Законы

Сократ-младший. О прочем, иностранец, говорил ты, кажется, дельно; а сказанное о том, что должно управлять даже без законов, слышать тяжело.

Иностранец. Ты немного предупредил меня этим вопросом, Сократ, потому что я сам хотел было спросить тебя, принимаешь ли ты все, или иное из сказанного не нравится тебе. Но теперь уже явно, что нам желательно рассмотреть, насколько правы лица, управляющие без законов.

Сократ-младший. Как не явно!

Иностранец. Хотя некоторым образом верно, что законодательство есть дело искусства царского, но лучше всего, когда не законы имеют силу, а царственное лицо, мудро пользующееся властью. Знаешь ли, почему это?

Сократ-младший. Почему же, говоришь?

Иностранец. Потому что никогда закон не может с точностью и вполне обнять превосходнейшее и справедливейшее, чтобы предписывать всем наилучшее. Ведь несходства между людьми и делами, и то, что ничто человеческое ни на минуту, просто сказать, не остается в покое ни в чем, – не позволяют никакому искусству проявиться в форме простой для всех людей и на все времена. Вероятно, согласимся в этом?

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. А закон-то, видим, стремится почти к тому самому, чего требует какой-нибудь упрямый и необразованный человек, не позволяющий никому ни делать что-либо вопреки его приказанию, ни спрашивать, хотя бы даже представилось кому, сравнительно с его приказанием, что-нибудь лучшее.

Сократ-младший. Правда: закон с каждым из нас поступает точно так, как ты сейчас говорил.

Иностранец. Стало быть, тому, что́ всегда бывает простым, не невозможно ли благоденствовать при том, что́ никогда не просто?

Сократ-младший. Должно быть.

Иностранец. Так для чего же необходимо законодательствовать, если закон не вполне правилен? Надо поискать причину этого.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. Не в обычае ли и у вас, как в других городах, такие упражнения, в которых многие люди для состязания подвизаются либо на бегах, либо в чем другом?

Сократ-младший. Да и очень многие.

Иностранец. Давай же припомним опять предписания, которые дают учащие этому искусству в силу подобной власти.

Сократ-младший. Что же?

Иностранец. Они считают невозможным, предписывая подходящее каждому телу, входить в подробности применительно ко всякому лицу, но думают, что предписания полезных средств для тела надобно делать в более общей форме, распространяя их на многих лиц и многие случаи.

Сократ-младший. Хорошо.

Иностранец. Потому-то, назначая теперь многим вместе равные подвиги, они частью возбуждают их к бегу, к борьбе, ко всем телесным трудам, частью же сдерживают их усилия, в одно и то же время.

Сократ-младший. Так.

Иностранец. Подобно этому, надобно думать, и законодатель, желая распоряжаться стадами на началах справедливости и взаимных их отношений, не в состоянии бывает правилами для многих предписать точно подходящее каждому порознь.

Сократ-младший. По всей вероятности.

Иностранец. Но даст закон многим таки, думаю, и на многое, придав ему таким образом по отношению к каждому более широкий объем, – все равно, изложит ли его письменно или сообщит законность неписьменным отечественным обычаям.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Конечно, правильно. Кто, в самом деле, мог бы когда-нибудь, Сократ, постоянно, всю жизнь сидя подле известного человека, предписывать ему до точности подходящее? А если бы из числа людей получивших истинно царское знание, иной и способен был к этому, – едва ли бы, думаю, захотел связать самого себя, излагая письменно эти так называемые законы.

Сократ-младший. Из того, что сейчас говорено, Иностранец, – следует.

Иностранец. А еще больше – из того, любезнейший, что́ будем говорить.

Сократ-младший. Из чего же именно?

Иностранец. Вот из чего. Скажем ли мы самим-то себе, что врач, или какой гимнастик, намереваясь уехать и оставаться вдали от своих пользуемых долгое, по его предположению, время, из опасения, что занимающиеся гимнастикою или больные не будут помнить его предписаний, захочет написать им памятную записку? или как?

Сократ-младший. Так.

Иностранец. Что же? если бы, сверх чаяния, проездил он меньше времени и возвратился, – ужели не осмелился бы предложить иное, вопреки той записке, когда уже для больных наступили другие, лучшие обстоятельства, вследствие ли перемены ветра, или других неожиданных перемен воздушных, случившихся как-то против обыкновенного? Ужели твердо стоял бы он в той мысли, что ни самому узаконившему не должно выступать из прежде узаконенного, ни больному – осмеливаться делать иное, вопреки тому, что́ написано, как будто бы написанное было целительно и здорово, а отличное от того порождало болезнь и было противно искусству? Или, когда бы все такое случилось в знании-то и истинном искусстве, взятом вообще, – подобные законоположения непременно возбудили бы громкий смех?

Сократ-младший. Без сомнения.

Иностранец. Поэтому, пусть бы тот, кто писал о правом и не правом, о прекрасном и постыдном, о добром и злом, или неписьменно давал законы стадам человеческим, какие пасутся в городах по законам писавших, – пусть бы этот писатель искусный, или другой подобный ему, вернулся к нам: – можно ли ему было бы предписывать иное, вопреки тому? Или и это запрещение, поистине, показалось бы не менее смешным, чем то?

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. На этот случай знаешь ли поговорку, повторяемую народом?

Сократ-младший. Теперь-то не представляю.

Иностранец. А между тем ее сто́ит привести. Говорят, что кому известны законы, сравнительно с прежними лучшие, тот должен дать их своему городу, убедивши каждого, – не иначе.

Сократ-младший. Так что же? Разве не правильно?

Иностранец. Может быть. Но кто, не убеждая, насильно навязывает лучшее, – отвечай, какое имя этому насилию? Впрочем, нет еще; сначала насчет прежнего.

Сократ-младший. О чем ты говоришь?

Иностранец. Когда кто, не убедив врачуемого, однако строго держась искусства, принудил бы ребенка, какого-нибудь мужчину, или и женщину, делать лучшее, вопреки написанному, – какое будет имя этому насилию? Не скорее ли – всякое, чем так называемая погрешность против искусства, соединенная с вредом? И насилуемый в этом отношении не правильно ли скажет скорее все, чем то, будто чрез насилие врачей потерпел он нечто вредное и противное искусству?

Сократ-младший. Ты говоришь весьма справедливо.

Иностранец. А что называется у нас погрешностью против искусства политического? Не постыдное ли, злое и несправедливое?

Сократ-младший. Да, без сомнения.

Иностранец. Так насилуемые делать не то, что написано и усвоено отечеством, а другое, что справедливее, лучше и прекраснее прежнего, пусть бы стали порицать опять подобное насилие: ведь порицание их, чтобы не быть ему крайне смешным, должно каждый раз скорее выражать все, чем то, будто насилуемые от насилующих потерпели постыдное, несправедливое и злое.

Сократ-младший. Ты говоришь весьма справедливо.

Иностранец. Но вынужденное насилием не будет ли, пожалуй, справедливо, если насилующий богат, и несправедливо, когда он беден? Или так, что если кто, убедивши или не убедивши, в богатстве или бедности, по хартиям или против хартий, но делает полезное, – эта-то польза и должна тут служить самым верным мерилом правильного распоряжения городом, по которому муж доблестный и мудрый будет устраивать дела подвластных? Как кормчий бережет своих спутников, постоянно соблюдая пользу корабля и матросов, и не излагая письменно законов, но поставляя закон в искусстве: так не этим ли самым способом, и люди, сильные в сказанном роде управления, делают государство правильным, поставляя силу искусства выше законов? И во всех делах мудрых правителей нет погрешности, пока они соблюдают одно великое правило: всегда разумно и искусно уделять гражданам города самое справедливое, – пока они сохраняют уменье поддерживать их и из худших, по возможности, сделать лучшими.

Сократ-младший. Против того-то, что́ теперь говорено, сказать ничего нельзя.

Иностранец. Да нельзя противоречить и этому.

Сократ-младший. Что хочешь сказать?

Иностранец. То, что никогда невозможно толпе каких бы то ни было лиц получить такое знание и разумно распоряжаться городом: этого правления, единственно правильного, можно искать между немногими, в малом, в одном; а прочие правления, как недавно сказано, надобно почитать подражаниями, из которых одни подражают тому истинному для цели прекрасной, а другие – для цели постыдной.

Сократ-младший. Что ты это сказал? Ведь я не совсем понял твою мысль о подражаниях.

Иностранец. А между тем не худо было бы, если бы кто, тронув этот вопрос, тут его и оставил, и своим исследованием не обнаруживал случающейся ныне в отношении к нему погрешности.

Сократ-младший. Какой погрешности?

Иностранец. Что-то подобное все же мы должны исследовать, и не очень привычное нам и не легкое для усмотрения. Впрочем, постараемся схватить это. Ну-ка, – знаешь ли ты, что, как скоро у нас правильно одно это правление, о котором мы говорили, прочие должны сохраняться, только пользуясь его постановлениями и делая то, что́ нами теперь одобрено, хотя это и не самое справедливое?

Сократ-младший. Что такое?

Иностранец. То, чтобы никто не смел ничего делать против принятых в городе законов; а кто осмелился бы, пусть подвергается смерти и всем крайним взысканиям. И это весьма правильно и прекрасно, как второе, когда кто устранил бы первое, о котором сейчас говорили. Но определим, каким образом произошло то, что мы назвали вторым. Следует ли?

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Возвратимся опять к о́бразам, которым всегда необходимо уподоблять царственных правителей.

Сократ-младший. К каким образам?

Иностранец. К отважному кормчему и к врачу, «стоящему больше многих других». Будем присматриваться к ним, представляя в них самих некоторую форму искомого.

Сократ-младший. Какую форму?

Иностранец. Ту, которую относительно их имели бы в мысли все мы, представляя, что терпим от них ужасные вещи. Ведь тот и другой, кого из нас захотят спасти, равномерно спасают, а кому захотят нанести вред, наносят, – режут нас, жгут и предписывают делать на них издержки, как бы в виде дани, из которой на больного употребляют или мало, или ничего, прочим же пользуются сами со своими слугами, – даже, наконец, приняв в награду деньги или от родственников, или от каких врагов больного, убивают его. Кормчие же совершают тысячи других подобных вещей: по какой-нибудь козни, во время отвала, оставляют людей беззащитными на берегу; в случае несчастья на море, бросают их в воду, и причиняют плавателям множество другого зла. Размысливши об этом, пусть бы мы постановили такое решение: не дозволять больше ни тому ни другому искусству управлять самодержавно ни рабами, ни свободными, но соединиться в собрание самим, либо всему народу, либо одним богатым; и пусть дозволено будет как людям не сведущим, так и мастерам других дел подаватьмнения о плавании и болезнях, как надобно нам пользоваться лекарствами и врачебными пособиями для больных, также самими судами и орудиями употребления судов, что́ делать в случае опасностей для плавания со стороны ветров и моря и при встрече с морскими разбойниками, или когда́ надобно военным кораблям вступить в морское сражение с другими такими же. И что в этом отношении покажется народу, – будет ли то по совету врачей и кормчих, или людей не знающих дела, – все то занесем на треугольные таблицы и столбцы, а иное освятим как неписанный отечественный обычай, и пусть уже после того всегда так плавают, и всегда таким образом ухаживают за больными.

Сократ-младший. Ты наговорил очень странных вещей.

Иностранец. Пусть исправно каждый год избираются в собрании правители – либо из богатых, либо из всего народа, смотря по тому, на кого падет жребий. И поставленные правители будут пользоваться властью, управляя, по букве закона, рулями кораблей и врачуя больных.

Сократ-младший. Это еще нелепее.

Иностранец. Рассмотри и следующее за этим. Когда так-то каждому из правителей минет год, нужно будет, чтобы на судейскую трибуну взошли мужи, избранные по жребию или из богатых, или из всего народа, и, призвав к себе тех правителей, потребовали от них отчета; причем желающий может обвинять кого-нибудь из них, что в течение года он правил кораблями не по писанным законам и не по древним обычаям предков. То же самое и касательно лиц, которые пользовали больных. И кто из них будет осужден, относительно тех определят, что́ должны они потерпеть, или какой внести штраф.

Сократ-младший. Но ведь кто добровольно принимает управление под такими условиями, тот, что ни пришлось бы ему потерпеть или внести, будет наказан весьма справедливо.

Иностранец. Да еще понадобится установить закон насчет всего такого: кто, изучая искусство кормчего и корабельщика, либо медицину и верные способы врачевания в случае ветров, жара и холода, объявил бы себя противником писанных правил и стал бы в этом отношении умничать, того на первый раз называть не врачом или кормчим, но верхоглядом, болтуном и софистом; а затем на него, как на человека, который развращает других – младших, располагая их не по законам заниматься искусством кормчего и врача, а управлять кораблями и больными самостоятельно, желающий, если имеет право, может сделать донос, позвать его к суду; и если бы оказалось, что он убеждает или юношей, или стариков поступать вопреки законам и писанным правилам, то подвергнуть его крайнему наказанию. Ведь ничто не должно быть мудрее законов; да и никому нельзя не знать как врачебного дела и того, что́ относится к здоровью, так и искусства, свойственного кормчему или корабельщику, потому что писанные законы и принятые в отечестве обычаи может изучать всякий желающий. Если бы теперь то самое, что́ мы говорим, случилось и с этими знаниями, Сократ, и с искусством военачальническим, и со всяким охотничьим, и с живописным, и со всеми родами искусства подражательного, и с искусством домостроительным, и со счетным, и с земледельческим, и со всяким садовничьим; если бы, таким же образом, мы видели, что по писанным правилам ведется и кормление лошадей, и пасение всяких вообще стад, и дело провещателей, и всякий вид искусства служебного, и игра в кости, и вся арифметика, – как простая, так и прилагаемая к поверхностям, к измерению глубины, к твердым телам, – если бы все это делалось по писанным правилам, а не по искусству, что́ вышло бы отсюда?

Сократ-младший. Явно, что все искусства у нас совершенно погибли бы и, так как этот закон противится исследованию, никогда снова не восстали бы; поэтому жизнь, трудная и теперь, в то время стала бы вовсе невыносимою.

Иностранец. А что скажешь об этом? Если бы мы решили, что все упомянутое должно совершаться по предписаниям, и над этими предписаниями поставили человека, избранного нами или назначенного по жребию, а этот, нисколько не заботясь о предписаниях, либо из корысти, либо по какому-нибудь личному благорасположению решился бы против писанных правил делать другое, ничего в этом не смысля; то не произойдет ли отсюда зло еще большее прежнего?

Сократ-младший. Весьма справедливо.

Иностранец. Ведь я думаю, что, когда постановлены законы на основании долговременного опыта, и когда какие-нибудь советники касательно их всякий раз искренно подавали свое мнение и убеждали народ принять их, – осмеливающийся действовать против этих законов, чрез свою деятельность увеличивая преступление преступлением, извратил бы всю практику еще больше, чем те писанные правила.

Сократ-младший. Как не извратить!

Иностранец. Так поэтому для людей, постановляющих какие-нибудь законы и писанные правила, должно быть вторым делом – никак и никогда не позволять делать что бы то ни было противное им ни одному лицу, ни целому народу.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Эти правила не суть ли подражания истине вещей, начертанные по мере сил людьми знающими?

Сократ-младший. Ка́к не подражания.

Иностранец. А мы, если помним, сказали, что знающий-то, истинный тот политик, будет совершать многое по искусству, не стесняясь в своих действиях предписаниями, когда лучшим представится ему иное, противное тому, что он написал и приказал кому-нибудь отсутствующему.

Сократ-младший. Да, сказали.

Иностранец. Поэтому один какой бы то ни было человек, или любое общество, которым даны известные законы, решившись вопреки им делать что-либо иное, лучшее, не так же ли по мере своих сил поступят, как тот истинный политик?

Сократ-младший. Конечно, так же.

Иностранец. И если делающие это будут невежды, то, решившись подражать истинному, они станут подражать вовсе худо; напротив, когда искусники, – это будет уже не подражание, а самая истина.

Сократ-младший. Непременно.

Иностранец. Однако ж прежде-то мы согласились, что никакое множество не в состоянии овладеть никаким искусством.

Сократ-младший. Конечно, согласились.

Иностранец. Стало быть, если есть какое-нибудь искусство царское, то ни множество богатых, ни весь народ не могли бы усвоить себе знание политическое.

Сократ-младший. Как усвоить!

Иностранец. Значит, такие-то, как видно, государства, если хотят по возможности хорошо подражать тому истинному правлению одного, руководствующегося искусством, правителя, никогда не должны, как скоро постановлены у них законы, поступать вопреки писанным правилам и отечественным обычаям.

Сократ-младший. Ты прекрасно сказал.

Иностранец. Так вот, когда подражают ему богатые, такое государство мы называем аристократическим, а когда они же не уважают законов, – олигархическим.

Сократ-младший. Должно быть.

Иностранец. Напротив, когда кто, следуя закону и подражая знатоку, управляет один, мы называем его царем, и не различаем именами монарха со знанием и монарха с мнением, основанным на законах.

Сократ-младший. Должно быть.

Иностранец. Так что, если кто управляет один, будучи сам истинным знатоком, ему имя-то непременно будет дано то же – царь, и никакое другое; причем пять имен, которыми означаются теперь государства, сливаются в одно.

Сократ-младший. Походит.

Иностранец. Но что́, когда кто, управляя один, поступает и не по законам, и не по обычаям, а присвоит себе, подобно знатоку, право делать что сочтет нужным наилучшее, против написанных правил, причем только какая-нибудь страсть или заблуждение будут управлять его подражанием? Всякого такого не следует ли тогда назвать тираном?

Сократ-младший. Почему не назвать!

Иностранец. Так-то у нас явились, говорим, и тиран, и царь, и олигархия, и аристократия, и демократия; потому что людям не нравится иметь одного того монарха: они не верят, чтобы нашелся когда-нибудь человек, достойный такой власти, чтобы он хотел и мог, управляя добродетельно и со знанием, верно уделять всем справедливое и святое, а напротив, боятся, что он всякому из нас, кому захочет, будет причинять вред, наносить смерть, делать зло. А если бы действительно-то представился такой, о каком мы говорим, – это была бы, поистине, единственно правильная форма правления, под которою все любили бы жить и жили бы счастливо.

Сократ-младший. Как же иначе!

Иностранец. А так как теперь-то, говорим, не родится в городах такого царя, какой рождается в пчелиных ульях, – чтобы один он тотчас отличался от всех и душой и телом: то вот и надобно, как видно, сходиться да писать законы, придерживаясь следов самого истинного правления.

Сократ-младший. Должно быть.

Иностранец. Так будем ли мы удивляться, Сократ, что под такими формами правления много случается и много будет случаться зол, когда таково у них основание, – когда дела совершаются по писанным законам и обычаям, без знания? Обратный образ правления, всем располагающий произвольно, очевидно, погубил бы все, таким образом совершаемое. Не более ли нужно удивляться тому, какое город крепкое существо по природе? Ведь нынешние-то города терпят такое зло в течение нескончаемого времени, – однако ж некоторые из них тверды и не разрушаются. Но много, конечно, и таких, которые, подобно кораблям, погрузившимся в волны, либо погибают, либо погибли, либо еще погибнут от неспособности своих кормчих и корабельщиков, так как эти люди, в делах величайших будучи величайшими невеждами и ничего не смысля в управлении государством, думают однако ж, что это знание, между всеми другими, они усвоили себе особенно ясно и всесторонне.

Сократ-младший. Весьма справедливо.

Иностранец. Которая же из этих неправильных форм правления менее трудна для жизни, – хотя все они трудны, – и которая самая тяжелая? Не должны ли мы сколько-нибудь войти в этот предмет, – хотя по отношению к настоящей-то нашей задаче это вопрос и побочный? Но ведь в целом-то мы все и делаем, может быть, ради этого.

Сократ-младший. Должны; как не должны!

Иностранец. Так заметь, что из трех форм правления одна и та же бывает особенно трудна и вместе очень легка.

Сократ-младший. Как ты говоришь?

Иностранец. Не иначе, как так, что монархия, говорю, власть немногих и власть многих, – вот те три формы правления, которые мы положили с самого начала нашего, теперь расплывшегося, рассуждения.

Сократ-младший. Да, было так.

Иностранец. Так если рассечем каждую порознь надвое, мы сделаем шесть, – отделив от них еще правильную – седьмую.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. К монархии принадлежат, сказали мы, власть царская и тираническая, к правлению немногих – носящая доброе имя аристократия и олигархия; правление многих, наконец, положили мы тогда просто под именем демократии, но теперь надобно нам признать и ее двоякою.

Сократ-младший. Как же? и каким образом разделить ее?

Иностранец. Точно так же, как и другие, – хотя она и не получила еще двух наименований; но управление по законам и противозаконное бывает и в ней, как в прочих.

Сократ-младший. Конечно, бывает.

Иностранец. Тогда-то, когда мы искали формы правильной, это деление было бесполезно, что́ и было у нас показано; но теперь, как скоро мы выделили ее, а прочие признали необходимыми, каждая из них должна уже делиться надвое, по признаку законности и беззаконности.

Сократ-младший. Выходит, если уж высказано это положение.

Иностранец. Итак, монархия, скрепленная добрыми писанными правилами, которые мы означаем именем законов, есть из всех шести форм наилучшая; а когда нет в ней закона, она тяжела и жить под нею всего труднее.

Сократ-младший. Должно быть.

Иностранец. Потом, правление-то немногих, так как немногое есть средина между одним и многим, мы почитали средним между обоими; правление же многих, опять, по всему слабым и, сравнительно с прочими, неспособным делать ни большего добра, ни большего зла: потому что власти в нем в малой мере разделены между многими. Поэтому из всех этих форм правления, когда они следуют закону, оно будет самое худое; а если все те беззаконны, – оно окажется наилучшим. И когда во всех господствует необузданность, под формою демократическою жизнь имеет преимущества; а как скоро те благоустроены, под этою жить сто́ит всего менее, но гораздо лучше перед всеми жить под первою, не говоря о седьмой; ибо эту-то нужно отличать от всех форм правления, как мы отличаем Бога от человека.