Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона

Полина Мирская

Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона

Глава 1. Ночная смена

Из «Аптекарского журнала» А. Вересовой: «Рецепт от всех болезней сразу в этой губернии таков: ртуть, молитва и терпение. Терпение, как правило, кончается раньше пациента. Записываю на будущее: начать с терпения».

Тверь. Октябрь 2026 года.

Без четверти восемь утра в круглосуточной аптеке на Тверском проспекте пахло мокрыми куртками, мятными леденцами и усталостью.

— Девушка, мне бы что-нибудь… ну, от всего.

Алёна Сергеевна Ковалёва подняла глаза от кассы. Перед окошком стоял мужчина лет пятидесяти в шапке, надвинутой до бровей, и смотрел на неё с надеждой, с какой обычно смотрят на чудотворные иконы.

— От всего — это от чего именно? — спросила она.

— Ну… голова болит. Спина. Жена пилит. Начальник — тоже.

— От жены и начальника у нас ничего нет, — честно сказала Алёна. — От головы и спины могу предложить. А с остальным, боюсь, только время помогает. Или отпуск.

Мужчина хмыкнул, впервые за разговор, и полез за кошельком. Алёна пробила ибупрофен, мазь и, подумав, бесплатно положила в пакет пару мятных леденцов. Пусть хоть что-то в его утре будет сладким.

Дверь хлопнула, впустив порцию октябрьской сырости. В подсобке зашипел чайник: это пришла сменщица, Танечка, вечно опаздывающая на десять минут и вечно извиняющаяся так искренне, что сердиться на неё было невозможно.

— Алёна Сергеевна, простите, автобус…

— Знаю, знаю. Автобус, светофор и заговор мировой закулисы. Касса сдана, рецепты подшиты, у Петровой из третьего подъезда завтра заканчивается инсулин — напомни ей, она забывает.

— Вы как ходячий журнал учёта, — восхитилась Танечка.

— Я провизор с четырнадцатилетним стажем, — поправила Алёна, стягивая белый халат. — Это хуже.

Она вышла на крыльцо и на секунду зажмурилась. Тверь утром в конце октября выглядела как старая акварель, которую кто-то забыл под дождём: серое небо, жёлтые листья, прилипшие к асфальту, и Волга где-то за домами, невидимая, но ощутимая по запаху речной воды.

Тридцать шесть лет. Две смены подряд. Четырнадцать лет в чужих аптеках, где хозяева меняли вывески, но не меняли привычки: экономить на кондиционере, на зарплатах и на здравом смысле.

И одна мечта, такая простая, что Алёна стеснялась говорить о ней вслух. Своя аптека. Не очередная точка, где коробки достают с полки и пробивают на кассе, а настоящая — производственная, где лекарства делают руками. Мази, микстуры, сборы по рецепту. Такие аптеки почти исчезли, в Твери осталась одна, при областной больнице, и Алёна проходила в ней практику на четвёртом курсе. С тех пор она помнила, как там пахло: камфорой, травами и правильно сделанной работой. Своя такая аптека, без директора, который считает, что валерьянка лечит всё, включая плохую выручку.

На мечту было отложено почти достаточно. Позавчера она даже ходила смотреть помещение на Советской — бывшую часовую мастерскую с высокими окнами. Риелтор называл его «перспективным», что в переводе с риелторского означало «там течёт крыша».

«Ничего, — думала Алёна, ступая на переход. — Крышу можно починить. Главное, чтобы…»

Свет фар она увидела сбоку, уже слишком близко. Машину развернуло на мокрых листьях, как сани на льду. Визг тормозов оказался неожиданно тонким, почти детским.

Последней мыслью Алёны Сергеевны Ковалёвой было совершенно неуместное: «Я же не сдала отчёт по наркотическим…»

А потом не стало ничего.

Велиград. Октябрь 1842 года.

Пахло воском.

Не ароматической свечой из супермаркета, а настоящим, тяжёлым, медовым воском. К нему примешивался запах сухих трав — лаванды, мяты и чего-то горьковатого, похожего на полынь. И ещё чем-то, что Алёна узнала бы с закрытыми глазами даже во сне: камфорой.

«Больница, — решила она. — Странная больница».

Голова раскалывалась. Не болела, а именно раскалывалась, как перезревший арбуз, по которому прошлись поварёшкой. Алёна открыла глаза и увидела потолок.

Потолок был деревянный. С тёмными балками. И с паутиной в углу, которую никакая санэпидемстанция не простила бы ни одной больнице.

— Батюшки! Очнулась! Барыня очнулась!

Над ней склонилось круглое морщинистое лицо в белом чепце. Лицо принадлежало женщине лет шестидесяти — плотной, румяной, с маленькими цепкими глазами, которые сейчас были мокрыми от слёз.

— Пресвятая Богородица, я уж думала, и вас следом за барином понесём! Третьи сутки в горячке! Бредили, барыня, такое говорили — страх! Про какие-то отчёты, про нарко… нарки… слова-то какие, не выговоришь! Я уж батюшку звать хотела!

— Воды, — хрипло попросила Алёна, потому что это было единственное, в чём она сейчас была уверена.

Женщина метнулась куда-то в сторону и вернулась с глиняной кружкой. Алёна сделала глоток — и чуть не выплюнула. Вода отдавала тиной, железом и, кажется, лягушками.

— Это откуда? — спросила она.

— Из бочки, барыня, откуда ж ещё. Вчерашняя, свежая.

Алёна посмотрела в кружку. На дне медленно оседало что-то бурое.

— Её надо кипятить.

— Кипятить? — Женщина уставилась на неё так, будто Алёна предложила выкупать воду в шампанском. — Воду-то? Так ведь не самовар. Кто ж воду попусту кипятит?

— Я, — твёрдо сказала Алёна. — С сегодняшнего дня — я.

Она попыталась сесть, и мир качнулся. Из-под одеяла показались руки, и Алёна застыла.

Руки были не её.

Тонкие, бледные, с узкими запястьями и длинными пальцами. Без мозоли от ручки на среднем пальце. Без маленького шрама от разбитой колбы, полученного ещё на третьем курсе. Без кольца, которое она носила десять лет, — простого серебряного, мамин подарок.

— Зеркало, — сказала Алёна очень спокойно. Так спокойно говорят, когда на складе обнаруживают недостачу на миллион.

— Барыня, да зачем вам зеркало-то сейчас, после горячки… вы ж бледная, как…

— Зеркало. Пожалуйста.

Женщина вздохнула, сходила к комоду и принесла небольшое зеркальце в медной оправе.

Из мутного стекла на Алёну смотрела девушка лет двадцати трёх. Светлые, почти пепельные волосы, спутанные после болезни. Серые глаза — огромные на осунувшемся лице. Острый подбородок. Губы, искусанные до корочек.

Красивая, отметила Алёна с профессиональной отстранённостью. Истощённая, обезвоженная, с признаками недавней лихорадки. И совершенно незнакомая.

«Так, — сказала она себе. — Без паники. Паника увеличивает потребление кислорода, а кислорода тут, судя по закрытым окнам, и так мало».

— Как вас зовут? — спросила она женщину.

Та всплеснула руками.

— Ой, беда-то! Память отшибло! Агафья я, барыня! Агафья! Я ж вас с первого дня, как вы сюда невестой вошли, обихаживаю! Неужто и меня не помните?

— Голова, — Алёна поморщилась, и ей даже не пришлось притворяться. — После горячки всё как в тумане. Агафья, расскажите мне… всё. С самого начала. Как будто я ничего не знаю.

Это было самой честной просьбой в её жизни.

Агафья присела на краешек кровати, расправила передник и, судя по тому, как заблестели её глаза, приготовилась к лучшему разговору за последнюю неделю.

Через полчаса Алёна знала следующее.

Зовут её Алёна Дмитриевна Вересова. Ей двадцать три года. Полтора года назад её, бесприданницу, сироту из обедневшей семьи, выдали замуж за Павла Ивановича Вересова, аптекаря. Человека тихого, учёного, на пятнадцать лет старше.

Неделю назад Павел Иванович скончался. «От желудочной хвори, — сказала Агафья, понизив голос. — Мучился, сердешный, три дня. Доктор Брюсов ему кровь пускал, ртутные пилюли давал — ничего не помогло».

Алёна мысленно отметила и кровопускание, и ртутные пилюли, и отложила эти факты в дальний ящик. Профессиональная привычка: всё, что выглядит странно, записывать.

Год на дворе стоял тысяча восемьсот сорок второй. Агафья сказала это так буднично, будто речь шла о погоде, а у Алёны на мгновение потемнело в глазах.

Три дня назад Павла Ивановича похоронили. На кладбище молодая вдова упала в обморок, ударилась виском о чужую ограду и слегла в горячке. Маги-лекари к ней не поехали.

— Какие маги? — переспросила Алёна.

— Как какие? — удивилась Агафья. — Целители. Из благородных. Ладонь приложат — и хворь как рукой. Только они к купцам да к дворянам ездят, им за визит пять рублей серебром подавай. А у нас откуда пять рублей?

«Маги, — подумала Алёна. — Целители. Ладонь приложат». Она очень осторожно, словно проверяя больной зуб, коснулась этой мысли. Мысль была безумной. Но не более безумной, чем чужие руки на одеяле.

— А ещё кто бывает… из благородных? — спросила она как можно небрежнее.

— Да кого только нет, — Агафья махнула рукой. — Огневики, водяные, вон в Губернском правлении один землю чует, где колодец рыть. А уж самые знатные — те змеевых кровей. Огненные змеи. Это господа их по-заграничному драконами величают, а по-нашему — змей, он змей и есть. Как в бабкиных сказках, что по ночам искрами над крышами летает. Вот, к примеру, генерал Северский, что с границы воротился. Говорят, раньше над Велиградом летал так, что крыши дрожали. А теперь не оборачивается. Сглазили, что ли. Или рана какая. Ходит по городу мрачный, как туча, сам себе на уме.

Она перекрестилась, будто генерал мог услышать.

— Змеевых, — повторила Алёна. — Драконы, значит.

— Ну да. А что вы так смотрите, барыня? Опять голова?

— Опять голова, — согласилась Алёна. Голова и правда кружилась.

Что-то тёплое и тяжёлое вдруг прыгнуло ей на колени. Алёна вздрогнула. На одеяле сидел огромный рыжий кот с белым пятном на груди и смотрел на неё жёлтыми глазами — пристально, оценивающе, как ревизор на кассу.

— Фосфор, брысь! — замахнулась Агафья. — Барин его с котёнка держал. В лавке мышей ловит, а сам всё в травах валяется. Ишь, принюхивается…

Кот обнюхал руку Алёны, подумал и громко чихнул.

— Вот и я о том же, — сказала ему Алёна. — Мне тоже кажется, что здесь что-то не так.

Кот, похоже, согласился. Он свернулся клубком у неё на коленях и замурлыкал так громко, будто внутри у него работал маленький самовар.

Лавка находилась внизу. Агафья возражала, причитала и грозилась позвать соседку, но Алёна, держась за перила, всё же спустилась по крутой скрипучей лестнице.

И остановилась на последней ступеньке.

Это была аптека. Настоящая.

Длинный прилавок тёмного дерева, отполированный локтями покупателей. За ним — стена от пола до потолка, сплошь в ящичках с латунными ручками и надписями на латыни. На полках стояли пузатые штангласы из толстого стекла, фаянсовые банки с синими узорами, медные весы с гирьками. В углу темнела огромная ступка, похожая на корабельную пушку.

Свет пробивался сквозь пыльные окна и ложился на всё это полосами, как в старой церкви.

Алёна медленно провела ладонью по прилавку. Пыль. Толстая, серая, недельная пыль.

«Своя аптека, — подумала она, и ей вдруг стало одновременно смешно и страшно. — Ты хотела свою аптеку. Производственную, где лекарства делают руками. Пожалуйста. Распишитесь в получении».

Она подошла к ближайшей полке и прочитала надпись на банке. Hydrargyrum chloratum. Каломель. Хлорид ртути. Рядом — Arsenicum album. Мышьяк. На следующей — пилюли «от всех болезней», судя по рукописной этикетке, состава неизвестного, срок годности неизвестен, совесть производителя под вопросом.

— Павел Иванович, — тихо сказала Алёна пустой лавке. — Чем же вы людей лечили?

Лавка не ответила. Только в дальнем ящике кто-то зашуршал — мышь или Фосфор, который уже успел спуститься следом и теперь деловито обнюхивал мешок с ромашкой.

Алёна выдвинула один из ящиков. Сушёный зверобой — пересушенный, но годный. Второй — липовый цвет, отличный. Третий — что-то бурое, подозрительно похожее на прошлогодних тараканов.

Она закрыла третий ящик очень аккуратно.

— Барыня! — Агафья появилась в дверях, запыхавшаяся, с шалью в руках. — Да что ж вы босиком-то, по холодному полу! Накиньте хоть!

Алёна послушно закуталась в шаль. От шали пахло нафталином и дымом, и это было, как ни странно, уютно.

— Агафья, — сказала она. — Сколько дней лавка закрыта?

— Да с той поры, как барин слёг. Десятый день, почитай.

— А люди приходили?

— Приходили, — неохотно призналась Агафья. — Кто за порошком, кто за мазью. Я говорила: закрыто, хозяин помер, приходите, как вдова в себя придёт. А некоторые… — она замялась.

— Что — некоторые?

— Некоторые не за лекарствами приходили, барыня.

Алёна обернулась. В голосе Агафьи прозвучало что-то такое, отчего каменный пол под босыми ступнями вдруг показался ещё холоднее.

— А за чем?

Ответить Агафья не успела.

В дверь лавки постучали. Не так, как стучат покупатели, — робко, с извинением. А тяжело, размеренно, по-хозяйски. Три удара, пауза. Ещё три.

Фосфор выгнул спину и зашипел на дверь, распушив хвост.

Агафья побледнела и почему-то шагнула вперёд, загораживая хозяйку.

— Не открывайте, барыня, — прошептала она. — Это он. Каждый день ходит.

— Кто?

— Купец Сысоев. Тот, кому барин деньги должен.

Стук повторился. А затем из-за двери раздался голос — густой, сытый, как наваристые щи:

— Алёна Дмитриевна! Я знаю, что вы дома. Мне соседи сказали, что вы в себя пришли. Откройте, сделайте милость. Не хотелось бы через полицию.

Алёна посмотрела на Агафью. На Фосфора. На пыльные ящички с латынью, на банку с каломелью, на свою новую тонкую руку на шали.

«Четырнадцать лет, — подумала она, — я разговаривала с проверяющими, с поставщиками, с главврачами и с покупателями, которые требовали антибиотики без рецепта. Неужели я испугаюсь купца?»

— Откройте, Агафья, — сказала она и выпрямилась, насколько позволяла кружащаяся голова.

Агафья, бормоча молитву, отодвинула засов.

На пороге стоял высокий грузный мужчина в бобровой шапке и добротной шубе. Лицо у него было широкое, гладко выбритое, с маленькими глазками, которые сразу же обежали лавку — полки, весы, ступку, — будто пересчитывая. Только после этого они остановились на Алёне.

— Примите мои соболезнования, Алёна Дмитриевна, — сказал Сысоев и снял шапку. Под шапкой оказалась блестящая лысина. — Хороший человек был Павел Иванович. Учёный. Жаль, считать не умел.

Он вынул из-за пазухи сложенную бумагу с сургучной печатью и развернул её с видимым удовольствием.

— Расписка вашего покойного супруга, — объявил он. — Триста империалов золотом. Срок вышел на Покров. И я, сударыня, пришёл за своими деньгами.

Триста империалов. Алёна ещё не знала здешних цен. Но по тому, как ахнула и осела на табурет Агафья, поняла: это не много.

Это — всё.

Глава 2. Триста империалов

Из «Аптекарского журнала» А. Вересовой: «Здешний курс: один империал — десять рублей, один рубль — сто медяков, одна вдова — ноль прав. Последний пункт подлежит пересмотру».

— Можно взглянуть? — спросила Алёна и протянула руку к расписке.

Сысоев помедлил, но бумагу отдал. Не из вежливости, поняла Алёна, а из уверенности: что может прочитать там вдова, которая три дня пролежала в горячке и три дня назад, по слухам, упала в обморок на кладбище?

Почерк был мелкий, аккуратный, с завитками на заглавных буквах. Аптекарский почерк, отметила Алёна. Человек, который пишет рецепты, не позволяет себе небрежности. «Я, Павел Иванович Вересов, взял у купца второй гильдии Евграфа Сысоева триста империалов золотом на закупку материалов и обязуюсь вернуть оные до Покрова». Подпись. Дата — апрель сего года. Печать.

— На закупку материалов, — вслух повторила Алёна. — Каких материалов?

— Почём мне знать? — Сысоев пожал плечами под шубой. — Аптекарских. Склянок там, трав, порошков. Покойник не докладывал.

Алёна оглядела лавку. Пыльные банки. Полупустые ящички. Пересушенный зверобой и неизвестные бурые объекты в третьем ящике слева. Если Павел Иванович весной потратил три тысячи рублей на материалы, то эти материалы явно ушли не сюда.

Ещё одна странность — к ртутным пилюлям и кровопусканию.

— Хорошо, — сказала она и вернула расписку. — Долг признаю. Денег сейчас нет.

— Это я понимаю, сударыня, — с готовностью кивнул Сысоев, и в голосе его прозвучало сочувствие, какое звучит у кота, наблюдающего за мышью. — Потому и предлагаю по-доброму. Лавка ваша, со всем товаром, весами и прочим, идёт мне в счёт долга. А я вам ещё сверху полсотни рублей накину. На первое время. Поедете к родне, в деревню, отдохнёте.

— У меня нет родни, — сказала Алёна. Это она знала из рассказов Агафьи.

— Ну, в монастырь можно, — не смутился купец. — Многие вдовы так делают. Тихо, богоугодно.

Агафья за спиной Алёны издала звук, похожий на свист закипающего чайника.

Алёна посмотрела на купца внимательно, как смотрела в прошлой жизни на поставщика, который приносил накладную с «небольшой ошибкой» в свою пользу. Лавка в центре города, с товаром, с оборудованием, в счёт трёх тысяч рублей и ещё полсотни сверху «по доброте». Либо купец Сысоев был святым, либо лавка стоила намного больше, чем он говорит.

На святого Сысоев не походил.

— А если я не соглашусь? — спросила она.

— Тогда через суд, сударыня. Опись, торги, пристав. Срам один. — Он развёл руками. — Мне-то что, я своё получу. А вам потом по съёмным углам мыкаться.

— Барыня, — вдруг подала голос Агафья. — А ведь закон-то есть.

Оба повернулись к ней. Агафья покраснела до корней волос, но не отступила.

— Есть закон, — повторила она упрямее. — Царский. Я сама слыхала, когда у Лукерьи, просвирни, муж-булочник помер. Ежели муж дело держал, а сам помер, вдова может три месяца то дело вести. Пока гильдия не решит, годится она али нет. И никто три месяца лавку тронуть не смеет. Даже за долги.

Сысоев поморщился, как от кислого.

— Это ежели гильдия позволит.

— А вот мы и узнаем, позволит ли, — сказала Алёна, чувствуя, как внутри поднимается что-то давно забытое. Азарт. Тот самый, с которым она когда-то, ещё молодой специалисткой, вытаскивала аптеку из провальной проверки. — Евграф… как вас по батюшке?

— Евграф Лукич.

— Евграф Лукич. Через три месяца вы получите свои триста империалов. Или лавку, если я не справлюсь. Но не раньше.

Купец долго смотрел на неё своими маленькими глазками. Потом вдруг усмехнулся — коротко, почти уважительно.

— А покойник говорил, что вы, сударыня, тихая. Мышь, говорил, не жена.

— После горячки многое меняется, — сказала Алёна.

— Видать, так. — Сысоев надел шапку. — Три месяца, сударыня. До того дня, как гильдия скажет о вас своё слово. А только знайте: не я один на эту лавку смотрю. Есть люди и посерьёзнее меня. Им ждать не с руки.

Он кивнул и вышел. Дверь хлопнула, колокольчик над ней жалобно звякнул.

Агафья медленно опустилась на табурет и прижала руки к груди.

— Ох, барыня. Ох, что ж это я, дура старая, полезла…

— Агафья, — сказала Алёна, — вы только что спасли нам три месяца. Хотите, я вас поцелую?

— Тьфу на вас! — Агафья замахала руками, но было видно, что ей приятно. — Скажете тоже. Поцелую! Барыня кухарку целовать собралась. Точно горячка ещё не прошла.

Вторым номером программы — так это мысленно назвала Алёна — стала ревизия денег.

Агафья принесла из кухни жестяную коробку из-под чая, с облезлым китайским драконом на крышке, и торжественно открыла её на столе в задней комнате.

Внутри лежало: четыре серебряных рубля, горсть медяков, пуговица, засушенный цветок и записка с рецептом пирога.

— Это всё? — спросила Алёна.

— Всё, барыня. Барин деньги в конторке держал, а конторку, как слёг, запер. Ключ при нём был. А как помер… — Агафья понизила голос. — Ключ-то, видать, с ним и похоронили. В кармане сюртука.

Алёна прикрыла глаза. «Отлично. Наличность — четыре рубля. Долг — три тысячи. Сейф закопан на кладбище вместе с владельцем. Добро пожаловать в малый бизнес».

— Агафья, покажите конторку.

Конторка стояла в углу задней комнаты — тяжёлая, дубовая, с откидной крышкой и медным замком. Алёна подёргала крышку. Заперто. Постучала по боковой стенке. Глухо.

— Топор есть? — спросила она.

Агафья перекрестилась.

— Барыня! Это ж барская вещь! Её ж дед ещё покойника из Риги вёз!

— Агафья. Если мы не узнаем, что внутри, через три месяца эту рижскую вещь заберёт купец Сысоев. Вместе с нами, если не повезёт.

Аргумент подействовал. Однако топора не понадобилось. Пока они спорили, Фосфор, которому, видимо, наскучили человеческие разговоры, запрыгнул на конторку, потоптался и улёгся на крышку, свесив пушистый хвост. Хвост задел латунную розетку сбоку. Розетка щёлкнула и повернулась.

Крышка конторки приоткрылась на палец.

Алёна и Агафья молча посмотрели на кота. Кот посмотрел на них с выражением глубокого превосходства и зевнул.

— Потайной замок, — прошептала Агафья. — Ах ты ж, ирод рыжий… Восемь лет у барина живёт, а молчал!

— Фосфор, — серьёзно сказала Алёна, — назначаю вас главным по сейфам. Жалованье — сметана.

Пока Агафья гремела на кухне, ставя на огонь самый большой котёл — «воду кипятить, прости Господи», — Алёна села за стол с огрызком карандаша и обороткой старого счёта.

Привычка считать была сильнее горячки. Триста империалов — три тысячи рублей. До испытания меньше трёх месяцев, около восьмидесяти дней. Значит, под сорок рублей чистой прибыли в день. Каждый день, без выходных и праздников.

Она спросила у Агафьи через стенку, почём в лавке шёл порошок от головы.

— Пятачок, барыня! — донеслось с кухни. — А мазь от ожогов — гривенник. А пилюли барские, от всего, — двугривенный. Их купчихи брали.

Алёна посмотрела на свои цифры. Чтобы заработать сорок рублей на пятачковых порошках, нужно было продать их восемьсот штук в день. Весь Велиград должен был ежедневно мучиться головной болью и ходить за лекарством исключительно к ней.

Она зачеркнула расчёт и написала сверху крупно: «Порошками не спастись».

Потом ниже, подумав: «Нужен товар, который нужен всем. Каждый день. И которого ни у кого нет».

Перо зависло над бумагой. Мыло? Здесь моются, судя по запаху, раз в неделю в бане. Зубной порошок? Мазь от обморожений к зиме? Что-то, что женщины будут покупать для себя, а не для больного мужа?

— Агафья, — позвала она. — А чем местные барыни белятся?

— Белилами, известно. Свинцовыми. В мелочной лавке продают, у Прохорова, — откликнулась Агафья. — А что?

Свинцовые белила. Алёна медленно положила карандаш. Где-то в далёкой прошлой жизни, на лекции по токсикологии, преподаватель показывал портреты придворных красавиц прошлых веков и объяснял, почему так много из них умирали молодыми.

— Ничего, — сказала она. — Пока ничего.

Но записала и это.

В конторке денег не оказалось.

Там лежали счета — аккуратные столбики цифр, подписанные тем же мелким почерком. Счета за свечи, за дрова, за уксус. Расписка Сысоева — копия. Два письма от поставщиков с вежливыми напоминаниями о долгах. И толстая книга в кожаном переплёте, на обложке которой было вытиснено: «Рецептурный журнал аптеки П. И. Вересова».

Алёна открыла журнал наугад. Рецепты. Сотни рецептов, записанных столбиками, с латинскими названиями, дозами и пометками на полях. «Купчихе Ереминой — от головной боли, третий раз». «Мальчику Кузьмы-сапожника — от кашля, помогло». «Его превосходительству…» Дальше имя было вымарано.

Почти на каждой странице встречалась ртуть. В пилюлях, в мазях, в порошках. Как будто Павел Иванович, человек явно аккуратный и неглупый, был уверен, что ртуть лечит всё на свете.

Впрочем, подумала Алёна, в его времени так считали очень многие врачи. Лучшие из них.

Последние страницы журнала были пустыми. Нет, не пустыми — вырванными. Аккуратно, по корешку, острым лезвием. Три или четыре листа.

Алёна провела пальцем по обрывкам бумаги у переплёта.

— Агафья. Кто, кроме мужа, брал этот журнал?

— Никто, барыня. Барин его как зеницу ока берёг. Даже вас к конторке не подпускал. — Она смущённо кашлянула. — Вы уж простите. Строгий он был насчёт бумаг.

Третья странность за один день. Алёна поймала себя на том, что начала их считать — как считала когда-то недостачи на складе.

Под вечер, когда за окнами уже сгустились сизые сумерки и Агафья зажгла сальную свечу — восковые, как выяснилось, берегли для покупателей и для праздников, — в дверь лавки снова постучали.

На этот раз стук был сухим, канцелярским, будто стучали не кулаком, а свёрнутой в трубку бумагой.

— Неужто опять Сысоев? — испугалась Агафья.