Слушай сердце. Перекрёстки судеб

Он не двигался, пряча руки в карманах куртки. Его насмешливые глаза прожигали меня.

Я не хотела это признавать. Я не верила в это. Я боялась своей же реакции на его присутствие. Я хотела бежать, но не могла и пошевелиться. Это было похоже на гипноз.

Саша, наконец, отвёл от меня взгляд и отвернулся от резкого дуновения ветра, а потом и вовсе исчез в дверях подъезда.

– Василькин, подожди! Прошу! – я поняла, что это был мой шанс, который я упустила. – Открой!

Зная свой упрямый характер, я стала барабанить в двери. Чего я хотела добиться? Не знаю. Я просто чувствовала, что должна попытаться, сделать хоть что-то. Иначе я себя не прощу.

Естественно, никто мне не открыл. Лишь одинокая старушка, проходя мимо, осуждающе скосила глаза.

И я поняла… Я влюбилась. Так банально и глупо. И главное в кого? В двоечника-разгильдяя, которому до меня совсем нет дела! С первого дня. С первого выстрела, ранившего в самое сердце.

– Открой мне, дурак! Чёрт, открой же! – кричала я, пиная проклятую дверь. Я ничего не могла сделать, но продолжала надеяться на чудо. И ждать.

– Алёна?

Я вздрогнула, услышав своё имя. За моей спиной стоял Венька и удивлённо разглядывал меня.

– Что ты здесь делаешь?

Я отпрянула от входа в подъезд и опустила голову.

– Я искала тебя, – соврала я, краснея.

– Правда? Я так рад это слышать! Только ты чуть-чуть ошиблась – я живу в соседнем подъезде, – Карасьев неожиданно легко поверил в мою наглую ложь и широко улыбнулся. Я кивнула ему в ответ, почувствовав глубокое чувство вины, ударившее меня под дых. – О, ты куда-то идёшь? Давай я тебя провожу?!

Отказаться было неудобно, поэтому Веня сопровождал меня до самой секции.

– Если нужно подождать, ты только скажи! – крикнул он на прощание.

Весь оставшийся день проплыл как в тумане. Я не могла думать ни о чём, кроме позора перед Сашей и своего вранья Веньке. На вязании петли получались кривыми и неровными. На вокале я не попала ни в одну ноту. А дома проигнорировала просьбу сестры помочь ей с уроками. К своим же урокам я даже не притронулась.

Уже поздно вечером, когда было совсем-совсем темно, в комнату вошла мама. Шторы окон были плотно задвинуты. Ночник слабо освещал её обеспокоенное лицо.

Чтобы избежать ненужных расспросов, я крепко зажмурилась, притворяясь спящей.

– Алёночка, я знаю, что ты не спишь. Если тебе тяжело в новой школе – я сделаю всё возможное, чтобы это исправить. – «Машка нажаловалась» – подумала я. – Знай, мы с папой всегда рядом. Ты можешь подойти к нам в любое время, мы всегда поможем и подскажем, как поступить. Я знаю, что тебе сейчас трудно. И знаю, что ты никогда не попросишь помощи. Я и сама через это прошла. И знаешь, иногда единственно верным вариантом бывает – обратиться к своим родным. Поверь мне, дочка.

Она ласково погладила меня по голове и вышла. А я беззвучно заплакала. Слёзы катились по щекам, падали на подушку, закатывались за шиворот.

Я запуталась. Я не знала, что делать и к кому идти. Я не знала, чьи советы слушать. Бессмысленный максимализм и гордость мешали мне просить помощи. Я должна справиться сама.

Отчего же слёзы такие горькие? Или я такая жалкая?

Глава 9

Сашка издалека видел, как новенькая куда-то шла. И опять струсил подойти к ней – извиниться. Он ненавидел себя за это. Трус и слабак. Ничтожество. Отец всегда был прав.

Василькин молча ощущал свою боль. Он переживал за друга. Когда любовь приносила положительные эмоции? Когда любовь не разбивала сердце? Он ведь и сам испытывал что-то схожее. Тогда, три года назад…

Он был совсем ребёнком, ещё не прогуливал занятия и не получал двоек. Она была красивой. Гораздо красивее других девочек. Её звали Ангелиной. Высокая, стройная, с копной светлых волос и невероятными голубыми глазами, она была похожа на ангела. Яркая и запоминающаяся, талантливая и весёлая, бесстрашная и милая. Она была его первой и самой сильной симпатией. Он не знал тогда ещё слова «любовь», но чувствовал себя очень странно. Иногда ему в голову пробиралась мысль, что он болен. Ангелина казалась ему идеальной – не такой, как другие девчонки. Она гуляла с ним и ходила в кино. Он дарил ей самодельные игрушки и браслеты, букетики, конфеты. Он настолько привязался к светловолосой девчушке! Одной из немногих он поведал свои секреты и главные страхи. А она была рядом, поддерживала, как могла. Смеялась с его несмешных шуток. Разве ж это не было счастьем? Всё было, как во сне. Но однажды она пропустила школу. Затем перестала брать телефон. А потом до Саши дошла страшная весть: Ангелина уехала из города. По трассе на новой красной машине родители увезли её в светлую жизнь. Где не было Шуры. Девочка отправила ему последнее сообщение, где написала, что чувства в столь раннем возрасте – бред, а все его подарки – пустые безделушки. Это было самым настоящим предательством. Она всадила ему нож в спину и забыла, а он мучился. Две недели его глаза не просыхали от слёз, пока он не взял себя в руки. Он твёрдо пообещал себе, что больше никогда не влюбится. Он не сможет пережить этот кошмар заново. Со временем всё забылось, чувства прошли, а обещание осталось.

Он поклялся, что не простит новенькой, если та попытается обидеть нежного Карасьева. Он ведь такой искренний и несамостоятельный!

Парень видел, как Венька смотрит на новенькую. Нельзя было не заметить его светящихся глаз, которые впервые так сияли. В них читалось восхищение и надежда. Он смотрел на девушку так, как несколько лет назад Сашка смотрел на Ангелину – с глупой наивностью и растерянностью. И сейчас Василькин словно переживал те события снова, с позиции наблюдателя, уже зная цену этих взглядов.

А Алёнка смеялась рядом с Карасьевым. И выглядела вполне счастливой. Всегда лезла его защищать, невзирая на собственную гордость. Хамила Сашке и ставила его на место, когда тот позволял себе резко высказаться о друге. А забавной девчонкой была эта новенькая. Может быть у них и будет та «любовь»? Та, о которой пишут книги и снимают фильмы? Не такая, как с Ангелиной… Лишь бы Венька потом не сломался…

Сегодня он поедет в больницу к сестре, которая попала в автомобильную аварию. Шура ненавидел дорогу. Слишком много жизней она унесла. Жизней людей, необходимо важных Василькину.

Все эти мысли потоком проносились в его голове, пока Сашка, наконец, не увидел, что на него смотрит новенькая. Василькин побледнел. В её глазах мелькнул интерес. А, возможно, просто удивление. Он слишком долго смотрел на неё, сам не осознавая этого… А если она подумает, что нравится ему? Нет-нет-нет, этого нельзя было допустить! Он знал, что любой неосторожный намёк на ничтожную симпатию к новенькой, пусть даже и не настоящую, мог разрушить годами строившуюся дружбу с Венькой. И показался бы крайне подлым предательством. Он поспешил скрыться в подъезде от своего позора.

Взлетев по лестнице, он остановился у дверей своей квартиры. В нерешительности потянулся к ручке, но резко одёрнул ладонь. Нет, не может.

Тяжело вздохнув, он сел на пол лестничной площадки и, ссутулившись, опустил голову. Слишком много случилось у одного пятнадцатилетнего мальчишки за такой короткий срок. Ссоры, состояние сестры, родители… Что-то внутри него надломилось. Он устал. Он завидовал сверстникам, которые могли спрашивать совета у матери или ужинать за одним столом с отцом. Он завидовал тем, кто мог любить и не думать о запретах.

Он сидел, словно раздавленный этими мыслями. Ему было страшно, одиноко, больно и невыносимо тяжело. И тогда он понимал, что должен выдержать. Даже если ждать поддержки не от кого, даже если никто в него не верит. Ради Снежки, ради друга, ради себя. А что ещё ему остаётся?

И он не открывал дверь. Не мог. Не хотел. Не сейчас.

Тишина в подъезде давила на него, усиливая чувство собственной никчёмности и нерешительности. Он просто ждал, когда достигнет предела. Когда ему станет всё равно?

Он нервно стал постукивать пальцами по коленке. Совсем как отец.

Дверь раскрылась с громким стуком. Из-за неё выбежала бледная мама с натянутой улыбкой пухлых губ. Следом вышел папа, барабаня пальцами по бедру. Родители были взволнованны.

– Саша! – мама, наконец, заметила его. – Нам позвонили из больницы и срочно попросили приехать!

Шура поднял голову, вытирая слёзы, лившиеся из глаз.

– Садись в машину. И не делай вид бедного несчастного мальчика, – холодно приказал отец. Василькины отправились на улицу.

В автомобиле было душно. Парень оттянул воротник и уставился в окно. За всё время он не проронил ни слова. Он смотрел на сменяющиеся пейзажи, но видел лишь мелькающую зелень. Трудно было сосредоточиться и выхватить цельный образ из гущи зелёных красок. Его мысли летали где-то далеко, Шура и сам не мог за ними угнаться. Да и не пытался. Поэтому просто смотрел невидящими глазами перед собой. Он боялся. Впервые в жизни он настолько боялся: потерять единственного человека, бывшего рядом с ним всегда – сестру; разрушить дружбу с Веней, всегда готовым выслушать и помочь; заговорить с новенькой ради друга без психов и оскорблений – ведь это часть его имиджа, так же? Гораздо легче прослыть холодным и безразличным человеком без души, чем выставлять ранимое сердце напоказ. Он однажды уже пробовал. И как итог – его разбили. А парень не смог бы выдержать повторения. Гораздо легче быть трудным подростом и портить репутацию отца, чем показаться слабым и беспомощным. Сашка ненавидел себя за эти качества и всячески пытался скрыть их за маской равнодушия и бунтарства. Открылся он лишь Снежане и лучшему другу. Другим не было суждено увидеть его настоящим. Для остальных он – эгоист и псих.

– Ты долго будешь сидеть? – прозвучал грозный голос отца прямо над ухом. Мысли рассеялись, и парень вернулся в реальность, щурясь от яркого света.

За несколько дней городская больница стала ему почти родной. Даже строгая женщина-медсестра прониклась сочувствием к бедному мальчишке.

Палата была наполнена людьми. Все бегали, кружили, что-то делали. Врачи измеряли пульс, медсёстры носились рядом. Стоял невыносимый шум. Широкоплечий мужчина с рыжей бородкой и в медицинском халате беспокойно объяснял, почему родителей вызвали именно сегодня.

– Понимаете, состояние Снежаны было стабильно на протяжении нескольких дней, а этим утром резко ухудшилось. Пациентка находится на грани жизни и смерти, так сказать. Мы, естественно, постараемся сделать всё, что в наших силах, но ничего не могу обещать.

Отец нахмурился, его губы дрогнули. Мама побледнела, хотя казалось – разве можно стать ещё бледнее? Она зажала рот рукой и со слезами на глазах смотрела на доктора.

Сашка замер у кровати сестры. Он безразлично поглядывал то на работников больницы, то на родителей, то на Снежку. Вместо прилива горя, его охватило странное оцепенение. Он не чувствовал ни боли, ни страха, ни волнения. Только пустота… Мама плакала, папа нервничал. А Шура ощущал себя бесчувственным человеком, неспособным на эмоции. «Вот он – предел, после которого нельзя вернуться назад. Когда становится всё равно» – подумал парень. Слёзы давно закончились, сколько их не дави. Ком сжимал горло так, что невозможно кричать. Мозг отказывался воспринимать происходящее, поэтому не беспокоился. Василькин пытался вызвать в себе хоть какие-то чувства. Он понимал, что должен переживать, плакать, горевать. Но ничего не получалось. Только мысленно он просил прощения у Снежаны, извинялся за свои поступки, обещал исправиться.