Комментарии к метафизике Аристотеля. Книги III и IV

И единством. Он, по-видимому, говорит о единствах вещей, которые не различены актуально, как [единства] частей одного и того же камня. Ибо единство актуально различенной вещи есть не только в потенции, но и в акте, как единство трех камней.

Некоторые субстанции. То есть отделенные субстанции, которые полагались чтойностями материальных вещей.

Ибо помимо них. Четвертое основание таково: то, что начинает быть без возникновения и перестает быть без разрушения, не есть субстанции. Таким же образом начинают и перестают быть точки, линии и поверхности. Это он доказывает двумя аргументами. Во-первых, потому что все они начинают быть и перестают быть только через соединение и разъединение тел; и не происходит при этом никакого изменения, которое, однако, всегда сопутствует возникновению и разрушению. Во-вторых, потому что то, что возникает или разрушается, возникает из чего-то и разрушается в то же самое, или разрешается в него. Эти же, с одной стороны, называются началами, а именно поскольку они неделимы (точка — совершенно, линия — по ширине, поверхность — по высоте, или глубине), суть совершенно простые, а, следовательно, не могут ни слагаться, ни разлагаться. Итак, по какому основанию они суть начала, по тому же они начинают и перестают быть без возникновения и разрушения. Так почти [считает] Сириан. Альберт же [толкует] далеко иначе.

Поэтому, и не для тех составных. Когда два тела соединены в одно непрерывное, как две воды в одну воду, две их поверхности в той части, которой они соединены, необходимо погибли, потому что обе не могут оставаться в середине того и другого, и нет большего основания, почему погибла бы эта, а не та. А возникает ли некоторая новая [поверхность], которая соединяла бы обе части целого, — Аристотель здесь не утверждает.

Ибо и не точка. Он неуместно возражает против ответа того, кто сказал бы, что поверхность, которой, как он думал, соединяются средние части тела, разделилась на две, когда тело разделилось на две части. Итак, Аристотель приводит человека к более явному неудобству, чтобы он признал, что, когда линия делится, средняя точка по тому же основанию делится на две, хотя по своему понятию она совершенно неделима.

Подобное основание и т. д. Что точки, линии и поверхности начинают и перестают быть без возникновения и разрушения, он подтверждает на примере точки времени, или момента, который называется «instant» («мгновение»); ибо всегда одно возникает после другого, и однако никогда не возникает и не разрушается. Это явствует из того, что, поскольку оно неделимо, оно не может возникать ни во времени, ни из материи; каковым же образом возникает и разрушается все, что через возникновение или разрушение начинает быть или перестает.

Или деления. Они называются делениями, потому что через них могут делиться непрерывные количества, если не всегда в действительности, то, по крайней мере, в мысли.

Решение вопроса: являются ли числа, и тела, и плоскости, и поверхностинекоторыми субстанциями.

Этот вопрос легко разрешается различением тела на тело, относящееся к категории субстанции, и [тело], относящееся к категории количества; этого различения большинство древних не знали. Поэтому неудивительно, если они считали, что сама масса, или трехмерная протяженность, которую мы говорим, что она относится к категории количества, есть первое подлежащее остальных привходящих [свойств], которая, однако, в действительности есть привходящее, присущее субстанции. Из этого явствует решение тех аргументов, которые были приведены в пользу утвердительной части. Об этом подробно [говорит] Аристотель в 13-й и 14-й книгах.

Объяснение шестой главы.

Отнюдь же. Если рассматривать простой смысл буквы, то представляется, что Аристотель снова возвращает в сомнение то, что содержалось в четвертом вопросе: а именно, следует ли помимо чувственных и математических вещей допускать те отделенные формы, или природы, которые Платон называл Идеями. Причина же, почему он это делает, может быть той, чтобы привести в пользу утвердительной части некоторое основание, которое, возможно, не пришло ему в голову при рассмотрении того вопроса. Можно также сказать, что здесь рассматривается пятнадцатый вопрос, в котором исследовалось, являются ли начала причинами вещей только через движение, как говорили древние физики, или же тем способом, неизвестным древним, которым Платон считал Идеи причинами вещей, а именно через причастность. Ибо этот вопрос нигде сам по себе в этой книге не рассматривается, и однако то, что здесь говорится, может быть приспособлено к нему. Как бы то ни было, Аристотель, чтобы привести основание в пользу утвердительной части, говорит следующее основание. И хотя математические сущности отличаются от чувственных тем, что не постигаются с чувственной материей, или тем, что они вечны, как излагает Александр, однако этим основанием они сходятся с ними, что в обоих родах дается много индивидов одного и того же вида, более того, даже бесконечное [число].

Тогда же. Он рассуждает так. Если помимо чувственных и математических [вещей] не давались бы отделенные формы, которые были бы их причинами и началами, то не было бы определенного числа начал в отношении всего [того или иного] вида, хотя могло бы быть определенное [число] в отношении какого-либо индивида. Но это не следует говорить; следовательно, и то. Меньшая [посылка] явствует из того, что если число начал всего вида неопределенно, то не может быть знания обо всем виде. Большая [посылка] разъясняется в [тексте] буквами, из которых, как из элементов и начал, составляются слова. Затем доказывается, потому что чувственные и математические сущности бесконечны по числу, как явствует из предложенного основания; откуда следует, что их начала, если они не отделены от тех и других, необходимо неопределенны и неопределенны по числу. Здесь мы опускаем то (διὰ τὸ ζῆν), что представляется привнесенным и возмущает смысл, и не излагается Александром.

Одно по числу и виду. То есть формальная и сущностная причина всего какого-либо вида не будет одна по виду и одновременно по числу; но только по виду; и что отсюда следует: число начал формальных и сущностных как чувственных, так и математических вещей не будет определенным и установленным.

Если это так. А именно, что число начал определенно.

Быть субстанцией. То есть одной по числу, однако не таким образом одной по числу, каким образом субстанция есть одна по числу у нас (а именно через нечто привходящее, как через количество или индивидуирующее различие, добавленное к видовой природе, или нечто иное, что привходит к видовой природе), но через саму себя, то есть через одну только видовую природу, которая самим отделением и обособлением становится неделимой одной по числу.

Но поистине, если. В пользу отрицательной части он ничего не добавляет к тому, что привел выше в ее пользу и упомянул сказанное в 1-й книге; об этом читай сказанное при рассмотрении 4-го и 10-го вопросов.

Решение вопроса, предложенного в этой главе.

Этот вопрос, если это повторное рассмотрение, или повторное обсуждение последней части четвертого вопроса, может быть понят из того, что сказано в конце второй главы при его рассмотрении, где он разрешается Аристотелем и каким образом должен быть разрешен. И к тому месту должно быть сведено рассмотрение пятнадцатого вопроса, поскольку оно само по себе и отдельно не рассматривалось. Если же Аристотель здесь рассматривает пятнадцатый вопрос, скажи, что древние в этом деле судили правильнее Платона. Ибо естественные вещи, начала которых они искали, [происходят] не через причастность Идеям, каким образом Идеи полагаются Платоном, но через действие единичных причин. А довод, приведенный в противоположном смысле, легче всего опровергается отрицанием меньшей [посылки]. Ибо для того чтобы было знание о всем каком-либо виде, достаточно, чтобы число начал его было определенным и установленным по виду, хотя оно и неопределенно и неограниченно по числу; особенно если вопрос о внутренних началах.

Связано же. Он рассматривает четырнадцатый вопрос, в котором исследовалось, являются ли начала актуальными или потенциальными. Что они потенциальны, он доказывает из того, что если бы они были каким-либо иным образом, то есть актуально, то нечто было бы первее начал, что невозможно. Ибо потенция первее акта. Это явствует из того, что все, что есть в акте, возможно, но не все, что возможно, есть в акте. А что они актуальны, он показывает следующим основанием: если бы они были только в потенции, то, поскольку все остальное зависит от начал, получилось бы, что ничто вообще не было бы в акте. Ибо то, что зависит от того, что есть только в потенции, не есть в акте.

Ибо есть в возможности. Это связывается так: то, что возникает, еще не есть; то, что есть в потенции (ибо ничто из того, что не может быть, не возникает), следовательно, нечто из того, что есть в потенции, еще не есть.

Решение вопроса: являются ли начала актуальными или потенциальными.

Этот вопрос разрешает Аристотель в 9-й книге, глава 7, и в 12-й книге, глава 6. В этих местах он говорит, что в том, что переходит из потенции в акт, потенция первее акта, как в том, что возникает. Поэтому в них материя первее формы. Но поистине, просто и абсолютно акт первее потенции: ибо ничто не приводится из потенции в акт, кроме как тем, что есть в акте, как потенциальный огонь — актуальным огнем. И из этого легко разрешаются аргументы, поскольку они в целом заключают, что все начала суть в потенции или все — в акте.

И является ли общее. Он рассматривает тринадцатый вопрос, в котором исследовалось, являются ли начала общими или единичными, то есть являются ли они началами согласно общему или единичному понятию. Что они не суть начала согласно общему понятию, он доказывает следующим основанием. Общее не есть «вот это нечто»; следовательно, не есть субстанции; но начала должны быть субстанциями, поскольку субстанции не могут быть из не-субстанций; следовательно, начала не суть общее. Первое следствие у Платона доказывается в наибольшей степени. Поэтому, поскольку он отрицал бы предшествующее, Аристотель доказывает то из того, что если бы общее было «вот этим нечто», а именно единичным, существующим само по себе, то Сократ был бы многими по числу животными: а именно сам Сократ, и единичный человек, существующий сам по себе, который сказывался бы о нем и об остальных людях, а также единичное животное, существующее само по себе, которое сказывалось бы о нем и об остальных животных, каковые, без сомнения, были бы различными по числу животными, как он сам научит в 7-й книге.

Если же общее. Он доказывает противоположную часть, то есть что начала не суть начала согласно единичному понятию. Аргумент выводится из того, что таким образом они подпадали бы под знание не иначе, как через некоторые общие [понятия]. Ибо знания обо всех вещах, то есть все науки, суть общие, то есть имеют дело с общим. А если начала познаются через другие высшие начала, то тогда уже будут начала начал, что невозможно.

Решение вопроса: не являются ли начала общими или единичными.

Этот вопрос разрешает Аристотель в 7-й книге, глава 13 и следующие, где учит, что общее, поскольку оно общее, не есть субстанции, а именно поскольку оно абстрагировано от единичных [вещей], оно не существует в природе вещей. Откуда следует, что начала, поскольку они общие, не суть начала, но поскольку они единичны; ибо в единичных [вещах] имеет место всякое действие. А то, что возражается против, легко разрешается, если скажешь, что единичные [вещи] также подпадают под знание через свои общие [понятия], если они имеют общие [понятия], что я добавил бы ради первой причины, которая не подлежит никакой общей природе. А то, что возражается, будто таким образом будут начала начал, следует отрицать. Ибо общее не суть начала, отличные от единичных, хотя они и суть начала, то есть дают начало, так сказать, поскольку они единичны, и познаются, поскольку они общие, а именно каждое согласно своему виду и общей природе.

Богу Иисусу Христу хвала и слава.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ.

Начало четвертой книги.

Обзор комментариев Петра да Фонсеки на четвёртую книгу «Метафизики»Аристотеля в связи с используемыми фрагментами.

Общий вывод. Комментарии Петра да Фонсеки (Pedro da Fonseca, 1528–1599) на четвёртую книгу «Метафизики» представляют собой один из наиболее значительных иезуитских комментариев позднего Возрождения. Их главная особенность — построение комментария по способу вопросов (per modum quaestionis), при котором текст Аристотеля служит отправной точкой для систематического исследования ключевых метафизических проблем. В четвёртой книге Фонсека сосредоточен прежде всего на двух узловых местах: 1003a21–1003b19 (определение предмета метафизики как «сущего, поскольку оно сущее») и 1003b22–1003b33 (учение об аналогии сущего через отнесение к одному — πρὸς ἕν). Его собственная позиция формулируется как средний путь между крайностями: сущее не является ни чисто эквивокальным (равнозвучным), ни однозначным, но аналогичным.

Четвёртая книга «Метафизики» занимает в этом проекте стратегическое место: именно здесь Фонсека формулирует своё учение о предмете метафизики и об аналогии сущего, которое станет образцом для последующей схоластической традиции, вплоть до Суареса .

I. Место четвёртой книги в структуре комментария

Фонсека строит свой комментарий по способу вопросов (per modum quaestionis), при котором текст Аристотеля служит поводом для самостоятельного исследования ключевых метафизических проблем. Исследователи отмечают, что его вопросы на IV–V книги «Метафизики» очень непохожи на Аристотеля и очень похожи на «Метафизические диспутации» Суареса: вопрос IV.1 о предмете метафизики соответствует диспутации 1 Суареса, трактат об аналогии сущего — диспутации 2, а учение о трансценденталиях — диспутациям 3–11. Суарес, по сути, строил свои «Диспутации» по модели порядка вопросов, которые подлежали рассмотрению в комментарии на IV–V книги «Метафизики», и Фонсека был для него важнейшим образцом такого комментария.

Четвёртая книга рассматривается Фонсекой как введение в метафизику, а не как изложение её содержательного учения. Соответственно, его комментарий делится на два больших вопроса: (I) является ли сущее как таковое, общее Богу и тварям, предметом метафизики, и (II) подчинены ли все остальные науки этой науке. Внутри первого вопроса разворачивается знаменитая полемика о четырёх мнениях относительно предмета метафизики.

II. Фрагмент 1003a21–1003b19: определение предмета метафизики

Аристотель открывает четвёртую книгу словами:

Ἔστιν ἐπιστήμη τις ἣ θεωρεῖ τὸ ὂν ᾗ ὂν καὶ τὰ τούτῳ ὑπάρχοντα καθ' αὑτό. «Есть некая наука, которая созерцает сущее, поскольку оно сущее, и то, что присуще ему самому по себе» (1003a21–22).

Далее он противопоставляет её частным наукам:

οὐδεμία γὰρ τῶν ἄλλων ἐπισκοπεῖ καθόλου περὶ τοῦ ὄντος ᾗ ὄν, ἀλλὰ μέρος αὐτοῦ τι ἀποτεμόμεναι περὶ τούτου θεωροῦσι τὸ συμβεβηκός, οἷον αἱ μαθηματικαὶ τῶν ἐπιστημῶν. «Ни одна из остальных [наук] не рассматривает вообще сущее, поскольку оно сущее, но, отсекая некоторую его часть, созерцает привходящее для этой части, как например математические науки» (1003a23–26).

Фонсека использует этот фрагмент для обоснования того, что метафизика есть всеобщая наука, предмет которой не совпадает ни с Богом, ни с отделённой субстанцией, ни с субстанцией в общем. Его аргументация строится на трёх основаниях.

Аргумент от свойств. Тем является первый и адекватный предмет науки, чему первично присущи первые и наиболее общие свойства — единое, истинное, благое. Но эти свойства простираются шире, чем Бог, отделённая субстанция или субстанция в общем. Следовательно, предмет метафизики — сущее, общее Богу и тварям.

Аргумент от познаваемости. Сущее, общее Богу и тварям, может быть познано естественным светом, и о нём могут быть доказаны собственные свойства. Никакая другая наука не имеет дела с сущим в целом, ибо все остальные ограничены определённым родом. Следовательно, это — предмет метафизики.

Аргумент от адекватности. В метафизике рассматриваются все адекватные части сущего: Сам Бог (книга XII), а также всё, что полагается в категориях (книги V, VII, XII). Обо всём этом говорится не только как о началах или свойствах, но как о предметах, свойства которых исследуются через собственные начала.

Фонсека подчёркивает, что Аристотель в 1003a21–1003b19 не просто описывает метафизику, но устанавливает её как науку, отличную от физики и математики. Физика имеет дело с подвижной субстанцией, математика — с неподвижной, но не отделённой; метафизика — с отделённой и неподвижной.