Белый Яр: серебро и хлеб

Дворецкий отозвался коротким скрипучим смешком:

— Северная глушь, фрау Бран. Чего вы ждали от вдовы захолустного баронета?

— Я ждала, что у милорда Рейнара хватит ума не тащить деревенскую мельничиху в фамильный дом! — зашипела женщина. — Вы представляете, во сколько казне рода обойдётся одеть это недоразумение к семейному обеду? Модистки сдерут три сотни крон за срочность, а толку? Породу под простым сукном не скроешь.

— Придержите язык, фрау Бран, — оборвал её Освальд. — Милорд волен тешиться, кем пожелает. Но маркиза Вальд возвращается к концу седьмицы. Уж её сиятельство быстро укажет северной гостье её настоящее место. Если девица доживёт до первого выхода в свет и не сбежит обратно в свои снега — это будет чудом.

Послышался шорох юбки и стук удаляющихся шагов. Элиза осталась у балюстрады, глядя на темнеющие ступени.

Обижаться на прислугу было бессмысленно. На производстве она видела таких старожилов десятками: цеховые мастера и секретарши точно так же шипели по углам, когда на комбинат приходил молодой технолог с новыми правилами. Ждали, что сломается на первом же сбое.

Не дождались. Пришлось подчиниться порядку всем — от подсобника до начальника смены.

Элиза вернулась в покои. Расклад был ясен. Если челядь Вальдов встречает её с плохо скрытым презрением, то семья Рейнара и высший свет столицы встретят в штыки. Её попытаются сбить с толку, высмеять, выставить приживалкой и заставить замолчать.

Защита Рейнара здесь бесполезна. Любое заступничество перед матерью или Военным советом лишь подтвердит пересуды: столичный щеголь прикрывает свою фаворитку. Полагаться на чужое плечо было нельзя.

Она села к столу, поправила свечу и разложила перед собой бумаги с отчётом о казённых складах. Обмакнула перо в чернила и вывела на чистом листе:

«Сводная записка об убытках и порче казённого хлеба при провозе по центральным трактам Вальтерии».

Её право голоса никто не поднесёт на серебряном блюде. Его придётся доказывать самой — расчётом за расчётом, правилом за правилом, цифрой за цифрой.

И к этой работе Элиза Вейр была полностью готова.

Глава 3

Утро в особняке Вальдов началось с выверенного до секунды звона тонкого фарфора.

Элиза спустилась в малую столовую ровно в восемь. На ней было то же тёмно-серое шерстяное платье с глухим воротом, в котором она прибыла накануне: чистое, выглаженное горничной, без единой лишней складки, но подчёркнуто чужое среди тяжёлых портьер и резных дубовых буфетов. Волосы лежали в строгой корзинке кос — ни завитка, ни следа пудры.

За круглым столом у высокого окна её уже ждали. По правую руку сидел Рейнар в свежем штабном мундире, а во главе стола находилась дама, чьё присутствие делало просторную залу ещё холоднее. Старшая тётка Рейнара, вдовствующая баронесса Элеонора Вальд, правила столичным домом в отсутствие маркизы-матери с непререкаемой строгостью полкового интенданта старой закалки. Сухопарая, прямая как шомпол, в чёрном шёлковом платье с воротником-стойкой из старинного кружева, она держала серебряную чашку узкими пальцами, унизанными тяжёлыми траурными агатами.

— Доброе утро, Элиза. — Рейнар поднялся навстречу и отодвинул для неё массивный стул с высокой резной спинкой.

— Доброе утро, Рейнар. Сударыня. — Элиза обозначила лёгкий, сдержанный поклон.

Леди Элеонора опустила чашку на блюдце без малейшего стука. Тонкие губы тронула светская усмешка.

— Садитесь, дитя моё. Мы наслышаны о ваших трудах на северных рубежах. Рейнар вчера долго распространялся о вашей деловитости. Удивительно, право. В наше время барышни из приличных домов упражняются на лютне или вышивают бисером, но провинциальное вдовство, по-видимому, диктует свои… причудливые обычаи.

Лакей в белых перчатках наполнил чашку Элизы горячим взваром из заморских бобов и поставил перед ней тарелку с тонкими тостами и прозрачными ломтиками копчёного окорока.

— Провинциальное вдовство приучает считать доходы и расходы, сударыня. Музыка и бисер плохо спасают от долговых расписок.

Элиза намазала масло на хлеб, не торопясь и не давая собеседнице удовольствия увидеть поспешную защиту. Леди Элеонора чуть приподняла бровь, но продолжила тем же безукоризненно любезным тоном:

— Разумеется, практичность похвальна. Когда она к месту. Но вы прибыли в столицу, баронесса. Здесь иные правила и совсем другие масштабы. Мой племянник полон благородного пыла, он молод и видит в людях лишь то, что желает видеть. Однако дом Вальдов имеет обязательства перед короной и высшим обществом. Мы не можем позволить, чтобы помолвка старшего в роду офицера выглядела досадным недоразумением.

Она промокнула губы батистовой салфеткой и поднялась.

— Прошу вас в малую гостиную. Завтрак окончен, а время не ждёт.

В малой гостиной уже шла деловая суета, живо напоминавшая развёртывание полевого лазарета. На шёлковых диванах лежали штуки плотной парчи, переливчатого атласа, бархата цвета спелой сливы и отрезы кружева. У окна с записной книжкой стоял чиновный господин в круглых очках — приказчик модного торгового дома. Рядом хлопотала полная нарумяненная женщина с мерной лентой на шее, мадам Розье, первая модистка аристократического квартала. Чуть поодаль сидела чопорная дама средних лет в строгом коричневом платье, неестественно выпрямив спину, — наставница придворного этикета.

— Вот, извольте видеть. До субботнего приёма у военного министра осталось три дня. За этот срок мы обязаны совершить чудо. Мадам Розье снимет мерки для пяти выездных платьев, бального туалета и утренних пеньюаров. Госпожа Беранже преподаст вам основы столичной поступи, веерного этикета и правила обращения к титулованным особам.

Леди Элеонора оглядела тёмное сукно Элизы с тем особым выражением, которое бывает у человека, уже мысленно исправившего чужую оплошность.

— Дом Вальдов берёт все расходы на себя. Ни один купец или приказчик не посмеет сказать, что будущая невестка нашего рода явилась ко двору в одежде северной мельничихи. Считайте это подарком семьи.

Мадам Розье шагнула вперёд, распустив мерную ленту, но Элиза остановила её жестом.

— Благодарю за щедрость, леди Элеонора. Но расходы на свою одежду я оплачу сама.

Приказчик перестал писать. Мадам Розье перевела глаза на хозяйку дома, а госпожа Беранже поджала губы.

— Что вы сказали? — спросила Элеонора.

— Что не нуждаюсь в благотворительности.

— Элиза, — вмешался Рейнар. — Тётка права хотя бы в одном. Тебе нужен гардероб, подобающий столице. Если тебя смущают деньги рода, я могу оплатить всё сам. Из собственного жалованья.

Элиза повернулась к нему.

— Рейнар, мы уже говорили об этом. Я приехала в Вальтерград не за приданым и не за покровителями. Я прибыла по указу короля на государственную службу. Если первое, что обо мне узнают в Военном совете, — что Вальды привезли северную баронессу, поселили в своём доме и одели за собственный счёт, разбираться в моих полномочиях будут уже после того, как решат, кем меня считать.

— Это дикость! — вспыхнула леди Элеонора, сжав костяной веер. — Вы понимаете, как будете выглядеть перед министрами в этом сером мешке? Вас поднимут на смех раньше, чем вы успеете открыть рот.

— Поэтому мне и нужна подходящая одежда. Только платить за неё буду я.

Элиза обратилась к мадам Розье:

— Мне нужны три платья. Два для службы и одно для официальных приёмов. Рабочие — тёмно-синее и графитовое. Ткань плотная, хорошей выделки, чтобы держала форму и не приходила в негодность после нескольких поездок.

Мадам Розье, до этого ожидавшая указаний хозяйки дома, наконец вступила в разговор сама:

— Для службы это разумно, ваша милость. Но на министерский приём в таком сукне я вас не выпущу. При вечернем свете оно станет плоским и тяжёлым, а строгий ворот ещё сильнее подчеркнёт дорожный крой. Для третьего платья нужна более лёгкая ткань.

Элиза уже собралась возразить, но остановилась. В голосе модистки не было ни насмешки, ни сословного превосходства. Та говорила о платье так же, как Лотта говорила о закваске или Финн — о качестве зерна.

— Хорошо. Третье платье выбирайте вы. Но без тройных воланов и рукавов, которыми можно смести бумаги со стола.

Мадам Розье прищурилась, мысленно прикидывая крой.

— Узкий рукав оставим для дневных платьев. На вечернем дам небольшую сборку у плеча, не больше. Иначе вы будете выглядеть так, словно пришли на раут прямо из канцелярии.

— А я, скорее всего, и приду из канцелярии.

— Это не причина всем об этом знать.

Уголок рта Рейнара дрогнул.

Леди Элеонора ничего не сказала, но веер в её руках перестал двигаться.

— Договорились, — ответила Элиза. — Рабочие платья без оборок, с узкими рукавами. Ворот высокий. Подолы на два вершка выше обычного: я собираюсь ходить по складам, а не собирать ими городскую грязь. И ещё нужно дорожное полупальто из плотного драпа.

— Полупальто за два дня не обещаю, — сразу предупредила модистка. — Если хотите добротную вещь, а не наспех сшитую тряпку, дайте четыре.

— Четыре так четыре.

— Вот видите, — заметила Элеонора. — Иногда столичный опыт всё-таки полезен.

— Когда говорит человек, который знает своё дело, я слушаю.

Ответ был адресован мадам Розье, но леди Элеонора поняла его без пояснений.

Элиза достала из складок дорожной накидки замшевый кошель с гербом Вейров, развязала шнурок и выложила на стол золотые кроны.

— Здесь пятьдесят в качестве аванса. Если два рабочих платья будут готовы послезавтра к полудню, получите ещё двадцать за срочность. Остальное можно закончить позже.

Мадам Розье взяла одну монету, привычно проверила чеканку и положила обратно.

— Два платья к полудню будут. Но сегодня вечером и завтра утром я вас примерю. Если пропустите хоть одну примерку, срок снимаю.

— Согласна.

Леди Элеонора щёлкнула веером.

— По крайней мере, вы способны договариваться.

— Я никогда не спорю ради самого спора.

Рейнар кашлянул, и Элиза повернула к нему голову.

— Что?

— Ничего. Я же молчал.

— Это было верным решением.

Мадам Розье спрятала улыбку, склонившись над записной книжкой.

Леди Элеонора поднялась с дивана.

— Госпожа Беранже останется. До приёма вы хотя бы научитесь различать поклон герцогине и маркизе. Я не намерена объяснять министру, что северная независимость запрещает вам соблюдать придворный этикет.

На этот раз Элиза не стала возражать.

Урок госпожи Беранже оказался скучным, но далеко не бесполезным. В столичном обществе существовала целая система мелочей, каждая из которых могла быть истолкована как знак уважения, пренебрежения или намеренного вызова. Элиза быстро поняла, что незнание этих правил не сделает её свободнее — только даст противникам лишний повод отвлечь разговор от дела. Поэтому она слушала, запоминала порядок титулов и несколько раз просила повторить то, что могло пригодиться на официальных приёмах.

Мадам Розье и приказчик ушли раньше, унеся мерки, образцы тканей и задаток. Когда наконец откланялась и наставница, Элиза вышла в галерею второго этажа.

Рейнар догнал её у высокой оконной ниши.

— Я ожидал худшего, — признался он.

— От меня или от своей тётки?

— От вас обеих.

Элиза остановилась у подоконника.

— Она пыталась купить меня.

— Она пыталась сделать то, что всю жизнь считала обязанностью старшей женщины рода.

— От этого мне должно стать легче?

— Нет. Но это объясняет, почему она не считает себя твоим врагом.

Элиза посмотрела на него. В первой главе он сам совершенно искренне решил за неё, что столичная служба станет подарком. Видимо, семейная привычка заботиться о людях так, чтобы не спрашивать их мнения, имела глубокие корни.

— Тогда ей придётся привыкнуть, что я тоже не считаю себя её врагом. Но одевать, воспитывать и перестраивать меня без разрешения всё равно не позволю.

— Я даже спорить не буду.

— Ты опять собираешься сказать, что я невыносимая?

— Сегодня нет.

— Почему?

Рейнар усмехнулся.

— Потому что ты всё-таки послушала модистку.

Элиза фыркнула.

— Мадам Розье понимает в платьях больше меня. Было бы глупо нанять специалиста и объяснять ему, как делать его работу.

Рейнар несколько секунд молчал, а потом кивнул так, словно услышал в этой фразе нечто предназначенное не только для модисток.

— Это я тоже запомню.

Элиза уже собиралась ответить, когда по лестнице поднялся Освальд. На серебряном подносе лежал запечатанный пакет из плотной казённой бумаги с синим оттиском.

— Пакет для госпожи баронессы Вейр. Доставлен нарочным из Центрального провиантского приказа.

Элиза забрала письмо и вернулась в гостевой кабинет. Сломала сургуч, развернула плотный лист и прочла предписание.

«Её благородию вдовствующей баронессе Элизе Вейр надлежит явиться завтра, шестнадцатого дня месяца листопада, к восьми часам утра в Главное интендантство королевства для представления ревизионной комиссии Центрального провиантского приказа».

К письму прилагалась выписка из патента с королевской печатью. Элиза пробежала первые строки, затем вернулась к началу и прочла уже внимательно.

Рейнар говорил о переустройстве армейского снабжения. На бумаге её назначение выглядело куда скромнее.

«Назначается временным советником-экспертом по оценке технологических потерь зернового фонда при комиссии Провиантского приказа».

Дальше начинались ограничения. Баронесса Вейр имела право осматривать складские помещения в присутствии дежурного смотрителя, запрашивать ведомости расхода зерна за прошлый квартал и подавать письменные записки на имя младшего помощника главного интенданта. При этом ей запрещалось отдавать прямые распоряжения гарнизонным пекарням, изменять заведённый порядок помола и распределения зерна, запрещать выпечку из отсыревшей муки и отстранять складских приказчиков без общего решения совета гильдий.

Элиза перечитала последний параграф. Ей отвели роль наблюдателя. Достаточно заметную, чтобы королевский указ считался исполненным, и достаточно бессильную, чтобы существующий порядок не пришлось менять без согласия тех, кто этим порядком управлял.

На производстве она сталкивалась с подобным не раз. Проверяющему разрешали войти в цех, посмотреть журналы и написать заключение, но запрещали остановить линию, даже если брак уже шёл десятками тонн. Формально доступ был. Реального рычага не было.

Она отложила бумаги, но почти сразу снова взяла патент. Первое раздражение мешало думать. А раздражение в работе всегда было плохим советчиком. Элиза прочла текст ещё раз, теперь не задерживаясь на запретах.

Осматривать склады — можно. Запрашивать ведомости — можно. Оценивать технологические потери — для этого её и назначили. Нигде не говорилось, что она обязана довольствоваться итоговыми сводками или верить причинам списания на слово. Если ей поручено оценить потери, значит, придётся видеть, откуда эти потери взялись.

Вот с этим уже можно было работать.

Она придвинула к себе дорожную тетрадь, раскрыла записи, сделанные на тракте, и положила рядом патент. Промокшие мешки у переправы, простои на мытнях, дурная укладка груза и привычка списывать всё на усушку переставали быть разрозненными наблюдениями. Завтра ей предстояло увидеть, как те же самые потери выглядели в казённых книгах.

Элиза взяла чистый лист и наметила порядок проверки: что отправлено, что принято на склад, сколько списано и на каком основании. Не вывод, не обвинение и даже не гипотеза — пока только способ не утонуть в чужих цифрах.

За окном уже темнело. В коридоре прошёл лакей, где-то внизу звякнул поднос, но Элиза почти не слышала домашних звуков. Перед ней лежали дорожные записи и гербовая бумага с тщательно выписанными ограничениями.

До восьми утра шестнадцатого дня листопада оставалось достаточно времени, чтобы подготовиться как следует.

Глава 4

В семь часов утра осенний Вальтерград тонул в серой полутьме. Над мостовыми стелился туман, пахнущий печным чадом и сырой речной тиной.

К кованым воротам Центрального провиантского приказа подкатила наёмная двухместная карета. Элиза вышла на мостовую, придерживая край шерстяного плаща. На ней было прежнее тёмно-серое платье, вычищенное и заново выглаженное Кларой: узкие рукава, глухой ворот, подол чуть выше столичной слякоти. Мадам Розье только вчера сняла мерки; ждать чудес от её мастерской Элиза не собиралась. В руках она держала толстую конторскую папку из тиснёной кожи с медным замком.

Здание Провиантского приказа давило тяжеловесной казённой помпезностью. Широкие гранитные лестницы, резные дубовые двери, бесконечные анфилады коридоров, пропахших дешёвыми сальными свечами, чернилами и вековой пылью неразобранных дел.

В приёмной главного смотрителя её заставили прождать сорок минут. Уловка была мелкой и хорошо знакомой любому проверяющему: показать посетителю его место ещё до начала разговора.

Элиза устроилась на жёстком стуле и раскрыла дорожную тетрадь. Вчера вечером она уже разметила порядок проверки, поэтому время не пропало зря. Когда створки кабинета наконец распахнулись, на полях напротив дорожных потерь стояло ещё несколько пометок.

Глава приказа, граф Мортимер, встретил её посреди просторной залы, устланной ворсистым ковром. Мужчина лет пятидесяти с гладким, лощёным лицом и завитым париком носил камзол из вишнёвого бархата. Тонкие кружева на его запястьях подрагивали при каждом движении, на пальце поблескивал массивный изумрудный перстень.

— Ах, баронесса Вейр! С прибытием в столицу! — Мортимер улыбнулся так, словно перед ним стоял не назначенный короной эксперт, а бедная родственница, пришедшая просить о вспоможении. — Лорд Вальд столько рассказывал Военному совету о вашей трогательной заботе о провинциальных пекарнях. Истинный пример женского милосердия!

Он указал на кресло с парчовой обивкой.

— Присаживайтесь, дорогая моя. Понимаю, после долгой дороги трудно сразу вникнуть в столичную суету. Но вы можете быть совершенно спокойны. Наш приказ уже обо всём позаботился. Комиссия подготовила сводные ведомости по зерновым запасам за последний год. Писари перебеливают чистовики. Вам останется лишь скрепить их своей подписью в графе эксперта и наслаждаться прелестями столичных приёмов. Зачем вам пачкать руки казённой пылью?

Элиза оставила кресло пустым, подошла к столу и положила на полированную поверхность кожаную папку.

— Я прибыла сюда по государственному делу, господин смотритель. Бумаги, составленные без моего участия, подписывать не стану. В патенте закреплено моё право осматривать складские помещения.

Мортимер приподнял нафабренные брови. Улыбка стала уже не такой широкой.

— Какая похвальная ревность к службе! Что ж, если вам непременно угодно лично убедиться в порядке наших магазинов — извольте. Я сам составлю вам компанию. Карета подана к внутреннему двору.

Главные королевские житницы занимали целый квартал у восточной излучины реки. Каменные корпуса, огороженные кирпичной стеной с караульными вышками, походили на крепость.

Граф Мортимер повёл Элизу к первому корпусу, расположенному прямо напротив караульного помещения.

— Обратите внимание, баронесса. Гордость нашего приказа! Главный резервный магазин первого разряда.

Двое караульных распахнули массивные створки.

Внутри царил безупречный порядок. Воздух был сухим, пахло чистым зерном и свежей известью. Проезд между рядами вымели начисто. Вдоль стен на сосновых лежнях аккуратными штабелями возвышались мешки из плотной холстины, каждый опечатанный свинцовой пломбой с королевской лилией.

Смотритель корпуса подал бархатную книгу учёта, где каждая строка была выведена старательным писарским почерком.

— Полное соответствие уставам, — сказал Мортимер, пока Элиза обходила штабель. — Никакой влаги, никакой порчи. Государственный хлеб под надёжной охраной. Полагаю, вопрос исчерпан? Мы можем вернуться в приказ и подписать протокол осмотра.

Элиза не стала трогать мешки. Что-то здесь было слишком новым для старого резервного склада. Сосновые лежни оставались почти чистыми, хотя при долгом хранении между ними неизбежно набивалась мучная пыль. Известь на стенах пахла так, будто её нанесли совсем недавно. Даже проходы вымели не просто хорошо, а к чьему-то приезду.

— Корпус содержится образцово, граф. Поэтому я начну не с него.

Она подошла к конторке дежурного писаря и кивнула на пожелтевший чертёж, висевший на стене.

— Покажите общий план складских линий. Мне нужны номера корпусов и даты последних загрузок.

Писарь вопросительно обернулся к Мортимеру. Тот помедлил, затем разрешил коротким движением пальцев.

Через минуту план уже лежал на конторке. Элиза провела по схеме от подъездных путей к водоотводным каналам и речной протоке. В дальнем углу территории между глухой стеной и заболоченным берегом стоял ещё один корпус.

— Шестой. Что хранится там?

Мортимер перевёл взгляд на чертёж.

— Дальний амбар по южной линии. Сейчас он на санитарной выдержке. Ветхие стропила, просевший пол, плотники ещё не закончили работы. Совершенно незачем тащиться туда по грязи.

— Когда его загружали?

Граф не ответил сразу.

Элиза посмотрела на писаря.

— Дата последней загрузки должна быть в книге.

— Сударыня, — голос Мортимера стал жёстче, — я предупредил вас, что помещение небезопасно.

— Именно поэтому его и следует осмотреть. Если в аварийном корпусе нет казённого хлеба, мы потеряем только десять минут. Если есть — у меня появятся вопросы.

Спорить с формулировкой собственного устава граф не стал.

Дорога к шестому корпусу заняла около десяти минут. Чем дальше они отходили от ворот, тем заметнее становилось запустение. Каменная мостовая сменилась разбитой колеёй, у стен валялись гнилые обручи и кучи прелой соломы.

Ворота амбара оказались заперты. Огромный железный засов покрылся бурой ржавчиной. Ключника искали четверть часа; старик прибежал запыхавшийся и не сразу справился с заклинившим замком.

Когда створка наконец отворилась, из темноты пахнуло кислым брожением, аммиаком и застарелой плесенью.

Элиза переступила порог. Мортимер остался у входа, прижав к носу надушенный платок.

Внутри не было настилов. Мешки в двенадцать ярусов навалили вплотную к промёрзшим гранитным стенам, по которым сочился конденсат. Ткань нижних рядов потемнела, сквозь прорехи сыпалась труха. Пол был усыпан шелухой, между штабелями тянулись цепочки крысиного помёта, из дальних углов доносился шорох потревоженных грызунов.

— Вот ваша санитарная выдержка, — сказала Элиза.

— Это временный избыток груза после осенних поставок! — Мортимер заговорил громче, чем требовалось в пустом амбаре. — Обозы пришли одновременно, приказчики просто не успели распределить товар.

Элиза не стала отвечать. Объяснения можно было записать позже; сейчас ей нужны были пробы.

— Принесите весы на треноге, зерновой щуп длиной в два локтя и медную жаровню с углями. И несколько чистых мешочков для образцов.

Караульные снова посмотрели на Мортимера.

— Господин смотритель, — добавила Элиза, — моё право брать материал для оценки технологических потерь вы тоже намерены оспорить?

Мортимер резко махнул рукой:

— Исполняйте.

Вскоре всё необходимое доставили. Элиза сняла перчатки, убрала их в карман плаща и подошла к центральному штабелю.

Сначала щуп вошёл в верхний ярус. На лоток высыпалась сухая золотистая рожь без заметной примеси. Элиза растёрла несколько зёрен между пальцами, отсыпала часть в мешочек и завязала бирку.

Потом опустилась у стены и ввела щуп в нижний ряд, туда, где мешок был придавлен к холодному камню.

На этот раз металл шёл тяжело. Когда она открыла заслонку, на лоток выпала серо-бурая комковатая масса. Зёрна слиплись, оболочка размякла, кислый запах чувствовался даже без жаровни.

Элиза взяла верхнюю и нижнюю пробы, взвесила одинаковые навески и поочерёдно прогрела небольшую часть на меди. Нижняя шипела заметно дольше и теряла массу гораздо быстрее.

— В нижних рядах влаги значительно больше нормы. По такой быстрой пробе я не стану называть точную цифру, но меньше двадцати процентов здесь вряд ли будет. Точное содержание определим контрольной сушкой и повторным взвешиванием. Пока достаточно другого: зерно лежит на голом камне, мешки прижаты к мокрой стене, между штабелями нет зазора.

Она ещё раз ввела щуп глубже в завал и через несколько секунд вытащила его обратно. Металл был ощутимо тёплым.

— Здесь уже идёт самосогревание. Если оставить штабель как есть, порча пойдёт дальше в глубину, а вместе с ней вырастет и риск тления.

Мортимер переступил с ноги на ногу.

— Вы строите выводы на двух горстях зерна.

— Поэтому я беру пробы из разных ярусов.