Законы

Сократ-младший. Посему и теперь особенно нужно сделать это.

Иностранец. А это дело еще больше, Сократ, чем то; хотя и то, мы помним, как было длинно. Впрочем, относительно их весьма справедливо будет такое предположение.

Сократ-младший. Какое?

Иностранец. То, что для точного представления дела со временем понадобится ныне сказанное. А что оно достаточно и хорошо для настоящей цели, это, кажется, прекрасно подтвердит нам то положение, если примем равно, что все искусства существуют, и что большее и меньшее измеряются не только взаимно, но и явлением меры: ибо если есть это, то есть и то́, а когда есть то́, есть и это, но не будь которого-либо из них, – не будет ни того, ни другого.

Сократ-младший. Это, конечно, правильно; но что же потом?

Иностранец. Явно, что мы разделим искусство измерения, согласно сказанному, на две части: к одной его части отнесем все искусства, измеряющие числа, долготы, высоты, широты, плотности – тем, что́ противно им; а к другой – все, занятые отношением к мере, приличию, благовременности, долгу и ко всему, что составляет средину между крайностями.

Сократ-младший. Ты указал на два действительно великие отдела, которые притом много отличаются один от другого.

Иностранец. То самое, что́ многие люди высокоумные, Сократ, иногда повторяют точно какое замысловатое выражение, – будто, то есть, искусство мерительное входит всюду, – сказано теперь, выходит, и нами; ибо в области искусств все каким-нибудь образом подчинено измерению. Но они, по непривычке распознавать виды посредством деления, приводят эти столь различные вещи к тожеству, почитая подобными, и погрешают обратно тому, разлагая не по частям другие (которые тожественны). Между тем надлежало бы, когда во многих вещах замечена уже общность, не отступать, пока не узнаешь в ней всяких разниц, сколько бы ни находилось их в видах, и потом опять, когда во множестве вещей увидишь многоразличные несходства, не считать себя неспособным и не оставлять дела со стыдом, пока всего сродного не заключишь в одном подобии и не соединишь сущностью какого-нибудь рода. Но довольно будет сказанного как об этом, так и о недостаточествующем и излишнем; условимся только, что относительно их оказалось два рода искусства мерительного, и постараемся запомнить, что́ это за роды.

Сократ-младший. Будем помнить.

Иностранец. После этого возьмемся за другое рассуждение о том же самом предмете, который рассматриваем, и вообще о ведении подобных исследований.

Сократ-младший. За какое?

Иностранец. Пусть бы кто спросил нас насчет собеседования тех, которые учатся грамоте: что́ мы скажем, когда одному из них предложен вопрос о числе букв в известном имени? имеется ли тогда особенно в виду сделать его грамотнее относительно этого одного вопроса, или относительно всякого другого?

Сократ-младший. Явно, что относительно всякого.

Иностранец. Что же теперь? настоящий наш вопрос о политике для того ли предлагается, чтобы мы сделались диалектичнее больше в этом отношении, или во всяком?

Сократ-младший. И это явно, что во всяком.

Иностранец. Ведь и в самом деле, никто, в ком есть сколько-нибудь ума, не захотел бы получить понятие, например, о ткацком искусстве для этого самого понятия. Но вот что, думаю, не известно очень многим: для вещей удобопознаваемых существуют некоторые чувственные подобия, которые не трудно найти, когда кто человеку, требующему отчета относительно чего-нибудь, хочет дать его легко, без хлопот и рассуждений. Величайшим же и досточтимейшим предметам нет ни одного соответственного образа, который бы способен был живо выразить их, и по указании на который, желающий удовлетворить душе вопрошателя применительно к какому-нибудь чувству, удовлетворил бы ей вполне. Поэтому надо упражнением достигать возможности в каждом дать и принять отчет (силою рассуждения); потому что предметы бестелесные, – самые прекрасные и величайшие, – ясно указываются одним рассуждением, и не чем другим, а о них-то все теперь и говорится. Упражнение же, в отношении всего, гораздо удобнее на меньшем, чем на большем.

Сократ-младший. Прекрасно сказано.

Иностранец. Вспомним же причину, по которой все это сказали мы о настоящем предмете.

Сократ-младший. Какую причину?

Иностранец. Да особенно ту скуку, ради которой показалась нам так тяжелою продолжительная речь о ткацком искусстве, о перевороте во вселенной, и в Софисте – о сущности не существующего. Понимаем, что тут мы были очень длинны, и во всем этом обвиняли самих себя, боясь, не наговорили ли ненужного, и притом так пространно. Посему, чтобы опять не испытать нам чего подобного, представляй, что прежнее было сказано ради всего этого.

Сократ-младший. Так и будет; говори только, что́ следует.

Иностранец. Вот и говорю, что, помня теперь сказанное, я и ты должны, конечно, все, о чем говорим, каждый раз порицать или хвалить за краткость и долготу, причем о продолжностях судить не по взаимному их отношению, а по той части искусства мерительного, о которой надобно памятовать, – сказали мы тогда, – в мере приличного.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Впрочем, и не все поэтому. Когда дело рассчитано на удовольствие, – нам нет нужды в длиннотах, разве мимоходом. Когда же идет речь о решении предложенной задачи, вопрос, как легче и скорее найти его, рассудок велит поставлять на втором, а не на первом плане. Напротив, гораздо больше и прежде всего надобно ценить самую методу, дающую возможность делить предмет на виды, и если рассуждение, сколь бы продолжительно ни было оно, делает слушателя изобретательнее, – нужно раскрывать его старательно, не досадуя на его продолжительность; то же опять и в случае его краткости. Кроме сего, и то еще: кто порицает такие собеседования за длинноту рассуждений и не одобряет околичностей, в которых они вращаются; тому не должно так скоро и легко дозволять отделываться одним только порицанием, будто рассуждение длинно, но надобно думать, что ему следует еще указать, как могло бы рассуждение, если бы было короче, сделать собеседников диалектичнее и в открытии оснований вещи находчивее; о порицаниях же и похвалах по отношению к чему-нибудь иному не заботиться, даже подавать вид, будто и не слышишь подобных речей. Но об этом довольно, если и тебе так кажется. Обратимся опять к политику-то, и применим к нему пример уже объясненного выше ткацкого искусства.

Сократ-младший. Ты хорошо сказал; сделаем, что говоришь.

Иностранец. От многих-то пасущих также искусств, особенно же от всех занятий, касающихся стад, царь отделен; теперь остаются, говорим, те искусства, которые действуют и помогают действовать в самом городе, и которые, прежде всего, надобно отделить одни от других.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. А знаешь ли, что трудно рассечь их надвое? – И причина этого, если пойдем вперед, будет, думаю, не меньше ясна.

Сократ-младший. Стало быть, так и надобно делать.

Иностранец. Разнимем же их почленно, будто жертву, если не можем разделить надвое; потому что рассекать особенно нужно всегда на ближайшее число.

Сократ-младший. Как же поступим теперь?

Иностранец. Как прежде. Сколько ни было искусств, доставлявших орудия для искусства ткацкого, – все их отнесли мы тогда к причинам вспомогательным.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. То же самое надобно нам делать и теперь, – теперь еще больше, чем тогда. Ибо малое ли, великое ли орудие приготовляется каким-нибудь искусством, – все эти искусства следует относить к причинам вспомогательным, так как без них не было бы ни города, ни политики, хотя мы никак не припишем им создание искусства царского.

Сократ-младший. Конечно, не припишем.

Иностранец. Впрочем, отделяя этот род от других, мы беремся за дело трудное. Ведь кто говорит, что нечто из существующего есть (лишь) орудие чего-нибудь одного, тот говорит, кажется, что-то правдоподобное; однако ж этот род принадлежностей в городе мы назовем иным.

Сократ-младший. Какой?

Иностранец. Так как он не имеет того свойства, поставляется же в произведении не причиною его, как орудие, а ради хранения того, что произведено.

Сократ-младший. Какой же это?

Иностранец. Это – род многообразный, составленный из начал сухого и влажного, огнистого и огню не причастного, называемый у нас одним именем сосуда, – род весьма обширный, и к искомому-то знанию нисколько, думаю, не подходящий.

Сократ-младший. Как подходить!

Иностранец. Третий же, отличный от этих, род принадлежностей, наблюдаемый очень часто, находится и на суше и на воде, и в вечном движении и неподвижен, и дорог и малоценен; однако ж у него – одно имя, потому что весь он – для некоторого сидения, – всегда служит седалищем чему-нибудь.

Сократ-младший. Каким седалищем?

Иностранец. Мы называем его вообще повозкой, – делом вовсе не политики, а гораздо скорее – искусства плотнического, гончарного и кузнечного.

Сократ-младший. Понимаю.

Иностранец. Что же четвертый? Надобно ли назвать его отличным от тех, тогда как в нем содержится весьма многое из того, о чем сказано было прежде, – например всякое платье, многое из оружия, стены, все земляные и каменные покровы, и тысячи других вещей? Так как все это делается для защиты, то вполне правильно было бы в целом назвать такой род защитою, и гораздо скорее почитать ее, в бо́льшей части, делом искусства домостроительного и ткацкого, чем политического.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. А к пятому роду не захотим ли мы отнести то, что́ относится к украшению и живописи и что́, пользуясь живописью и музыкою, проявляется в подражаниях, направляемых только к нашему удовольствию и по справедливости выражаемых одним именем?

Сократ-младший. Каким?

Иностранец. Это имя, – вероятно, забава.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. Так всем таким вещам будет приличествовать одно сказанное имя; потому что ни одна из них не производится ради чего-либо серьезного, но все делаются для шутки.

Сократ-младший. И это почти понимаю.

Иностранец. А того, что́ всем этим искусствам доставляет материю, из которой и в которой они, сколько их теперь ни пересчитано, вырабатывают свои произведения, – того разнообразного вида, порожденного многими другими искусствами, не призна́ем ли мы шестым родом?

Сократ-младший. О каком виде говоришь ты?

Иностранец. Разумею золото, серебро и все, чем занимается металлургия; также то, что рубка деревьев и всякое стрижение доставляют мастерствам плотника и корзинщика; далее, искусства снимать кору с растений и кожи с тел одушевленных, и другие, сколько ни есть подобных, приготовляющие пробки, кору, ремни, – все они доставляют возможность производить из родов несложных виды сложные. Все это мы назовем одним именем первородного стяжания человеческого, как нечто не сложное, и производимое отнюдь не царским искусством.

Сократ-младший. Хорошо.

Иностранец. Приобретение же пищи и все, что, примешиваясь к телу, получает некоторую способность своими частями поддерживать части тела, надобно назвать родом седьмым, и соединять с ним, взятым всецело, имя нашего питателя, если только не найдем, чтобы приложить к нему, какого-нибудь другого, лучшего имени. И подчиняя весь этот род земледелию, охоте, гимнастике, медицине и кухне, мы будем правее, чем относя его к политике.

Сократ-младший. Как не правее!

Иностранец. Итак, почти все приобретаемое, кроме животных домашних, содержится, думаю, в этих семи родах. Но смотри, – ведь всего справедливее было бы вот какое расположение их: сперва вид первородный, потом орудие, сосуд, повозка, защита, забава, пища. Мы оставляем иное, не важное, что́ могли бы, но забыли приурочить к этим родам: например, идею монеты, печатей и всякого начертания; потому что вещи эти сами в себе не содержат особого, соответственной величины рода, но позволяют привлечь себя, хотя и не без натяжки, одна к украшению, другая к орудию. Что же касается до приобретения домашних животных, то все они, кроме рабов, объемлются, по-видимому, искусством стадопитания, которое выделили мы прежде.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Так теперь остается еще род рабов и всех слуг, между которыми, догадываюсь, откроются и люди, оспаривающие у царя самое плетенье, как тогда оспаривали его у ткачей мастера прядения, чесания и всего другого, о чем мы говорили. Все же другие, названные вспомогательными причинами, вместе с упомянутыми теперь делами их, устранены и отделены от царской и политической деятельности.

Сократ-младший. Выходит, так.

Иностранец. Давай же рассмотрим остальных, и, чтобы видеть их лучше, подойдем к ним ближе.

Сократ-младший. Да, надобно.

Иностранец. Самые великие-то слуги, если смотреть отсюда, имеют, как мы находим, занятия и свойства, противные тем, какие за ними предполагались.

Сократ-младший. Какие слуги?

Иностранец. Купленные и приобретенные этим способом: их мы бесспорно можем назвать рабами, менее всего усвояющими себе царское искусство.

Сократ-младший. Как не менее!

Иностранец. Что же? Люди свободные, которые произвольно становятся в рабочее сословие, наряду с только что упомянутыми, передавая друг другу плоды земледелия и искусств и уравнивая их, люди, то сидящие на площадях, то по морю и суше переезжающие из города в город и обменивающие не только другие вещи, но и монету на монету, – те люди, которых мы называем менялами, торговцами, владельцами судов, барышниками, – будут ли отстаивать что-нибудь для себя в политическом искусстве?

Сократ-младший. Разве, может быть, искусство торговли-то.

Иностранец. Однако ж мы найдем, что те-то, которых видим на жаловании и которые совершенно готовы служить всем по найму, не будут присвоять себе царского искусства.

Сократ-младший. Как присвоять!

Иностранец. А что сказать о служащих нам всегда в этом?

Сократ-младший. В чем, и о ком говоришь ты?

Иностранец. Об услугах, которыми часто бывают заняты сословие глашатаев и люди мудрые в делах письменных, также о многих других, которые весьма способны выполнять для властей иные люди, – что скажем об этих?

Сократ-младший. Что они, как и ты сказал теперь, слуги, а не правители городов.

Иностранец. Однако ж, думаю, ведь я сказал не во сне, что таким каким-то путем выйдут на свет люди, особенно притязающие на искусство политическое; хотя, конечно, весьма странным может показаться намерение искать их в классе служебном.

Сократ-младший. Совершенно так.

Иностранец. Но приступим еще ближе к тем, которые пока не испытаны. И у людей, занимающихся провещанием, есть часть какого-то знания служебного: потому что они признаются у людей истолкователями воли богов, при которых служат.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Да и род жрецов опять, как обыкновенно говорят, умеет приносимые от нас дары делать посредством жертв благоугодными богам, а у них посредством молитв испрашивать нам стяжание благ. Но то и другое, вероятно, есть часть искусства служебного.

Сократ-младший. Очевидно.

Иностранец. Так вот мы, по-видимому, напали уже на какую-то стезю, ведущую туда, куда идем; потому что сан жрецов и провещателей, по великости своего служения, исполнен высоких о себе помыслов и принимает знаки благоговения. В Египте царь даже и не мог царствовать без сана жреческого; если же и удалось бы кому из другого сословия сперва силою взойти на престол, – все-таки ему потом необходимо было вступить в это самое сословие. Можно находить по многим местам и у эллинов, что величайшие в своем роде жертвоприношения повелевается совершать высшим властям. То самое, о чем говорю, не меньше заметно и у вас; ибо и здесь получившему жребий царя дается право заведовать важнейшими и особенно дорогими народу из древних жертвоприношений.

Сократ-младший. Да и очень.

Иностранец. Стало быть, этих-то избранных по жребию царей и вместе жрецов надобно рассмотреть нам, равно как слуг их и некоторую другую многочисленную толпу, которая сейчас только представилась глазам нашим, после того как выделили мы прежних.

Сократ-младший. О какой еще толпе говоришь ты?

Иностранец. Об очень странной.

Сократ-младший. А именно?

Иностранец. На первый взгляд, она представляется родом каким-то всеобразным: многие из мужей походят на львов, кентавров и других подобных; весьма многие – на сатиров и на зверей слабых, но лукавых; но они быстро меняются между собою своим видом и силой. И теперь только, Сократ, я, кажется, понял этих людей.

Сократ-младший. Говори, говори; ты, кажется, видишь в самом деле что-то странное.

Иностранец. Да. Ведь странное-то всем представляется странным от незнания; я вот и сам теперь почувствовал это: при первом взгляде на сонм, занимающийся делами города, тотчас впал в недоумение.

Сократ-младший. На какой сонм?

Иностранец. На величайшего чародея из всех софистов, и чародея, в своем искусстве чрезвычайно опытного. Как ни трудно отделить его от дел существенно политических и царских, но, если хотим ясно видеть искомое, отделить надобно.

Сократ-младший. Этого-то терпеть, конечно, нельзя.

Иностранец. Да, то же и по моему мнению. Скажи же мне вот что.

Сократ-младший. Что такое?

Иностранец. Одно из политических правлений не есть ли у нас монархия?

Сократ-младший. Да.

Иностранец. А после монархии можно назвать, думаю, владычество немногих.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. Третий же вид правления не есть ли власть в руках множества, носящая имя демократии?

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. А эти три правления не становятся ли каким-нибудь образом пятью, когда два из них принимают иные названия?

Сократ-младший. Какие названия?

Иностранец. Ввиду того, что в правлениях имеют теперь место насилие и свободное произволение, бедность и богатство, закон и беззаконие, каждое из двух правлений хотя и называют монархией, но так как монархия представляет два вида, то подразделяют ее и означают двумя именами: тиранией и царствованием.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. А всякий раз, когда город управляется немногими, то это называют аристократией и олигархией

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Но имени демократии, – насильственно ли, или согласно со свободным произволением управляет толпа людьми достаточными, строго ли при этом соблюдает она законы, или нет, – вовсе никто не имеет обычая изменять.

Сократ-младший. Правда.

Иностранец. Что же? положим ли, что которое-нибудь из этих правлений определяется правильно, если ставится под такие ограничения, – если, например, ограничивается одним, немногими, или многими, богатством или бедностью, насилием или свободным произволением, тем, что составилось на основании хартий или независимо от законов?

Сократ-младший. Да чему же бы и мешать?

Иностранец. Смотри-ка яснее, обращая внимание вот на что.

Сократ-младший. На что?

Иностранец. Относительно того, что сказано прежде, будем ли мы устойчивы, или станем разногласить?

Сократ-младший. На что ты указываешь?

Иностранец. Царская власть, сказали мы, думаю, есть некоторое знание.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. И не одно из знаний вообще, но мы выделили из прочих только ведь некоторое судительное и распорядительное.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. И из распорядительного одно отнесли к бездушным вещам, а другое – к животным. И путем такого-то деления пришли мы наконец сюда, не забывая о знании; но в чем оно состоит, того до сих пор с точностью определить не могли.

Сократ-младший. Ты правильно говоришь.

Иностранец. Так не приходит ли нам на мысль это, – что за ограничение в этом случае надобно принимать не немногих или многих, не свободность или несвободность, не бедность или богатство, а некоторое знание, если только мы хотим следовать прежнему?

Сократ-младший. Этого-то невозможно не принять.

Иностранец. Стало быть, нам теперь необходимо рассмотреть это так: в котором из упомянутых правлений свойственно находиться знанию властвования над людьми, – дела для достижения едва ли не самого трудного и важного? Ведь надобно различить его, чтобы видно было, кого из людей отделить от мудрого царя, ибо иные хотя и выдают себя за политиков и убеждают в том многих, но сами вовсе не политики.

Сократ-младший. Так надобно сделать это, как предуказало нам наше рассуждение.

Иностранец. Кажется ли тебе, что это знание может приобрести толпа-то городская?

Сократ-младший. Как можно?

Иностранец. Но в городе из тысячи душ в состоянии ли достаточно овладеть им по крайней мере сто или хотя пятьдесят?

Сократ-младший. Да так-то оно было бы самое легкое из всех искусств. Но мы знаем, что из тысячи человек не найдется против прочих эллинов столько и игроков в кости; не говоря уже о царях. Человека с царским-то знанием, – начальствует он, или нет, – мы ведь тем не менее, по вышесказанному, должны называть царственным.

Иностранец. Ты кстати вспомнил. Вследствие этого, правильного управления, – если только бывает правильное, – надобно, я полагаю, искать у одного или двух, – во всяком случае, у немногих.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. И об этих-то, – охотно ли, или невольно граждане управляются ими, на основании ли хартий правят они, или без хартий, богатство ли сопровождает их, или бедность, – об этих надобно думать, как сейчас и согласились, что они управляют в силу известного искусства. Врачей установили же мы, – по нашему ли желанию, или против нашей воли пользуют они нас, режут ли, прижигают, либо возбуждают боль каким-нибудь иным образом, по хартиям ли пользуют, или без хартий, наслаждаясь богатством, или терпя бедность, – и мы тем не менее признаем же их врачами, как скоро они, руководствуясь искусством, очищают или иначе ослабляют больных, либо утучняют их, – лишь бы, заботясь о пользе тел и делая их лучшими из худших, все такие врачеватели спасали врачуемых. Так, мне кажется, а не иначе мы положим, что это единственно правильное определение искусства врачебного и всякого иного управления.

Сократ-младший. Без сомнения.

Иностранец. Так и между правительствами, как видно, необходимо будет правильным особенно то правительство, в котором найдутся правители, поистине, а не по-видимому только знающие; а там – пусть они управляют по законам или без законов, по желанию граждан или против желания, среди богатства или бедности, – для правильного определения, ни одного из этих обстоятельств брать в расчет никак не следует.

Сократ-младший. Хорошо.

Иностранец. Пусть они очищают город к лучшему чрез убиение или изгнание кого-нибудь, пусть уменьшают в нем население, выводя из него, будто пчелиный рой, колонии, либо увеличивают общество, вводя в него откуда-нибудь других жителей и делая их гражданами: лишь бы только, руководствуясь в этом случае знанием и правдою, спасали его и, по возможности, делали лучшим из худшего. Тогда только, и по этим чертам, надобно нам правительство признавать правильным. Если же правильными называются и какие-нибудь иные, надо считать их не подлинными и не действительными, а подражаниями первого, и когда признаются они благозаконными, подражание бывает в хорошем, а как скоро нет, – в худом.