Законы

Сократ-младший. Явно, что так бывает и случается, и надобно поступать ка́к ты говоришь.

Иностранец. Надобно также отличать и партизанов всех этих форм правления, кроме знатока; потому что они собственно не политики, а мятежники, представители величайших призраков, да и сами из того же рода, и, как величайшие подражатели и шарлатаны, оказываются величайшими софистами из софистов.

Сократ-младший. Кажется, это определение пущено в так называемых политиков очень метко.

Иностранец. Пускай. Это у нас – точно будто драма: мы видим на сцене, как было теперь сказано, какой-то хоровод кентавров и сатиров, который надлежит устранить от искусства политического; и вот наконец он кое-как устранен.

Сократ-младший. Очевидно.

Иностранец. Но остается еще другой, досадительнее этого, потому что он более родствен царскому роду и труднее различается. По-видимому, мы походим в этом положении на людей, очищающих золото.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Ведь и эти мастера сперва отделяют, вероятно, землю, камни и многое другое; затем остаются примеси, сродные с золотом, ценные и выделяемые только огнем, каковы медь и серебро, а иногда и адамант: эти вещества едва выделяются чрез плавление, по указанию пробного камня; и это только позволяет нам увидеть золото так называемое чистое, само в себе.

Сократ-младший. Да, говорят, что это так бывает.

Иностранец. Вот таким же, кажется, образом приходилось теперь и нам отделять от политического знания все то, что было при нем постороннего, чуждого и ему не дружественного; но затем остается еще ценное и сродное. Сюда относятся как будто искусства: военачальническое, судебное и, насколько оно входит в общение с царским, ораторство; так как, склоняя к справедливому, оно тоже руководит делами города. Кто это все каким-нибудь образом удобнее отделит, тот обнаружит искомого нами царя в его чистом виде, одного, самого по себе.

Сократ-младший. Явно, что надобно попытаться сделать это как-нибудь.

Иностранец. Но если все дело за попыткой, он обнаружится. Возьмемся же открыть его посредством музыки. Скажи мне.

Сократ-младший. Что такое?

Иностранец. Есть у нас некоторая наука музыки, и вообще изучение знаний, основанных на ловкости рук?

Сократ-младший. Есть.

Иностранец. Что же? Должны ли мы которое-нибудь из них изучать, или нет, – знать об этом самом, скажем ли, есть опять некоторая относительно их наука, – или как?

Сократ-младший. Так; скажем, наука.

Иностранец. Стало быть, согласимся, что она отлична от тех?

Сократ-младший. Да.

Иностранец. А таковы ли они, что никоторая не должна управлять одна другою, или те должны управлять этою, или эта, как правительница, обязана наблюдать за всеми теми?

Сократ-младший. Эта за теми.

Иностранец. Ты, стало быть, полагаешь, что начальствовать у нас должна та наука, которая показывает, надобно ли учиться, или нет, – над той наукой, которая наставляет и учит?

Сократ-младший. И очень.

Иностранец. И наука о том, следует убеждать, или нет, – над наукою, убеждать могущею?

Сократ-младший. Как не должна!

Иностранец. Пускай. Которой же науке припишем мы способность убеждать толпу и народ простою речью, а не учением?

Сократ-младший. Явно, думаю, что это надобно приписать риторике.

Иностранец. А то, убеждением, или каким насилием надобно выполнять что-нибудь в отношении к кому-либо, или вовсе удерживаться от дела, – это опять к которой отнесем науке?

Сократ-младший. К той, которая управляет искусством убеждать и говорить.

Иностранец. А это, думаю, не иная какая, как сама политика.

Сократ-младший. Ты прекрасно сказал.

Иностранец. Итак, выходит, риторика скоро отделилась от искусства политического, как особый, служащий ему вид.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. А что надобно думать о такой способности?

Сократ-младший. О какой?

Иностранец. Как надобно вести войну со всеми, с кем предполагаем воевать? – безыскусственною ли назовем ее, или искусственною?

Сократ-младший. Да как представлять ее безыскусственною, когда ее создает военачальническое и все воинское искусство?

Иностранец. А науку, могущую и умеющую посоветовать, воевать ли с кем, или кончить дружбою, – отличною ли от этой признаем мы, или примем с нею за одну и ту же?

Сократ-младший. Следуя прежнему, необходимо признать отличною.

Иностранец. Стало быть, эту не объявим ли правительницею той, если подобным образом будем следовать прежнему-то?

Сократ-младший. Полагаю.

Иностранец. Какую же науку и решились бы мы объявить господствующею над столь сильным и великим искусством всего воинского дела, как не науку истинно царскую?

Сократ-младший. Никакой другой.

Иностранец. И следовательно, политического-то искусства мы не призна́ем, в качестве служебного, наукою военачальников.

Сократ-младший. Не следует.

Иностранец. А ну-ка, посмотрим и на способность правильно судящих судей.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Большее ли что́ может она делать, как разбирать взаимные обязательства, и, приняв все постановленные законодателем-царем правила, на их основании судить, что́ справедливо определено, что́ несправедливо; собственную же свою добродетель выражает тем, что ни дарами, ни страхом, ни жалостью, никакими враждебными или дружественными побуждениями не преклоняется к тому, чтобы разбирать взаимные обвинения сторон спорящих вопреки постановлению законодателя?

Сократ-младший. Нет; дело этой способности – почти только то, что́ ты сказал.

Иностранец. Стало быть, мы находим, что и власть судей не есть власть царская; это – только страж законов и слуга царского искусства.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Так приходится, ввиду всех сказанных знаний, заметить, что политическим-то не оказалось ни одно из них. Ведь искусство истинно царское должно не само производить, а управлять теми, которые могут производить: так как оно знает, когда благовременно и неблаговременно начинать и двигать важнейшие дела в городах; а прочие искусства обязаны только исполнять предписания.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Поэтому, рассмотренные нами доселе искусства, не начальствуя ни над собою, ни одно над другим, но каждое занимаясь собственным своим делом, по особенности своих дел, справедливо получили и особые имена.

Сократ-младший. Вероятно, так.

Иностранец. А то искусство, которое управляет всеми этими, которое заботится о законах и о всем в городе и все связывает вернейшим образом, если действия его означим общим именем, мы по всей справедливости назовем, как видно, политическим.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Итак, теперь, когда все роды этого искусства в городе стали для нас явны, не рассмотреть ли нам его по образцу искусства ткацкого?

Сократ-младший. Очень хорошо.

Иностранец. Мы должны, как видно, сказать именно о царственном плетении: что́ такое оно, каким образом плетет и какую дает нам ткань.

Сократ-младший. Явно.

Иностранец. Но мы поставлены в необходимость объяснить дело, кажется, очень трудное.

Сократ-младший. Однако ж надо-таки объяснить непременно.

Иностранец. Что часть добродетели некоторым образом отлична от вида добродетели, – эту мысль охотники до споров признают очень шаткою, в сравнении с мнением толпы.

Сократ-младший. Не понимаю.

Иностранец. Но если выражусь так: мужество, думаю, ты почитаешь у нас частью добродетели?

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Однако ж рассудительность-то отлична от мужества, хотя тоже есть часть ее, наравне с той.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Так вот на их счет мы осмелимся выставить некоторое удивительное положение.

Сократ-младший. Какое?

Иностранец. Что во многих случаях они становятся каким-то образом решительно враждебны и противны одна другой.

Сократ-младший. Как ты говоришь?

Иностранец. Мнение далеко не обычное. Ведь говорят скорее, что все части-то добродетели дружны одна с другою.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Рассмотрим же, приложив побольше внимания, так ли это безусловно, или между ними скорее есть нечто, что со сродным ему враждует.

Сократ-младший. Да; говори же, как надобно рассматривать.

Иностранец. Во всех вещах должно исследовать то, что называем мы хорошим, хотя делим на два взаимно противных вида.

Сократ-младший. Говори еще яснее.

Иностранец. Живости и быстроты, в телах ли то, или в душах, или в движении голоса, в самих ли этих предметах, или в образах, которые создают, подражая им, музыка и живопись, – какого-нибудь из этих качеств бывал ли ты когда хвалителем, либо сам, либо слушая, как в твоем присутствии хвалили их другие?

Сократ-младший. Почему же нет.

Иностранец. А помнишь ли, каким образом делают это в отношении к каждому из тех качеств?

Сократ-младший. Нет.

Иностранец. Так буду ли я в состоянии объяснить тебе на словах, ка́к я думаю об этом?

Сократ-младший. Почему не быть?

Иностранец. Ты полагаешь, видно, что оно так легко. Будем же рассматривать это в противоположных родах. Ведь при многих действиях, и очень часто, когда мы восхищаемся скоростью, силою и живостью в движениях мысли и тела, равно как и голоса, мы каждый раз выражаем тому свою похвалу употреблением одного названия – «мужество».

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Мы говорим же: живо и мужественно, скоро и мужественно; таким же образом и сильно. И прилагая то общее имя, о котором говорю, ко всем этим качествам, мы прямо хвалим их.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Что же? и вид бытия спокойного не часто ли опять хвалили мы во многих действиях?

Сократ-младший. И очень.

Иностранец. А не противное ли говорим, когда произносим о них такое мнение?

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Ведь мы, любуясь чем-либо, называем всегда тихим и рассудительным то, что́ совершается в душе, медленным и нежным – то, что в действиях, затем мягким и глубоким, что обнаруживается в голосе, и о всяком ритмическом движении, о всяком пении, говорим, что оно удачно в своей умеренности. Всему этому мы придаем имя не мужества, а сдержанности.

Сократ-младший. Весьма справедливо.

Иностранец. И когда опять оба эти качества представляются нам не ко времени, мы, напротив, порицаем то и другое, отмечая их вновь противными именами.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. То, что происходит живее, скорее и жестче, чем требуют обстоятельства, мы называем оскорбительным и неистовым, а что медленнее и нежнее, – слабым и вялым; и большею частью эти свойства, – рассудительность и мужество, – точно две противоположности, удел которых – выражать борьбу враждебных идей, – мы находим несмешанными в соответствующих им действиях, а между теми, которые носят их в душах, если будем изучать их, увидим разлад.

Сократ-младший. В чем, говоришь, разлад?

Иностранец. Да во всем том, о чем теперь говорили, и, пожалуй, во многом другом. Ведь, по взаимному сродству одно хваля, как свое собственное, а другое порицая, как противоречущее чужое, они, думаю, касательно многих вещей становятся во враждебное между собою отношение.

Сократ-младший. Должно быть.

Иностранец. Так само-то по себе разногласие этих видов есть некоторое ребячество; но в делах наиболее важных оно становится бедствием самым гибельным для городов.

Сократ-младший. О каких делах говоришь ты?

Иностранец. О целой, конечно, обстановке жизни. Люди, отличающиеся особенно сдержанностью, всегда готовы жить тихо, одни, сами по себе, занимаясь своим делом. И дома так обращаются они со всеми, и в такие же отношения поставляют себя к городам внешним, располагаясь как бы то ни было к миру. В силу этого-то предрасположения, далеко не оправдываемого обстоятельствами, – поступая так, как им хочется, – они незаметно теряют воинственный дух, да к тому же располагают и своих юношей; оттого эти люди всегда находятся под влиянием стороны нападающей, так что в немногие годы и они, и дети их, и весь город из свободных, сами того не замечая, часто делаются рабами.

Сократ-младший. Ты сказал о тяжком и страшном состоянии.

Иностранец. Что́ же те, которые больше склонны к мужеству? Не к войне ли какой-нибудь всегда возбуждают они свои города и, увлекаясь более сильною, чем нужно, страстью к такой жизни, не ставят ли их во враждебное отношение ко многим другим могущественным обществам, и чрез то либо вовсе губят, либо повергают в рабство и подданство врагам отечественную свою землю?

Сократ-младший. И это бывает.

Иностранец. Как же тут не сказать, что оба названные рода всегда питают один к другому чувства сильнейшей ненависти и вражды?

Сократ-младший. Никак нельзя не сказать.

Иностранец. Так не нашли ли мы теперь, чего искали вначале, – что две не малые части добродетели взаимно враждебны по природе, и к тому же склоняют тех, в ком они имеются?

Сократ-младший. Должно быть.

Иностранец. Примем опять и это.

Сократ-младший. Что?

Иностранец. Разве какое-нибудь из составительных знаний, производя то или другое, даже самое маловажное, из своих дел, составляет его намеренно из худых и хороших частей? Или, напротив, всякое знание, что́ худо, то́, по возможности, откидывает, а годное и хорошее берет, и из этих частей, подобны они или не подобны, приводя все их в одно, созидает одну как бы силу и идею.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. Стало быть, и истинная по природе политика никогда не будет у нас добровольно составлять какой-нибудь город из добрых и злых людей, но, явно, сначала станет испытывать их на пустом, а после испытания передаст тем, которые могут воспитывать их и подготовлять для этой цели, – причем будет наставлять и руководить сама, как последовательно руководит чесальщиками и приготовителями других работ, нужных для тканья, искусство ткацкое, повелевая каждому из них совершать такие дела, какие для своей ткани почитает пригодными.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Так вот то же самое, представляется мне, и искусство царское: сохраняя право надзора, оно не позволяет всем, назначенным по закону, образователям и воспитателям вести дело так, чтобы кто-нибудь своею работою не успел развить характер, соответствующий той смеси, но предписывает воспитывать именно только такие. А кто не может разделять с другими нрава мужественного, рассудительного и всего, что относится к добродетели, но силою дурной природы вовлекается в нечестие, в пороки и неправды, того оно извергает, обрекая смерти, изгнанию и величайшему бесчестию.

Сократ-младший. Говорят именно так.

Иностранец. Тех же опять, которые погрязают в невежестве и крайнем унижении, оно присоединяет к роду рабскому.

Сократ-младший. Весьма правильно.

Иностранец. Но прочих, которых природы, под влиянием воспитания, способны к действиям благородным и к взаимному сближению, какое требуется по искусству, – то есть: и людей, настроенных особенно к мужеству, которых, ввиду твердого их характера, оно почитает основовидными, и тех, что склонны к умеренности и представляют, по этому сравнению, мягкую и нежную пряжу утока, – тех и других, при противоположных их стремлениях, оно старается связать и сплесть таким образом.

Сократ-младший. Каким же?

Иностранец. Во-первых, вечно пребывающую часть их, их души, соединяет, по сродству, связью божественною, а после той божественной, и животную соединяет опять узами человеческими.

Сократ-младший. Как это сказал ты еще?

Иностранец. Я утверждаю, что прочно утвердившееся истинное мнение о прекрасном, справедливом, добром и о противном этому, когда является в душах, становится в демонической природе божественным.

Сократ-младший. Да так это и должно быть.

Иностранец. А разве мы не знаем, что политику и доброму законодателю только одному открыта возможность, при помощи музы царского искусства, внушать это самое людям, получающим правильное воспитание, о которых мы теперь говорили?

Сократ-младший. И очень естественно.

Иностранец. А кто бессилен делать это, Сократ, того мы никогда не назовем искомыми теперь именами.

Сократ-младший. Весьма правильно.

Иностранец. Что же? Душа мужественная, приняв в себя такую истину, не смягчится ли, и не захочет ли скорее всего приобщиться тому, что справедливо; – а не приняв ее, не склоняется ли больше к природе животной?

Сократ-младший. Как не склоняется!

Иностранец. Что же? природа сдержанная, приняв эти мнения, не становится ли истинно рассудительною и разумною, по крайней мере в гражданских отношениях, а не вошедши в общение с тем, о чем говорим, не несет ли, по всей справедливости, унизительного упрека в ограниченности?

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Но не скажем ли, что это сплетение или соединение никогда не будет прочным ни у злых со злыми, ни у добрых со злыми, и что никакое знание серьезно и с пользою не приложимо к таким людям?

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. Твердый же союз прирождается посредством законов только нравам, благородным с самого начала и воспитанным согласно своей природе: для них-то предназначается это врачевство искусства и та, как мы сказали, божественная связь, которою соединяются части добродетели, по природе не подобные и стремящиеся к противоположным крайностям.

Сократ-младший. Совершенная правда.

Иностранец. Что же касается прочих, собственно человеческих связей, то их, когда уже есть эта божественная, понять вовсе не трудно, а понявши, и осуществить.

Сократ-младший. Как же, – и какие это связи?

Иностранец. Союзы брачные и через общение детей, также союзы, вытекающие из частных замужств и браков; ибо многие входят в подобные союзы неправильно, по отношению к рождению детей.

Сократ-младший. Почему же?

Иностранец. Стремление достигнуть этим путем богатства и силы сто́ит ли даже того, чтобы серьезно порицать его?

Сократ-младший. Нет.

Иностранец. Уж справедливее – говорить о тех, что хлопочут насчет характера, – если они поступают не так, как следует.

Сократ-младший. Вероятно.

Иностранец. А они поступают без всякого здравого основания, когда преследуют одни удобства настоящей минуты и, любя поэтому себе подобных, а не подобных отвергая, так много дают воли чувству нерасположения.

Сократ-младший. Как так?

Иностранец. Люди сдержанные, вероятно, ищут своего же нрава и как сами берут жен, по возможности, в таких домах, так и своих невест выдают замуж опять в такие же. То же делает и род людей мужественных, – гонится за собственною природой. Между тем оба рода должны бы делать совершенно противное этому.

Сократ-младший. Как и почему?

Иностранец. Потому что, если мужество, во многих сряду поколениях, не смешивается с природою рассудительною, оно сначала обыкновенно крепнет силою, но наконец перерождается в совершенное бешенство.

Сократ-младший. Естественно.

Иностранец. А душа, слишком полная стыда-то и лишенная мужественной отваги, перешедши такою чрез многие поколения, становится непомерно вялою и наконец совершенно извращается.

Сократ-младший. И это естественно должно случиться.

Иностранец. Связать эти узы, как я говорил, нет ничего трудного, – при том условии, если оба рода имеют одно мнение о прекрасном и добром. Ведь в этом-то одном и состоит вся задача царственного ткачества, – не допускать никак, чтобы характер рассудительный отдалялся от мужественных, – но, сплетая их вместе одинаковыми мнениями, и почестями, и бесчестием, и славою, и взаимною выдачею ручательств, и выводя из них таким образом мягкую и так называемую плотную ткань, вверять в городе правительственные места всегда им сообща.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Если где случится надобность в одном правителе, – избирать такого начальника, который имел бы оба те качества; а где во многих, – смешивать частями тех и других. Ведь нраву правителей рассудительных, очень осторожному, правосудному и бережливому, недостает резкости, некоторого рода отваги, быстрой и готовой на дело.

Сократ-младший. И это, кажется, так.

Иностранец. А мужественные-то опять уступают тем в справедливости и предусмотрительности; за то отличаются преимущественно в действии. И не может в частной и общественной жизни городов все идти хорошо, если не будет этих родов – обоих.

Сократ-младший. Как же иначе.

Иностранец. Так вот что называем мы завершением ткани, в деле политики: правильным сплетением соединить нравы людей мужественных и рассудительных, причем царское искусство, связывая их жизнь единомыслием и дружбою в нечто общее, производит великолепнейшую и превосходнейшую из всех тканей, – ткань, которою обвивает по городам, содержит в связи и всех других, рабов и свободных, и, не упуская из виду ничего, что делает город, насколько это возможно, счастливым, правит в нем и распоряжается.

Сократ-младший. Прекрасно, Иностранец, изобразил ты нам царственного мужа и политика.

Законы

Книга I

Афинянин, Клиний, Мегилл

Афинянин. Бог или кто из людей, чужеземцы, был виновником вашего законодательства?

Клиний. Бог, чужеземец, бог, говоря по правде. У нас это Зевс, у лакедемонян же, откуда родом Мегилл, я полагаю, назовут Аполлона. Не так ли?

Мегилл. Да.

Афинянин. Неужели ты утверждаешь, согласно Гомеру, что Минос каждые девять лет отправлялся для бесед к своему отцу и, сообразно его откровениям, устанавливал законы для ваших государств?

Клиний. У нас в самом деле рассказывают это, а также и то, что брат Миноса Радамант – конечно, вам знакомо это имя – был в высшей степени справедлив. О нем мы, критяне, сказали бы, что он по нраву заслужил эту похвалу своим тогдашним правосудием.

Афинянин. Прекрасная слава, вполне подобающая сыну Зевса. Так как вы оба, ты и Мегилл, воспитаны в покоящихся на законах нравах, я надеюсь, что мы не без удовольствия совершим наш путь, беседуя о нынешнем государственном устройстве и о законах. Во всяком случае дорога из Кноса к гроту и святилищу Зевса, как мы слышали, для этого подходит: по пути, верно, встречаются тенистые места под высокими деревьями, где можно будет отдохнуть от этого зноя. В наши лета нам следует часто делать передышки в подобных местах и так полегоньку совершить весь путь, ободряя друг друга речами.