, честно пустил кровь сотням людей — и честно оплакал тех, кто умер.

С шарлатаном она хотя бы знала бы, что делать.

— Доктор, — сказала она тише. — Вы ведь лечили моего мужа.

Брюсов чуть заметно вздрогнул.

— Лечил.

— От чего он умер?

— Желудочная горячка. Холерина. — Голос доктора стал суше, официальнее. — Неукротимая рвота, кровавый понос, жажда, судороги в икрах. Я сделал всё, что предписывает наука. Трижды пускал кровь. Давал каломель. Он угас на третий день. Такое бывает, сударыня. Бог дал, Бог взял.

Алёна молча запоминала каждое слово. Рвота. Понос. Жажда. Судороги в икрах. Три дня. В голове что-то шевельнулось — смутное, неоформленное, как силуэт за запотевшим стеклом. Но доктор уже продолжал.

— Я пришёл предупредить вас, Алёна Дмитриевна. По-хорошему. — Он постучал тростью об пол, и совиная голова сверкнула белыми костяными глазами. — Прекратите лечить. Отпускайте лекарства, раз уж гильдия дозволила вам три месяца держать лавку. Но если я ещё раз услышу, что вы пользуете больных без врача, я напишу во Врачебную управу. И в гильдию. Господину Штралю.

— А если я снова спасу ребёнка, которому вы не открыли дверь?

— Значит, вам повезёт ещё раз, — сказал Брюсов. — Везение, сударыня, — не наука. Однажды оно кончится. И тогда умрёт тот, кого можно было спасти.

Он развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился, оглянулся на вымытые банки, на ряды новых этикеток, на дымящуюся кастрюльку с мазью у печки, видную через открытую дверь в заднюю комнату.

— Склянки вы, однако, моете, — сказал он непонятным тоном. — Зачем?

— Чтобы лекарства не портились.

Брюсов хмыкнул — то ли презрительно, то ли озадаченно — и вышел. Колокольчик звякнул ему вслед.

После его ухода очередь молчала целую минуту. Потом дьячок с больным зубом робко подошёл к прилавку.

— Мне бы, матушка, от зуба, — сказал он. — Только вы не сказывайте доктору, что я у вас был. А то ведь он и мне кровь пустит. Из зуба.

Бабы засмеялись. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь, и очередь снова зашумела, задвигалась, заговорила разом.

Но вечером, закрыв лавку и отпустив Агафью спать, Алёна долго сидела над журналом при одной свече.

Она выписала на чистый лист то, что сказал Брюсов о смерти Павла Ивановича. Слово в слово, пока не забыла.

Неукротимая рвота. Кровавый понос. Сильная жажда. Судороги в икрах. Смерть на третий день.

Холерина. Желудочная горячка. Возможно. Холера, после того как двенадцать лет назад прошла по всей России, нет-нет да и вспыхивала в губернских городах — летом, в жару.

Но холера приходит не одна. Она косит улицами, кварталами, семьями. А в доме Вересовых не заболел никто, кроме хозяина. Ни Агафья, которая ухаживала за ним. Ни молодая жена.

И стояла поздняя осень. Не лето.

Алёна посмотрела на запертую дверь чулана, где в ящике лежали банки «под замок». Там, рядом со ртутью и стрихнином, стояла пузатая склянка с белым порошком, на этикетке которой было выведено: Arsenicum album.

Мышьяк. Без вкуса. Без запаха. Растворяется в супе, в чае, в вине. Симптомы при остром отравлении — неукротимая рвота, понос, мучительная жажда, судороги в икрах. Смерть через один-три дня. Её путали с холерой столько раз, что в учебниках истории фармации об этом писали целые главы.

Алёна медленно закрыла журнал.

«Не спеши, — сказала она себе. — Ты не видела больного. Ты не видела анализов. Ты не знаешь, что он ел, с кем говорил, кому был должен. Брюсов мог ошибиться в диагнозе, а мог и не ошибиться. Холерина бывает и осенью. У тебя есть только совпадение симптомов. Совпадение — не доказательство».

Но ящик для странностей в её голове вдруг перестал быть просто ящиком. Он стал похож на папку с делом. На корешке которой кто-то невидимый вывел аккуратным аптекарским почерком: Павел Иванович Вересов. Причина смерти — ?

Фосфор вспрыгнул на стол, прошёлся по журналу, оставляя на обложке пыльные следы лап, и улёгся прямо на исписанный лист, будто охраняя его.

— Ты что-то знаешь, — тихо сказала ему Алёна. — Ты ведь был здесь. Всё видел.

Кот зажмурился и замурлыкал. Свидетель из него был никудышный.

Наутро её разбудил не колокольчик, а Агафья. Она влетела в спальню без стука, в одной рубахе и съехавшем набок чепце, и прошептала так, будто в доме был пожар:

— Барыня! Вставайте! Одевайтесь! Скорей!

— Что случилось? — Алёна села на постели. — Опять ребёнок?

— Хуже! — Агафья всплеснула руками. — Карета! У нашего крыльца! Та самая, с гербом! И он — он сам из неё выходит! Господин Штраль!

Глава 6. Человек в золотом пенсне

Из «Аптекарского журнала» А. Вересовой: «Опасные посетители бывают двух видов: те, кто кричит, и те, кто улыбается. От первых помогает валерьянка. От вторых — только хорошая память».

Одеться за три минуты в платье, которое застёгивается на двадцать пуговиц сзади, оказалось задачей посложнее, чем вылечить отравление медью.

Агафья сражалась с пуговицами, бормоча молитвы и проклятия вперемешку. Алёна наскоро скрутила волосы в узел, заколола шпильками и посмотрела в зеркальце. Чёрное вдовье платье, бледное лицо, круги под глазами. Не красавица. Но и не мышь.

— Пусть подождёт, — сказала она, — это полезно. Нам с вами, Агафья, нужно три минуты. Ему — урок.

— Какой урок, барыня? — ужаснулась Агафья. — Это ж Штраль! Его сам губернатор принимает!

— Вот пусть и поймёт, что здесь не губернатор.

Она спустилась по лестнице медленно, придерживая юбку. Не потому, что хотела произвести впечатление — просто голова ещё кружилась по утрам, и падать к ногам главы гильдии в её планы не входило.

Он ждал у прилавка. Стоял спиной к ней, заложив руки за спину, и разглядывал полки — так, как разглядывают картины в чужом доме, прикидывая их цену.

Корнелий Августович Штраль оказался совсем не таким, каким Алёна его себе представляла. Она ждала толстого, напыщенного купца вроде Сысоева. А перед ней стоял подтянутый, седеющий мужчина лет пятидесяти, в превосходно сшитом сером сюртуке, с тонкими холёными руками и аккуратной бородкой клинышком. На носу у него поблёскивало золотое пенсне. От него пахло дорогим одеколоном — бергамот и что-то пряное, — и этот запах казался в аптеке чужим, как бальное платье на сенокосе.

— Алёна Дмитриевна, — он обернулся и коротко, безупречно поклонился. — Простите за ранний визит. Дела гильдии не терпят отлагательств. Позвольте выразить вам моё глубочайшее соболезнование. Павел Иванович был… человеком науки.

Он сделал крошечную паузу перед последними словами, будто подбирал выражение помягче, чем «чудак».

— Благодарю, Корнелий Августович, — сказала Алёна. — Чаю?

— Не беспокойтесь. Я ненадолго.

Он снова оглядел лавку. Взгляд скользнул по рядам вымытых банок, по новым этикеткам, по железному шкафу с белым крестом. На шкафу взгляд задержался. Совсем ненадолго — на полсекунды. Потом вернулся к Алёне.

— Вижу, вы тут потрудились, — сказал он. — Похвально. Весь город говорит о вашем… усердии. Доктор Брюсов вчера был у меня вечером. Весьма взволнован.

— Доктор Брюсов легко волнуется, — сказала Алёна.

Штраль улыбнулся. Улыбка у него была хорошая — открытая, тёплая, с ямочками на щеках. Только глаза за стёклами пенсне не улыбались совсем. Они смотрели внимательно и спокойно, как смотрит ювелир на камень, решая, стоит ли его покупать.

— Позвольте говорить откровенно, Алёна Дмитриевна. Мы оба люди деловые, хоть вы и… — он чуть развёл руками, — молоды. Ваше положение мне известно. Долг купцу Сысоеву — триста империалов. Испытание в гильдии — через три месяца. Наличных денег, насколько я могу судить, нет. Родни нет. Покровителей нет.

— Вы хорошо осведомлены.

— Это моя обязанность. — Он слегка наклонил голову. — Я пришёл предложить вам выход. Гильдия готова выкупить лавку. Со всем товаром, оборудованием, рецептурными книгами и правом торговли. Двести империалов. Сверх того, гильдия берёт на себя ваш долг Сысоеву. Целиком.

Агафья, стоявшая в дверях задней комнаты, тихонько охнула.

Алёна быстро посчитала в уме. Двести империалов — две тысячи рублей. Плюс три тысячи долга Сысоеву. Итого пять тысяч рублей за лавку, которую Сысоев оценивал в «три тысячи и полсотни сверху».

Это было щедро. Слишком щедро.

— Зачем гильдии моя лавка? — спросила она.

— Место хорошее, — легко ответил Штраль. — Угол у рынка, две улицы. Гильдия давно хотела открыть здесь образцовую аптеку. Под своим началом.

— У гильдии нет денег на образцовую аптеку в другом месте?

— Есть. Но здесь удобнее. — Улыбка не дрогнула. — К тому же, Алёна Дмитриевна, буду честен: я делаю это и ради памяти Павла Ивановича. Мы с ним… не всегда сходились во взглядах. Но он был членом гильдии пятнадцать лет. Мне невыносима мысль, что его вдову выставят на улицу приставы.

«Красиво говорит, — подумала Алёна. — Слишком красиво. И слишком быстро. Человек, которому невыносима мысль о моей бедности, пришёл бы с этим предложением на похороны. А он пришёл через неделю, после того как я начала мыть склянки и продавать мазь».

— А если я откажусь?

— Откажетесь? — Штраль приподнял брови, будто она сказала что-то забавное. — Вы, конечно, вправе. Тогда вам придётся держать испытание. Я буду вашим экзаменатором, Алёна Дмитриевна. И мне, как главе гильдии, придётся быть строгим. Очень строгим. Латынь. Фармакопея. Составление лекарств по рецептуре. Опыты с веществами. Отвечать придётся перед комиссией из пяти аптекарей с многолетним стажем. — Он развёл руками. — Я не знаю, где вы могли бы всему этому научиться за три месяца. Даже если ваш батюшка был лекарем.

Значит, о батюшке он тоже знает. Значит, Брюсов пересказал ему разговор слово в слово.

— Кроме того, — мягко продолжил Штраль, — вам ведь понадобится сырьё. Травы, масла, спирт, склянки. Поставщики в нашей губернии, видите ли, связаны с гильдией договорами. Торговать с аптекарем, у которого нет права торговли… это, знаете ли, риск для них. Я не уверен, что они захотят рисковать.

— У меня есть право торговли. На три месяца.

— Временное право, — уточнил Штраль. — Временное. Деловые люди не любят временного.

Он снял с прилавка перчатки, которые положил туда, входя, и начал не спеша их натягивать — палец за пальцем.

— Подумайте, Алёна Дмитриевна. Я не тороплю. Предложение гильдии действует… ну, скажем, до конца месяца. Потом, боюсь, условия станут хуже.

— Корнелий Августович, — сказала Алёна, — позвольте и мне вопрос. Мой муж весной занял у Сысоева три тысячи рублей. «На закупку материалов». Вы не знаете, что он собирался закупать?

Пальцы Штраля на мгновение остановились над перчаткой. Потом снова задвигались — ровно, неторопливо.

— Павел Иванович был мечтателем, — сказал он. — Он носился с какими-то идеями. Лаборатория, новые способы очистки лекарств, немецкие журналы… Тратил на это всё, что имел. Я его предупреждал. — Он застегнул последнюю пуговку перчатки. — К несчастью, мечтатели редко умеют считать. Надеюсь, вы не унаследовали этой его черты.

— А ещё, — сказала Алёна, — я нашла в лавке открытым шкаф с ядами. Замок висел на петле. Не знаете, у кого ещё мог быть ключ?

Наступила пауза. Короткая, в полвздоха. Но Алёна, четырнадцать лет проработавшая у кассы и научившаяся замечать, когда покупатель врёт про «потерянный рецепт», её заметила.

— Ключ? — Штраль посмотрел на неё с лёгким удивлением. — Понятия не имею, Алёна Дмитриевна. Павел Иванович был небрежен в некоторых вещах. Возможно, он сам забыл запереть шкаф перед болезнью. — Он помолчал. — И позвольте дать вам совет, по-отечески. Не ищите в бумагах мужа того, чего там нет. Горе часто заставляет вдов видеть заговоры там, где была просто болезнь. Это… не идёт на пользу ни сердцу, ни репутации.

Он поклонился — ровно настолько, насколько требовала вежливость, ни на волос ниже, — и направился к двери.

У порога он задержался и, не оборачиваясь, добавил:

— И ещё, Алёна Дмитриевна. Не пытайтесь лечить. Доктор Брюсов — человек принципиальный. Если он напишет во Врачебную управу, никакое временное право вас не спасёт. Лавку закроют в тот же день. И тогда предложение гильдии вам уже не понадобится. Его просто будет некому делать.

Колокольчик звякнул. Карета с гербом отъехала от крыльца, мягко покачиваясь на рессорах.

Агафья опустилась на табурет у печки и долго сидела молча, теребя передник.

— Двести империалов, барыня, — сказала она наконец. — И долг — долой. Это ж… это ж деньжищи какие. Вы б себе домик купили. Маленький. В слободе. И жили б спокойно.

— Я знаю, Агафья.

— Так может…

— Нет.

Агафья вздохнула. Не возмущённо — просто устало, как вздыхают пожилые люди, видевшие слишком много гордых молодых, которые потом пожалели о своей гордости.

— Почему, барыня?

Алёна долго не отвечала. Она стояла у окна и смотрела на мокрую улицу, где колея от кареты Штраля уже наполнялась водой.

Как объяснить? Что человек, который предлагает за лавку пять тысяч, когда она стоит три, хочет купить не лавку, а что-то, что в ней лежит? Что он посмотрел на шкаф с ядами прежде, чем на неё? Что он запнулся, услышав про ключ? Что он посоветовал ей «не искать в бумагах мужа» — хотя она ни словом не обмолвилась, что ищет?

— Потому что он слишком много платит, — сказала она наконец. — А когда человек слишком много платит, значит, он знает о товаре что-то, чего не знаешь ты.

Агафья подумала над этим. Потом кивнула — медленно, неохотно.

— Это верно, — признала она. — Покойная моя матушка так коров покупала. Ежели цыган за корову много даёт, значит, корова-то стельная.

— Вот именно, Агафья. — Алёна улыбнулась впервые за утро. — Наша корова, похоже, очень стельная. Осталось понять, чем.

Весь день она работала, как одержимая.

Принимала покупателей. Варила мазь. Растирала в ступке ивовую кору для порошков от жара. Мыла склянки, которые Агафья уже вымыла, — просто чтобы руки были заняты, а голова думала.

К вечеру в голове выстроился список.

Во-первых: деньги. Под сорок рублей в день. На мази и травах ей этого не заработать. Нужно что-то большое. Заказ. Один крупный покупатель, а лучше несколько.

Во-вторых: сырьё. Если Штраль перекроет поставщиков — а он перекроет, в этом Алёна не сомневалась, — нужно искать травы там, куда не дотягивается гильдия.

В-третьих: экзамен. Латынь у неё была — университетская, фармацевтическая, вбитая на всю жизнь. Химия — тоже. Но фармакопея здесь другая, старая, и её надо выучить так, чтобы отвечать во сне. Рецептурный журнал Павла Ивановича для этого подходил как нельзя лучше.

В-четвёртых: шкаф с ядами, вырванные страницы, три тысячи рублей и симптомы, подозрительно похожие на отравление мышьяком.

Четвёртый пункт она обвела в рамку и поставила рядом знак вопроса.

Ночью она долго не могла уснуть. Ворочалась, прислушивалась к скрипу половиц, к ветру в печной трубе, к мерному сопению Фосфора, который устроился у неё в ногах, как грелка.

И в эту ночь, впервые с того утра на переходе, она заплакала. Не о деньгах и не о Штрале — о глупостях. О Танечке, которая так и не узнает, почему сменщица не пришла на следующую смену. О мамином серебряном кольце, которого больше нет на пальце. О маминой могиле на Дмитрово-Черкасском кладбище, к которой теперь никто не придёт на Радоницу. О помещении на Советской с текущей крышей. О том, что в этом мире у неё нет ни одного человека, которому можно сказать правду, — и, может быть, никогда не будет.

Она плакала тихо, в подушку, чтобы не услышала Агафья. Фосфор перебрался из ног к её лицу, лёг рядом и замурлыкал — громко, упрямо, как маленький самовар.

Она почти задремала, когда снизу, из лавки, донёсся стук.

Не робкий, как стучали покупатели. Не размеренный, как стучал Сысоев. И не канцелярский, как у писаря Пыжова.

Это был грохот. Кулаком, сапогом, прикладом — всем сразу. От ударов задрожали стёкла в окнах, и с полки в спальне упала глиняная кружка.

— Аптекарь! — заорал за дверью хриплый мужской голос. — Открывай! Человек помирает! Открывай, именем генерала, не то дверь вынесем!

Глава 7. Денщик Ефим

Из «Аптекарского журнала» А. Вересовой: «Список того, что я не умею: шить раны, ампутировать, вправлять кости. Список того, что этой ночью пришлось делать: всё из первого списка, кроме ампутации. Слава Богу, кроме неё».

Алёна слетела по лестнице, накинув шаль поверх ночной рубашки. Агафья топала следом со свечой и причитала так громко, что перекрикивала грохот в дверь.

— Не открывайте, барыня! Разбойники! Солдатня пьяная!

— Пьяная солдатня, Агафья, не говорит «именем генерала», — сказала Алёна и отодвинула засов.

В лавку ввалились двое. Первый — кряжистый усатый унтер-офицер в мокрой шинели, с лицом, красным от холода и злости. Второй — совсем молоденький рядовой с перепуганными глазами. Между собой они тащили третьего, перекинув его руки себе через плечи. Третий был высокий, тяжёлый, с всклокоченными русыми волосами и мертвенно-серым лицом. Голова у него болталась, ноги волочились по полу.

И запах. Алёна почувствовала его раньше, чем увидела рану. Сладковатый, тяжёлый, гнилостный запах, от которого у неё мгновенно сжался желудок. Запах, который она до сих пор знала только по учебникам и по рассказам старших коллег из хирургических отделений.

— На прилавок, — сказала она. — Агафья, свет. Весь, что есть. Кипяток. Спирт — бутыль в задней комнате. Чистые простыни. Ножницы. Всё.

Агафья открыла рот, посмотрела на раненого — и закрыла его. Побежала исполнять.

Солдаты уложили раненого на прилавок, туда же, где несколько ночей назад лежал Петя. Унтер стащил с головы фуражку и вытер ею лицо.