Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона

Но за дверью стоял худой молодой человек в потёртой шинели с латунными пуговицами и в фуражке, надвинутой на уши. Нос у него был красный от холода, а под мышкой — кожаная папка.

— Писарь Аптекарской гильдии Велиграда, Семён Кондратьевич Пыжов, — отрекомендовался он, слегка заикаясь на «П». — К вдове аптекаря Вересова. По делу.

— Я вдова, — сказала Алёна. — Проходите, Семён Кондратьевич. Чаю?

Писарь заморгал. Видимо, чаю ему в этом деле не предлагали ни разу.

— Б-благодарствую, некогда. — Он раскрыл папку и извлёк лист с гербовой печатью. — По уставу гильдии и по закону Его Императорского Величества вдова члена гильдии вправе продолжать дело покойного супруга сроком не более трёх месяцев. По истечении срока вдова обязана явиться в гильдию и держать испытание на право самостоятельной торговли аптекарскими товарами. Испытание назначено на понедельник после Крещения. Ежели вдова испытания не выдержит или не явится, дело переходит под опеку гильдии, а имущество — к продаже. Вот здесь распишитесь, что уведомлены.

Он протянул перо. Алёна взяла его, обмакнула в чернильницу и задумалась над листом.

— Скажите, Семён Кондратьевич, — спросила она, — а женщины это испытание когда-нибудь сдавали?

Писарь задумался так честно, что у него даже порозовели уши.

— На моей памяти — нет, сударыня. Пробовала одна, лет восемь назад, вдова Шульц. Да провалилась на латыни. А потом и на опытах. — Он помолчал и добавил, понизив голос, совсем по-человечески: — Там, сударыня, вопросы такие, что и сами члены гильдии не все ответят. Особенно ежели экзаменатор недоволен.

— А кто экзаменатор?

— Глава гильдии. Господин Штраль.

Он сказал это так, как говорят о погоде, которую нельзя изменить.

Алёна расписалась. Подпись вышла чужая, с наклоном вправо — рука сама вывела «А. Вересова» завитушками прежней хозяйки. Алёна посмотрела на неё со странным чувством. Как будто подписала договор не только с гильдией, но и с этим телом, с этим городом, с этой жизнью.

Писарь откланялся. Алёна закрыла за ним дверь и задержалась у окна.

На другой стороне улицы, под единственным фонарём, стояла чёрная лакированная карета с гербом на дверце. Лошади переминались на мокрой мостовой, выдыхая пар. Шторка в окне кареты была отодвинута, и оттуда на лавку — Алёна могла бы поклясться — кто-то смотрел. Блеснули стёкла пенсне в золотой оправе.

Писарь Пыжов, проходя мимо кареты, вдруг втянул голову в плечи и поклонился ей так низко, что чуть не уронил папку.

— Агафья, — негромко позвала Алёна, не отходя от окна. — Чья это карета?

Агафья подошла, выглянула из-за её плеча — и тут же отпрянула, словно обожглась.

— Господина Штраля, — прошептала она. — Главы гильдии. Барыня, отойдите от окна, ради Христа.

Шторка в карете медленно задёрнулась. Кучер щёлкнул кнутом, и карета, мягко покачиваясь, покатила прочь, растворяясь в темноте.

Алёна не отошла от окна, пока стук колёс не затих совсем.

«Не я один на эту лавку смотрю, — вспомнила она слова Сысоева. — Есть люди и посерьёзнее».

Три месяца. Триста империалов. Экзамен, который не сдала ни одна женщина, у экзаменатора, который, судя по всему, уже решил, чем этот экзамен закончится. И четыре серебряных рубля в жестяной коробке с облезлым драконом.

Алёна повернулась к Агафье.

— Завтра с рассветом, — сказала она, — мы открываем лавку.

— Барыня, да как же… да чем же… — Агафья обвела рукой пыльные полки. — Тут же всё старьё, порошки слежались, травы прелые…

— Значит, начнём с ревизии, — ответила Алёна. — Все полки, все ящики, все банки. Каждую.

Она взяла со стола свечу и подняла её повыше. Пламя дрогнуло, и по стене с латунными ручками заплясали тени, будто вся аптека разом проснулась и прислушалась.

— Но сначала, Агафья, мы вскипятим воду, — добавила Алёна. — Много воды. И найдём мыло. В этой лавке, кажется, никто не мыл руки со времён прошлого императора.

Где-то в глубине тёмных полок что-то звякнуло. Фосфор, сидевший на прилавке, насторожил уши и уставился в угол, где стояли самые старые, самые запылённые банки, до которых Алёна ещё не добралась.

Кот глухо заворчал.

Из угла пахло вовсе не травами. Оттуда тянуло чем-то сладковатым, едва уловимым — запахом, который любой провизор узнал бы с закрытыми глазами. В порядочной аптеке так может пахнуть только одна склянка, запертая в шкафу с ядами. А здесь этим запахом тянуло с открытой полки.

Пахло горьким миндалём.

Глава 3. Шкаф с ядами

Из «Аптекарского журнала» А. Вересовой: «Инвентаризация, день первый. Обнаружено: ртуть — много, мышьяк — много, мыло — ноль. Вывод: в этой аптеке травили не только мышей».

Свеча дрожала в руке, и Алёна поставила её на прилавок, чтобы не уронить.

Запах шёл из углового стеллажа, того самого, куда она ещё не заглядывала. Полки там были темнее остальных, банки — старше, этикетки — выцветшие до цвета чайной заварки. Фосфор сидел внизу, прижав уши, и гипнотизировал нижнюю полку, как сторож — подозрительного прохожего.

— Агафья, — сказала Алёна, не оборачиваясь, — принесите мне тряпку. Мокрую. И не подходите сюда.

— Это почему ж не подходить?

— Потому что я так прошу.

Агафья, к её чести, спорить не стала. Только вздохнула так, что колыхнулся язычок свечи, и ушла на кухню.

Алёна присела на корточки. На нижней полке, между банкой с толчёным мелом и мешочком с солодковым корнем, стояла небольшая склянка тёмно-зелёного стекла с притёртой пробкой. Пробка сидела криво, неплотно. Этикетка была надписана тем же мелким почерком Павла Ивановича: Aqua Amygdalarum amararum.

Горькоминдальная вода.

В её прошлой жизни этот препарат давно убрали из аптек. Здесь им, видимо, лечили кашель и бессонницу — по капле, по две. В нём содержалась синильная кислота, и потому место этой склянки было не на открытой полке рядом с мелом, а под замком, в отдельном шкафу, ключ от которого аптекарь носит при себе.

А пробка — пробка была сдвинута так, будто склянку открывали в спешке и закрывали чужие, неумелые руки.

Агафья вернулась с тряпкой. Алёна обмотала ладонь, вытащила склянку, плотно вдавила пробку на место и подняла её к свету. Жидкости было примерно на треть меньше, чем показывала полоска присохшего осадка на стекле.

— Агафья, — спросила она, — в лавке есть шкаф, который запирается?

— Как не быть. — Агафья указала подбородком на стену за прилавком. — Вон, железный, с крестом на дверце. Барин туда самое страшное прятал. Говорил: тут, Агафьюшка, смерть живёт, ты сюда руками не лезь.

Шкаф был железный, выкрашенный в чёрное, с белым крестом, нарисованным масляной краской. На дверце висел замок. Алёна подёргала его. Замок был открыт. Он просто висел на петле, изображая запертость, как задремавший караульный.

Внутри стояли банки с мышьяком, сулемой, стрихнином и опием. Ровно, по линейке, этикетками наружу. Между банкой с опием и банкой со стрихнином зияло пустое место, а на полке в пыли отпечатался кружок — как раз размером с донышко зелёной склянки.

— Барин замок запирал? — спросила Алёна.

— Всегда. Каждый вечер. Сам проверял, по два раза. — Агафья нахмурилась, глядя на открытый замок. — А как он слёг… Я ж в лавку и не ходила, барыня. Только в окошко покупателям говорила, что закрыто.

— А ключ где был?

— На шнурке. На шее у барина.

Алёна поставила склянку на её законное место, закрыла дверцу и защёлкнула замок. Ключа не было. Значит, теперь этот шкаф не откроет никто — ни она, ни тот, кто открывал его до неё. Пока не придётся звать слесаря.

«Кто-то был здесь после смерти Павла Ивановича, — подумала она. — Кто-то, у кого был ключ. Или кто умел обходиться без ключа. Кто-то искал что-то в конторке и вырвал листы из журнала. И кто-то открывал склянку с ядом».

Был ли это один и тот же человек? Зачем ему понадобилась горькоминдальная вода? И главное — куда делась треть склянки?

Вопросов становилось больше, чем ответов. А ответов пока не было ни одного.

— Барыня, — испуганно позвала Агафья, — вы чего так побелели-то? Опять голова?

— Голова, — согласилась Алёна. — Идёмте спать, Агафья. С рассветом начнём.

С рассветом начали.

Первым делом Алёна устроила то, что Агафья потом весь день называла «баней для склянок». Котёл кипел на кухне без перерыва. Банки, ступки, ложечки, весы, пестики, воронки — всё, что можно было вымыть, отмывалось горячей водой с золой, потому что мыла в доме действительно не нашлось ни кусочка.

— Барыня, — Агафья стояла над тазом с засученными рукавами и смотрела на Алёну с ужасом и почтением одновременно, — да зачем же склянки-то мыть? Они ж не грязные. Барин их просто тряпочкой обтирал.

— Агафья, вы бы стали есть кашу из горшка, в котором вчера варили клей?

— Тьфу на вас.

— Вот и лекарство не хочет лежать в банке, в которой вчера лежало другое лекарство. Оно от этого портится. И люди от него болеют.

Агафья задумалась над этим тезисом и, кажется, нашла его убедительным. Во всяком случае, следующую банку она скоблила с ожесточением человека, который лично мстит грязи за все годы её безнаказанности.

Потом пришёл черёд инвентаризации. Алёна села за прилавок с журналом и пером и шла по ящичкам слева направо, сверху вниз. Агафья подавала банки и мешочки, Алёна нюхала, растирала между пальцами, смотрела на свет и записывала.

Зверобой — годен. Ромашка — годна. Липовый цвет — отличный. Мята — выдохлась, на чай для Агафьи. Шалфей — годен. Корень валерианы — годен, Фосфор подтверждает: кот трижды пытался залезть в этот ящик и был трижды изгнан. Солодка — годна. Алтей — годен. Ивовая кора — целый мешок, сухая, хорошая.

— А это что? — Агафья протянула ящичек, из которого торчало что-то бурое и сморщенное.

Алёна осторожно понюхала. Потом ещё раз.

— Это, Агафья, было когда-то сушёными сливами. Лет пять назад.

— А зачем барину сливы?

— От запора, — сказала Алёна. — Видимо, запор у кого-то прошёл раньше, чем кончились сливы.

Агафья прыснула в передник и тут же испуганно перекрестилась: смеяться в доме, где неделю назад был покойник, считалось грехом.

— Ничего, — тихо сказала Алёна. — Мне кажется, Павел Иванович бы не обиделся.

Она сама не знала, откуда это взялось. Но чем дольше она листала рецептурный журнал, тем яснее видела человека, который его вёл. Аккуратного. Упрямого. Влюблённого в своё дело. Человека, который записывал на полях, что мальчику сапожника помогло, а купчихе Ереминой — нет, и честно пробовал для неё другое средство. Ошибавшегося так, как ошибались все аптекари его времени, и всё-таки честного.

Такого человека нелегко было представить должником, который пустил три тысячи рублей неизвестно на что.

К полудню на прилавке выросли три кучки.

Первая — «годное»: травы, коренья, мел, сода, уксус, спирт в большой оплетённой бутыли, несколько банок хорошего воска, свиное сало для мазей.

Вторая — «под замок»: ртуть во всех видах, мышьяк, сулема, свинцовый сахар, стрихнин. Эту кучку Алёна сложила в ящик и попросила Агафью отнести наверх, в чулан, и запереть на щеколду, пока не найдётся ключ от железного шкафа.

Третья — «вон»: пилюли от всего, порошки неизвестного состава, прогорклое масло, плесневелый корень и бывшие сливы.

— Это ж добро! — ахнула Агафья, увидев, что Алёна сгребает третью кучку в мешок. — Барин за эти пилюли по двугривенному брал!

— Барин, — сказала Алёна, — не знал того, что знаю я.

— А что вы знаете, барыня?

Алёна помолчала. Как объяснить женщине, которая не слышала слова «микроб», что в этих пилюлях лежала ртуть, от которой выпадают зубы и дрожат руки? Что купчихи, бравшие их «от всего», брали себе ещё одну болезнь?

— Я знаю, — сказала она наконец, — что от этих пилюль люди болели сильнее. Я видела такое… у себя дома. До замужества.

— У батюшки вашего? — понимающе кивнула Агафья. — Он ведь, говорят, по лекарской части был. Помер от холеры, царствие ему небесное.

«Спасибо, Агафья», — подумала Алёна. Ещё одна деталь в биографию той, чьё тело она теперь носила. Отец по лекарской части. Значит, у прежней Алёны мог быть повод знать о травах больше, чем положено барышне. Хорошая легенда. Пригодится.

— Да, — сказала она. — У батюшки.

Агафья вздохнула, но мешок у порога больше не трогала.

Под вечер Алёна позволила себе то, о чём мечтала весь день.

Она нагрела воды — много, два ведра, — притащила в заднюю комнату деревянное корыто и вымылась целиком, с ног до головы, тщательно, золой и остатками щёлока, которые нашлись у Агафьи для стирки. Кожа после этого скрипела, волосы стали как пакля, но Алёна впервые за три дня почувствовала себя человеком.

— Мыло нам нужно, — сказала она, расчёсывая мокрые волосы у печки. — Своё. Хорошее. С травами.

— Мыло у Прохорова продают, в мелочной лавке, — заметила Агафья, раскладывая по тарелкам гречневую кашу. — Чёрное, на дёгте. По три копейки кусок. А для господ привозное, французское, по полтине. Только кто ж его купит, по полтине-то?

— А если не по полтине? А по пятнадцать копеек? И не дёгтем пахнет, а лавандой?

Агафья задумалась. На её лице отразилась сложная работа — так, вероятно, выглядел Ломоносов, открывая закон сохранения вещества.

— Купчихи бы взяли, — признала она. — И поповны. И чиновницы. Да что там — я бы сама взяла. Раз в год. На Пасху.

Алёна улыбнулась и взяла с полки рецептурный журнал. На чистом листе в конце, после вырванных страниц, она старательно, чужим почерком с завитушками, вывела заголовок.

«Аптекарский журнал А. Вересовой».

Ниже, подумав, записала первую строку. Про ртуть, мышьяк и мыло.

Она дописывала вторую, когда с улицы донёсся отчаянный, срывающийся женский крик. Потом — топот по деревянным мосткам. И в дверь лавки забарабанили так, что звякнули склянки на полке.

— Аптекарь! Аптекарь, Христа ради! Откройте!

Агафья выронила ложку.

— Дуняша это, — прошептала она. — Прачка, через два дома живёт. Барыня, у неё ж сынок…

Алёна уже бежала к двери. Отодвинула засов, распахнула — и на неё в сырую ночь буквально упала молодая растрёпанная женщина с ребёнком на руках.

Мальчику было лет пять. Он был горячий, как печка, бледный до синевы вокруг губ и не плакал — только тихо, страшно поскуливал. На его рубашонке темнели пятна рвоты.

— Помогите, — выдохнула Дуняша. — Барин-то помер, я знаю, да больше идти некуда… Доктор Брюсов не открыл, сказал, ночью к простым не ходит… Петенька с обеда горит, рвёт его, живот держит… Помирает он у меня, барыня, помирает!

Алёна взяла мальчика на руки. Он оказался неожиданно лёгким, почти невесомым, и обжигал даже сквозь рубашку.

Никаких анализов. Никаких аппаратов. Никакой скорой. Только свеча, пыльная лавка, котёл с кипятком и её собственная голова.

«Ну что, провизор с четырнадцатилетним стажем, — сказала себе Алёна. — Вот теперь начинается настоящая работа».

— Агафья, — сказала она очень спокойно, — кипятите воду. Всю, что есть. Дуняша, садитесь. И рассказывайте мне всё, что ваш сын ел и пил сегодня. Всё. До последней крошки.

Глава 4. Медный таз

Из «Аптекарского журнала» А. Вересовой: «Правило первое: мать всегда говорит “горит”. Правило второе: проверь сам. Правило третье: спроси, что ребёнок ел, а потом спроси ещё раз — про то, о чём мать забыла».

Петю уложили на прилавок, застеленный чистой простынёй. Другого стола, достаточно высокого и широкого, в лавке не было, а наверх по крутой лестнице нести ребёнка Алёна не решилась.

Свечи Агафья зажгла все — и сальные, и неприкосновенные восковые. Лавка наполнилась жёлтым светом, и пыльные банки на полках заблестели, будто приготовились смотреть представление.

Алёна положила ладонь мальчику на лоб. Потом — на шею, под затылок. Потом — на живот, осторожно, кончиками пальцев. Петя дёрнулся и захныкал.

Лоб был тёплый. Влажный от слёз и пота. Но не огненный.

— Он горит, — повторила Дуняша, стискивая руки. — С обеда горит.

— Он плачет с обеда, — мягко поправила Алёна. — И его рвёт с обеда. От этого щёки красные и лоб мокрый. Но жара у него, Дуняша, почти нет. Это хорошо.

Она сама не знала, хорошо ли это. Высокая температура указывала бы хоть на инфекцию — понятную, привычную. Без неё становилось сложнее.

Губы у мальчика были сухие, потрескавшиеся. Язык — обложенный. Кожа на руке, если собрать её в складку, расправлялась медленно, нехотя. Обезвоживание, отметила Алёна. Средней степени. Пятилетнему ребёнку много не надо.

— Сколько раз его вырвало?

— Да не считала я! — Дуняша всхлипнула. — Раз пять. Или шесть. И понос был. И за живот держится, всё кричит — жжёт, мамка, жжёт.

Алёна наклонилась над рубашкой мальчика и всмотрелась в пятна. При свете свечей они выглядели почти бурыми. Но по краям — она поднесла свечу ближе — по краям влажная ткань отливала странным оттенком. Не жёлтым. Не красным.

Зеленоватым.

— Дуняша, — сказала Алёна, и голос её стал другим, собранным, как на утренней планёрке. — Что он ел сегодня?

— Да что все едят! Кашу утром. Хлеба кусок. Щи в обед, постные.

— А вы ели те же щи?

— Ели. И я, и свекровь.

— И с вами всё хорошо?

— Слава Богу.

Значит, не щи. Не каша. Не хлеб.

— Что ещё? Пряник? Яблоко? Леденец на ярмарке?

— Нет, барыня. Откуда у нас пряники…

— Пил что? Воду откуда?

— Из колодца. Мы все из колодца пьём.

Алёна выпрямилась. В голове щёлкали варианты, как бусины на старых счётах. Не отравление общей едой — взрослые здоровы. Не холера — не та картина, и рвота не похожа. Не аппендицит — живот болит везде, а не справа внизу, и мягкий. Жар слабый. Рвота зеленоватая. Жжёт.

«Жжёт, — повторила она про себя. — Химия. Это химия, а не микробы».

— Дуняша. Вспомните. Он что-нибудь брал сам? Без спросу?

Дуняша открыла рот, закрыла его, и на её лице медленно проступило что-то виноватое.

— Варенье, — прошептала она. — Я ж вчера брусничное варила. Барыне Колесниковой, на заказ, она мне бруснику дала, сахар дала… Варенье в тазу на ночь остудиться поставила, чтоб утром в банки разлить. А утром некогда было, бельё понесла… А он, озорник, верно, и залез. Губы были красные, я ещё ругала…

— В каком тазу? — спросила Алёна.

— Как в каком? В медном. В каком же ещё варенье варят. Он у нас от бабки остался, старый, но хороший.

— Чистый?

Дуняша покраснела.

— Да как сказать… Он изнутри позеленел маленько. По краям. Так он всегда зеленеет, барыня, от сырости. Я его песком тру, когда время есть.

Алёна прикрыла глаза. Картина сложилась вся сразу — так, как складывается правильный ответ на экзамене, когда ты вдруг перестаёшь гадать и просто знаешь.

Медный таз. Зелёный налёт — ярь-медянка. Кислая брусника, простоявшая в нём ночь. Кислота растворила медь, варенье впитало её. Взрослые варенья не ели — оно было на заказ. А пятилетний мальчишка залез в таз ложкой. Или пальцами. Много раз.

Отравление солями меди. Рвота — организм выбрасывает яд сам. Зеленоватый оттенок. Жжение в животе. Понос.

Это было страшно. Но это было понятно. А с понятным можно работать.

— Агафья! — крикнула Алёна в сторону кухни. — Яйца есть?

— Есть! Пять штук!

— Несите все. И кипяток в чистом кувшине. И соль. И сахар, если есть хоть щепоть.

Дальнейшее Агафья потом рассказывала соседкам целую неделю, и каждый раз рассказ становился немного длиннее и чудеснее. Но на самом деле всё было просто.

Алёна разбила яйца, отделила белки и взбила их в кружке с холодной кипячёной водой. Белок связывает медь, вспомнила она давнюю лекцию по токсикологии — и благословила про себя седого профессора, который заставлял их зубрить антидоты прошлых веков «на случай, если окажетесь на необитаемом острове».

Необитаемый остров у неё получился, прямо скажем, с подвохом. Но антидот пригодился.

— Пей, Петенька, — сказала она, приподнимая мальчику голову. — По глоточку. Это как кисель. Невкусный кисель, честно тебе скажу. Но волшебный.

— Не хочу, — прохныкал Петя.

— Знаю, что не хочешь. А ты пей и смотри на кота.

Фосфор, будто поняв, что его позвали в ассистенты, запрыгнул на прилавок, сел рядом с мальчиком и принялся умываться с таким невозмутимым видом, словно лечить детей по ночам было его постоянной работой. Петя скосил на него глаза, отвлёкся и сделал глоток. Потом второй.

Его снова вырвало. Алёна держала его над тазом — обычным, деревянным, — и гладила по спине.

— Хорошо, — повторяла она. — Это хорошо. Пусть выходит. Плохое выходит, хорошее останется.

Потом пришла очередь воды. Тёплой, кипячёной, с солью и сахаром — по чайной ложечке, каждые несколько минут. Ровно столько, чтобы желудок не успел взбунтоваться. Алёна высчитывала пропорции на глаз, по памяти: щепоть соли, ложка сахара на кружку. Не идеально. Но лучше, чем ничего.

— Барыня, — шёпотом спросила Агафья, стоя с кувшином наготове, — а соль-то зачем? Он и так весь вышел, бедняга, нешто его солить?

— Затем, Агафья, — так же шёпотом ответила Алёна, — что вместе с водой из него вышла и соль. Если поить его пустой водой, он не напьётся. А с солью вода задержится. Как в пересоленной каше — пить хочется, но вода не утекает.

Агафья переварила эту мысль, посмотрела на Алёну с новым уважением и стала подавать кружку по первому кивку, не дожидаясь просьб.

Дуняша сидела на табурете у стены и шевелила губами — молилась. Время от времени она вскакивала, подходила к прилавку, гладила сына по волосам и снова садилась.

К полуночи рвота прекратилась. К часу ночи Петя перестал скулить. В два он попросил ещё «невкусного киселя» и, не допив, уснул, обняв одной рукой Фосфора. Кот стерпел это с христианским смирением.

Алёна села на ступеньку лестницы. Ноги дрожали. Руки пахли яйцом, солью и чужими слезами. В спине поселилась тупая боль, как после двенадцатичасовой смены. Тело прежней Алёны Вересовой не привыкло к таким ночам.

— Живой, — прошептала Дуняша, глядя на спящего сына. — Живой, барыня.

— Живой, — согласилась Алёна. — Поите его так же ещё сутки. Понемногу и часто. Варенье, которое осталось, — вылейте. Всё. Не жалейте. А таз…

— Выкину, — истово сказала Дуняша. — Завтра же выкину, проклятый.

— Не надо выкидывать. — Алёна покачала головой. — Медь — хорошая вещь. Просто прежде чем варить в нём что-то кислое, его надо вычистить до блеска. Чтобы ни одного зелёного пятнышка. И ничего в нём на ночь не оставлять. Сварили — сразу в глиняную посуду.

— А ежели оставить?

— Тогда медь уйдёт в варенье. А из варенья — в того, кто его съест.

Дуняша медленно перекрестилась. Похоже, до неё только сейчас дошло, что могло случиться не с одним Петей. Что банки с этим вареньем завтра должны были стоять на столе у барыни Колесниковой. И у её детей.

— А ведь у Колесниковой трое, — прошептала она.

— Значит, сегодня вы спасли не одного ребёнка, а четверых, — сказала Алёна. — Потому что пришли сюда, а не стали ждать утра.

Дуняша вдруг сползла с табурета на колени и поймала её руку.

— Барыня… матушка… Я ж вам заплатить не могу. Ни копейки нет. Хоть бельё вам стирать буду. Всю зиму. Даром. Хоть до самой смерти!

— Встаньте, Дуняша, ради Бога. — Алёна подняла её с неожиданной для себя силой. — Не надо мне до смерти. Мне надо, чтобы вы утром рассказали соседям одну вещь.

— Какую?

— Что аптека Вересова снова открыта.

Дуняша рассказала.

Она рассказала соседям, соседкам, прачкам на реке, бабам у колодца, торговкам на рынке и, кажется, даже лошади водовоза. К обеду следующего дня вся Заречная улица знала, что молодая вдова Вересова «отмолила» Дуняшиного Петьку, что лечила она его «колдовским киселём из яиц» и что сама она, хоть и бледная, как мел, после горячки, но «глазищами смотрит так, что насквозь видит».

К вечеру слухи разрослись. Говорили, что Петенька уже не дышал. Что вдова положила на него руки — и он открыл глаза. Что в лавке ночью светилось, как в церкви на Пасху. Что рыжий аптекарский кот — на самом деле не кот.

— Не кот, а кто? — спросила Алёна, когда Агафья, раскрасневшаяся от гордости, вывалила на неё всё это за ужином.

— А это уж кто как говорит, — уклончиво ответила Агафья. — Лукерья говорит — ангел-хранитель. А Прохоров из мелочной — что бес.

Фосфор, вылизывавший под столом сметанную миску, на мгновение поднял голову, словно хотел уточнить, кто именно оклеветал его в мелочной лавке.

Алёна рассмеялась впервые за всё это время. Громко, от души, так, что Агафья сперва испуганно оглянулась на иконы, а потом засмеялась тоже.

Колокольчик над дверью звякнул.

Не тревожно, как ночью. А обычно, буднично. Как звякает колокольчик в любой аптеке мира, когда входит покупатель.