Сибирские байки. Сборник рассказов

– Дед, слушай у нас в классе училась такая, из той первой деревни, – сказал Коля и рассмеялся.

– Не про то говоришь. Все плохое само в руки идет, еще и с доплатой, а хорошее ногами искать надо, а потом еще и беречь. А бабы, че бабы, из другого мира они, по земле ходят, а привычки старые, – сказал задумчиво дед, взглянул на Колю и добавил, – слышь Никола, а не хочешь так, всегда из первой деревни, земную бабу можно взять, сама работать будет, а когда-когда и приобнимет, а!

Коля чуть улыбнулся, а остальные взялись истошно гоготать, да так и пошли. Следом за ними пришел Петр и с порога взялся песочить отца:

– Слушай, мне жена сказала, ребята к тебе приходят, галдят, соседям мешают…

– Супруга твоя, меня сюда пристроила, если помнишь и она же теперь не довольна, ну вы даете! А пацаны ходят, сидят и чего?

– Да я тут поспрашивал, ребятки эти не очень смирные, а то мало ли чего, гнал бы ты их.

– Сына, ты молодой сам-то тоже не шибка смирный был. Эти такие же, тем более пока они у меня сидят, где-то сарай не горит, и щеголь какой с целым лицом разгуливает.

Дед покачал головой и проводил Петра за калитку. Ночью снилась супруга. Как будто снятая на старую пленку, так показывают затертую кинохронику, со всплесками черных полос и точек. Молодая еще и дети маленькие, дом прежний, серый кот – ворюга и хитрец, да кобылка гнедой масти. Спал беспокойно, а по утру дал себе обещание, к жене на могилку съездить, проповедать.

Ночь тянулась долгая, а с утра привезли дрова. У калитки остановился забитый под завязку старый «Газик». Уточнили адрес и взялись разгружать. Швыряли долго, с матом, какая же разгрузка без него. Впопыхах сломали звено забора, наспех поправили, получили расчет и уехали. Дед Сеня ругаться не захотел, вместо этого достал старые инструменты, и взялся за ремонт.

– Здорово дед! Помочь чем? – спросил прохожий молодой мужичек.

– Помоги, коли не шутишь. Вот хоть дрова от забора откидай, а то не подступиться.

– Меня Сергеем зовут, здесь неподалеку живу, – сообщил мужичек и стал бросать дрова прямо на тропинку. Дед смотрел на это с недоумением, однако ничего не сказал. Сергей, тем временем бойко спросил, – Что дальше?

– Вон молоток бери, да отрывай сломанный штакетник, а лучше просто сбей.

Сергей взялся выполнять. Замахнулся, ударил да как-то неказисто, неточно. Замахнулся вновь, ударил, в сторону отлетела абсолютно целая штакетина. Тогда дед вмешался:

– Братец-братец, погоди! Мы весь забор ломать не будем. Видишь две вот эти, их и сбивай, – дед указал костылем на нужные, и отошел в сторону.

– Да понятно, я просто промазал! Сейчас все прибьем!

Сережа замахнулся и ударил. На этот раз попал, но при ударе снес об поперечный брусок кусок кожи с мизинца. Истошно завопил и запрыгал на месте. Дед покачал головой и протянул ему носовой платок. Сережа замотал палец, выскочил за калитку и побежал вдоль по улице, скобля пятками по земле. Дед осмотрелся и оценил ущерб. Определенно стало хуже, чем было. Дрова лежали на тропе ведущей в уборную, в заборе не хватало на одну штакетину больше, к тому же молоток, и калитка были обляпаны кровью. Дед Сеня решил, что такое дело требует перекура, и присел на скамейку. Только призадумался, в калитку вошел Андрей сосед через два дома. Поздоровался и спросил:

– А Серега сейчас не от тебя выскочил?

Дед кивнул, и указал дымящей сигаретой на плоды Сережиных трудов. Андрей закивал, как болванчик, и взялся за дело, вместе с тем приговаривая:

– Серега помощник известный, от безделья лезет везде. Опыта нет, от того и беды его. Вон бабы говорят, он и помереть не сможет, потому что не умеет.

Не снимая улыбки с лица, Андрей починил забор, убрал дрова с тропинки на поленницу, а пока дед ходил в дом (хотел угостить работника вином), он уже ушел.

Остаток августа прошел спокойно и уютно. По дороге стали шнырять грузовики с сеном, в соседский сад прилетели птицы, до ночи стрекотали и возились в ветвях. Правда вечера становились холодней, а ветер порывистей. Закатное небо по горизонту белело шире, а ночи становились по осеннему темные.

Как-то ближе к вечеру дед вышел за дровами, решил протопить печку после лета, а ребята тут как тут. Сидят, курят только не привычно тихо, не галдят не хохочут.

– Вы чего смурные?

Гости на это только молча отвели глаза. Дед набрал дров, растопил печку и снова вышел на улицу. Дима посмотрел на него и спросил сухо и непривычно строго:

– Дед, ты что про смерть знаешь?

– Это смотря, что спросишь? Мне то самому помирать не приходилось, так что только слухи. А к чему вопрос?

Тут встал и подошел Коля, и в пол голоса произнес:

– У него бабушка умерла.

– Такое всегда не легко. Только дело тут не в самой смерти, – заметил дед.

– Тогда в чем? – спросил Дима.

– В том, чего за человеком останется. Вот за бабушкой твоей, мать осталась, за матерью ты, за тобой новые дети, в свое время – на том и стоим. А кому воевать выпадет, для таких, кто жив остался, сами как дети считай.

– Да никак не понять! вчера только ходила, а сегодня уже в земле… – напряженно выдохнул Дима.

– Чтоб про такое думать, поминки есть. Ты главное свое дело выбери, да и делай его с умом, а про смерть живым думать негоже, иначе, когда жить? – Парни немного расслабились, перемялись на местах, заговорили негромко. Дед посмотрел на них и вздохнул, – Ну слушайте, так уж и быть. Про мужика и смерть.

Между двух не высоких горок, стояла одна деревня. Росла, строилась. В семьях детишек много, да живности. Народ все больше работящий, в поле с песней веселой, да обратно с задушевной. Да стоял на окраине за болотцем дом игральный. А туда шваль всякая похаживала, да тоже горланили. Туда с песней лихой, разбойной, а назад с хмельной да усталой, а кто проиграет все до нитки, да если хозяин выставит, бывало в том болотце и утопится. Раз в десять лет, две смерти приезжали. Каждая со своей горки съедет и осматривается. Одна старушка в белом саване, а другая злющая бабка в накидке черной, шелковой. Черная по домам худым, бежит осматривает, кому из бесполезных срок вышел. Хватает да сует в телегу, а как очередь приходит в дом игровой идет, хозяин ее поит кормит, деньги сует, а она его за это не трогает, и дом его не проверяет, а только тех берет кто в болоте утопился. А к белой народ сам выходит, она смотрит на них, а кому время подошло, к себе в телегу приглашает, те с родней прощаются, да и едут в верх по горочке и мимо макушки к облачкам. Черная же, как набьет телегу народом, да чертям наказ дает, чтоб держали, что бы те не спрыгнули. Тоже в гору везет, а на самом верху вниз проваливается. Жил там мужичек забулдыга да картежник, пока деньги водились, хозяин дома игрального его держал, а как проигрался в дым, выставил. Стоит в болото смотрит, топиться собирается. Только надумал, сзади кто-то руку на плече кладет, повернулся стоит солдат, с войны домой шел, да и увидал мужичка у болота. Говорит ему солдат, ты мол ни как топиться надумал, так лучше б шел в деревню да работал, всё интересней будет чем помереть. Мужик послушал и про смерть вспомнил, да вот только надумал он ее обмануть. Вроде в толпу к работягам затрусь, сам трудиться не стану, а как смерть приедет, глядишь и на небо возьмут, а коли срок не вышел так на земле останусь. А солдат, местных укладов не зная, зашел в дом игральный с виду то трактир или пивная. Хозяин новому гостю рад – пиво ставит, а солдат серебром фронтовым расплачивается. Оглядели его местные завсегдатаи, не наш вроде, в картишки игру предложили, тот отказывается. Поговорили меж собой подумали, да и опоили его дурным зельем. Солдат как силу потерял, хозяин серебро из карманов выгреб, китель, фуражку с него снял, надел на него рубашонку поганую, шею сажей измазал, да и задумал смерти его отдать, как та явится. Солдат дурной за столом сидит, с виду от остальных не отличается. А мужик-то, наоборот, морду и руки вымыл, в деревню к работягам побрел. Как пришел стал управу в ноги кланяться, да говорить мол иду от тракта, что разбойники мол его ограбили, что в сиротах он с малых лет, просит, чтобы взяли его в работники. Назначили ему жить у старухи, будет вроде помощника. Ну мужик в бане вымылся, рубашку местную надел, и от людей простых то же не отличается. Да вот стал он больным прикидываться, как все в поле так с жаром валяется, как дрова колоть так спина болит, а как праздник какой выздоравливает, пляшет так, как другой постесняется. Помогает народ друг другу и мужику недоимки прощает, вроде пусть живет, мол когда-нибудь образумится. Время подошло, десять лет минуло, едут с горок две смерти, к белой народ вышел, и мужичек затерся в толпу, ухмыляется. Белая, всех кому время пришло выбрала, и мужик с ними к телеге пошел. Вдруг она его окликнула, подошла и на ухо ему говорит, мол сильно он ей понравился, видно добрых дел за ним много, мол может в карты сыграем, или вина выпьем перед дорогой. Мужик от похвалы раскис расслабился, да и достал из-за пазухи карты потертые, а из сапога бутыль вина. Тут она его за шкирку и к болоту повела. А черная в это время уж собрала кого надо, и хозяина игрального дома слушает. Он солдатика ей привел, мол забирай его, все равно дурной. Черная на него глянула, пошептала что-то и по морде съездила, только тот в себя пришел, она спрашивает. Мол ты кто такой будешь, тот отвечает, что солдат, отставку получил домой путь держит. Черная его снова спрашивает, был ли в боях или нет, есть ли награды, солдат молчит. Тогда хозяин дома китель его несет. Надел его солдат, а над карманом три медали, за отвагу, за волю, за мужество. Черная подумала, да и говорит, мол срок твоей жизни вышел, вот только не мне тебя забирать, и за шкирку его и на улицу. Черная к телеге подошла и Белая с другой стороны, обменялись. В черной телеге поехал, паренек чистый с виду, да сытый, а в белой солдат, в потертом да грязном кителе, с медалями.

– Выходит там не ошибаются? – задумчиво произнес Максим.

– Это сказка ребята, сами думайте…

Пацаны побыли еще немного, выкурили по сигарете и пошли, но минут через пять вернулся Дима. Он огляделся, постучал в дверь и только она отварилась, спросил:

– Так ты думаешь, там не ошибаются?

Дед отшатнулся и покашлял.

– Дима, если и есть такое учреждение, там точно не ошибаются. А вообще думай о бабушке своей всегда хорошо, для этого ни во что верить необязательно.

– Спасибо дед, если что меня здесь не было, —полушепотом сказал Дима и утер ладошкой глаза.

– И тебя спаси Бог… – выдохнул дед и привалился к косяку.

Ранним утром, прежде чем выпала роса, а птицы стали перекрикиваться в ветках, дед Сеня умер. Его нашли сидящем на крыльце на привычном месте, с крепко зажатым между пальцев пустым мундштуком. Его похоронили на новом кладбище. На поминках говорили много красивых слов, а сын Петр отметил, что его отец был из тех людей, кто имея опорой только старый протез, умел легко поддержать иных двуногих. Ребята на похороны не пошли, просто не решились, вместо этого как-то съездили на могилу и положили между цветов пачку сигарет привычной деду марки. Тогда молча стоя у насыпи, они не сговариваясь подняли глаза от земли к небу и глядя в косые дыры среди серых облаков, казалось каждый из них точно знает в какой телеге отправился в последний путь их советчик по любым вопросам, сказочник Арсений Герасимович, или просто дед Сеня.

«Бессмертный»

Деревня Белоярка, делилась на две части. Через первую проходила центральная трасса, пронизывающая все населенные пункты района, а вторая находилась за рекой на удалении двух с небольшим километров. На территории первой стояло три дома, в то время как остальное народонаселение проживало за рекой. Путь от трассы до основной части деревни делился натрое. От трассы до реки тянулась разбитая короткая дорожка, различимая среди общего ландшафта только двумя глубокими колеями. На воде, всяк желающего продолжить путь, поджидал паро́м. Точнее нацепленная на лохматый канат узкая трехметровая лодка, сплошь покрытая алюминиевыми заплатами. На другом берегу дорога была сравнительно неплохой, но на своих двух километрах делала столько изгибов, сколько не делает невнимательная змея, попавшая в когти хищной птицы.

На этой стороне реки стояло пятьдесят бревенчатых домов, крытых шифером и железом. Улиц было всего три; Речная, Лесная и понятное дело, Ленина. Из социального сектора, имелся клуб, почта, закрытая школа и заброшенная библиотека. Был до недавнего времени и медицинский пункт, однако после урезания бюджета закрыли и его, а гражданам со своими недугами предлагалось ехать в райцентр за двадцать пять километров. В качестве представителя власти имелся пожилой участковый. Местные женщины, болтая между собой, говорили о нем так:

– Петрович-то, че-то совсем старый?

– Так и хорошо – был бы молодой, убили бы уж. Вон у Надежды-то старший сынок, только год как освободился.

Относительно убийства они, конечно, преувеличивали, точно так же, как и на счет многого другого, но семья Надежды Кривцовой действительно выделялась на фоне местного, если ни считать сплетен, порядочного общества. Кстати, это не оговорка, семью возглавляла именно Надежда, в то время как Василий – ее муж, служил лишь придатком, или гармоничным дополнением. Надежда имела вздорный нрав и непомерно властный характер, и все семейные начинания планировались и велись исключительно под ее надзором. Кто-то скажет, что многие женщины в средних семьях ведут себя так же. Пожалуй, стоит согласиться, но все-таки эти многие действуют на правах серых кардиналов, а Надежда не в пример им, властвовала совершенно открыто.

За последние двадцать лет, Василий у нее был четвертым мужем. Что касается предыдущих: первый умер спустя пятилетку сожительства, второй сбежал, не забрав личных вещей, до этой самой пятилетки, не дотянув каких-то трех месяцев, третий напротив, уходя прихватил все имеющееся ценности. Василий же, живущий с ней дольше остальных, хоть и выглядел слабоватым духом, однако был изворотлив и умудрялся кое-когда выпивать от чего держался молодцом.

От трёх первых мужей, Надежда родила сыновей, настолько непохожих друг на друга, насколько позволяло славянское разнообразие. Первый высокий, огромный детина, в свои неполные девятнадцать лет, весивший сто двадцать килограмм. Он с легкостью мог сломать молодую березку голыми руками, или вытащить застрявший в грязи легковой автомобиль не высаживая пассажиров. Его звали Иваном, но за очень слабый интеллект, к нему чаще обращались в уменьшительно-ласкательной манере и называли – Ванечкой, дабы не будоражить лишний раз живущего импульсами человека. Второй тоже способностей к математике не проявлял, но все же был более или менее сообразительным и в социальной среде ориентировался значительно лучше. И хотя в его паспорте значилось имя Семен, здесь его все называли – Сы́ча. Третьего сына звали Толик. Этот как раз был самым разумным с детства, но любые его мысли и соображения, высказанные вслух, с малолетства натыкались на усмешки самых близких людей и если братья просто издевательски смеялись, то мать говорила так: – «Ты мозги себе не забивай, техника ему интересна, вон лучше в коровнике убери.» И вот к семнадцати годам, позывы и рвения к развитию успокоились и Толик стал жить как все, временами слыша натужные усмешки в спину.

Все трое подрабатывали на маральнике. Сказать вернее мараловодческом хозяйстве – это ферма, где растят особого вида оленей, в некоторых регионах их еще называют – изюбри. Смысл их разведения заключается не в мясе или шкуре, а в рогах. Рога этого зверя особенно ценятся в странах Азии: Корее, Китае и так далее, и используются в фармацевтике. Стоят, кстати говоря, очень недешево. Для того что бы эти рога отделить от головы, самого марала убивать необязательно, достаточно его заарканить и запереть в специальной установке, дабы обездвижить. После этого, рога просто спиливаются у основания обыкновенной пилкой по металлу. Места срезов посыпаются антисептиком, и уже безрогое животное отпускают обратно в стадо, наращивать новые отростки. В рогах точно так же, как и в остальном теле, осуществляется кровообращение, и они способны быстро испортиться, так что следующим этапом их помещают в специальные ванны, где вываривают кровь. Дальше развешиваются в длинном, легко продуваемом сарае, для просушки.

Кроме беготни за маралами, а из всего перечисленного братьям доверяли только это, лихая троица занималась лесозаготовкой. Как для себя, так и на продажу. Однажды они скооперировались с трактористом и поднялись на отведенную лесным хозяйством деляну. Свалили три высоченные лиственницы и сволокли их к месту, куда можно подогнать грузовик. Решили передохнуть, и время как раз обеденное. Тракторист прикатил коротенькую чурку вместо стола и разложил на ней продукты. Уселись вокруг, и за едой взялись обсуждать положение вещей на селе. А Ванечка от переизбытка энергии взял бутерброд в одну руку, а топор для срубания сучков в другую и принялся швырять его в березу, стоящую неподалеку на возвышенности. Ванечка как заправский индеец скакал и кривлялся, прежде чем в очередной раз метнуть топор. Братья, привыкшие к такому поведению, продолжали говорить, а вот тракторист, заметив эту пляску, все время терял линию разговора и стал выражаться обрывисто:

– Что Васька то? – тут Ванечка сделал новый выпад, тракторист вытянул лицо, – …да пушнина в том году лучше шла, – Ванечка завопил, – а к ДТ-75 запчастей не найдешь, – теперь тракторист даже жевать перестал.

Тем временем Ванечка вновь метнул топор. Он ударился об березу самой нижней частью топорища и с воем просвистел в сантиметрах десяти над головой Толика, с силой отскочил от направляющей шестерни ходовой части трактора и упал на землю. Теперь тракторист взорвался. Первые три минуты вопил, используя исключительно мат, только иногда связывая его некоторыми союзами и существительными. Толик все это время сидел неподвижно, оправляясь от шока, потерял всякий аппетит и поминутно ощупывал макушку. А Ванечка, словно ребенок опустил руки и голову, насупился и безропотно слушал измышления о своей персоне и ее положении в обществе. Однако, после обеда, Ванечка со стыда работал за троих и к удивлению тракториста, пока остальные возились с распиловкой стволов, наколол дров на добрую половину газовского кузова.

Вся Ванина жизнь строилась по такой схеме: глупость, последствие, реабилитация, и он отступал от не очень редко. Как говаривала на этот счет Надежда: – «Этому главное самому думать не давать, а так хоть в плуг запрягай!»

Такой подход касался всего без исключения и когда Ванечка задумал жениться, организацию его личного счастья Надежда тоже взяла в свои руки. Девушку подобрала себе под стать: высоченную, большую и ко всему прочему, дочку своей давней подруги из соседней деревни. Валентина томилась в девках уже давно. Из предполагаемых причин были не то ее непомерный гонор и наглость, не то память односельчан о некогда избитых ей трех старшеклассников, когда ей самой не было еще и четырнадцати. В любом случае, после свадьбы в глазах знакомых Ванечки читалось соболезнование. Хотя сам Ванечка видел в этом один существенный плюс – в качестве приданного к Валентине прилагался мотоцикл с люлькой. Окружающие, конечно, посмеивались над ним больше прежнего, но, как бы то ни было, Надежда в невестке не ошиблась – Валентина стала хорошей женой для Ванечки и полезным подспорьем для нее самой.

Кроме прочего прирост в семействе помогал легче справляться с хозяйством, а у Кривцовых это была основная статья доходов. Особенно коровы. Потому и сено приходилось заготавливать с запасом.

В средине августа начались первые покосы. Кривцовы уже выкосили свои деляны, трава просохла и пришла пора уборки сена. Женщины взялись за грабли и стали скатывать сено в небольшие валки. Василий запряг лошадь, прицепил к сбруе волокушу (плоская телега без колес из тонких березовых жердей) и водил ее вдоль ряда. Сразу за ним шли Ванечка и Сыча, поднимали вилами валки и укладывали на волокушу. Когда собирался стог повыше человеческого роста, Василий отвозил его на край поляны и вместе с Толиком смётывал в общую копну.

Ближе к трем часам дня, когда было убрано примерно половина поля, Надежда объявила обед. Все неспешно потянулись к большой копне, дабы в ее тени укрыться от палящего солнца. Весь хозяйственный инвентарь имел на конце черенка заостренный край, он служил для того, чтобы втыкать инструмент в землю, а это было нужно для легкости его обнаружения в поле. Все покосники повтыкали инвентарь в землю, а Ванечка вдруг заулюлюкал как индеец и метнул вилы в стоящий рядышком стожок, сооруженный им самим только что. Однако, вместо того чтобы застрять в сене, вилы скользнули по верху, а еще через секунду из-за него, покачиваясь вышел Сы́ча и упал на колени. Вилы воткнулись ему в макушку и вошли до самого основания, да так ловко, что два их средних зубца торчали изо рта. Бабы подняли дикий вой. Василий выронил из рук хлеб и смотрел, разинув рот. Толик, стоял чуть поодаль и тоже не моргал, а Ванечка принял привычную позу, совершившего проступок ребенка.

Василий раньше остальных заметил, что Сыча умирать и не думает. Он дотрагивался пальцами до края торчащих зубцов, и не только был в сознании, но и что-то пытался соображать. Вся честная компания скакала, как может скакать какое-нибудь племя на праздник урожая вокруг костра. Василий было взялся успокаивать окружающих, но уговоры не помогали и тогда он рявкнул:

– А ну-ка, молчать! Вишь живой еще!

Надежда этому воплю удивилась немногим меньше, чем вилам в голове сына. Все умолкли, внимая объявлению. А Василий продолжал:

– Надо его в больницу…

– Куда, в район?! Так двадцать пять километров туда! Как везти? – истерично с присвистом прокричала Надежда.

– Да, пока скорая доедет, уж поздно будет, – рассуждал Василий. От этого женщины снова завопили, – да погодите! Надо на трассу его, попутку поймаем все быстрее будет.

При попытке поднять пострадавшего, черенок слегка качнулся и Сыча начал терять сознание. Процедуру пришлось остановить.

– Да как же это? – завопила Валентина, сминая лицо.

– Так-так-так… – трещал Василий, смотря из стороны в сторону.

– Надо палку отпилить! – вдруг предложил Ванечка.

Все замолкли и уставились на детину дикими глазами, но уже через минуту, Толик мчал на всех парах домой за ножовкой. Пока Толик бегал, Василий запряг коня в телегу, а Сычу усадили к стогу и зафиксировали вилы. Через двадцать минут Толик принес ножовку. Василий попробовал отпилить ручку самостоятельно, но на каждый рывок ножовки Сыча отвечал истошным воем. Тогда одни вцепились в железку, другие в дерево, дабы хоть как-то компенсировать вибрацию. А Василий постарался отхватить черенок максимально быстро и меньше, чем через минуту Сычу везли в телеге. Надежда спрыгнула у своего адреса и тяжело дыша вбежала в дом. Собрала документы, вещи и немного денег и у самой переправы догнала остальных. В это время Василий с Ванечкой, уже усадили пострадавшего в лодку. Теперь Сы́ча стал еще более неудобным грузом – он потерял сознание.

Переправились втроем, Василий с Ванечкой подхватили Сычу под руки и поволокли к дороге. Несмотря на сквозное ранение, крови было немного. Она слегка сочилась по затылку и уже совсем остановилась и запеклась на губах. Хотя Ванечке это никак не помешало в ней перемазаться. Видимо он влез в нее один раз, а затем потирая лицо или смахивая пот, нанес на себя лихую индейскую раскраску. Таким образом скоро у трассы встали запыхавшийся, шального вида мужик, детина с вымазанным в крови лицом и парень без сознания с вилами в голове.

Василий поднял руку в попытке остановить транспорт. Первая же машина взялась снижать ход, но стоило ей приблизиться, водитель добавил газ и скрылся за поворотом. Точь-в-точь повели себя и четыре последующих водителя. Тогда Василий решил принять конспиративные меры и указал Ванечки спрятать Сычу за деревом и уже через пять минут остановил УАЗ «Буханку».

– Тебе куда, отец? – спросил водитель.

– В район, до больницы подбросишь?

– Поехали.

– Это самое, у меня тут еще груз… – скомкано сказал Василий, открыл дверь и метнулся за дерево.

Водитель как увидел Сычу, выпучил глаза, однако протестовать не стал и только спросил:

– Он хоть живой у вас?

– Живой-живой… – ответил Василий деловито и устроил Сычу на сидении.

«Буханка» рванула с места, обдав размалеванного Ванечку клубом пыли и запетляла по серпантину. В дороге пришлось дважды останавливаться для проверки состояния страдальца и где-то через час машина въехали во двор больницы.

Время подходило к пяти. В стационаре заканчивался рабочий день и на смену заступали дежурный врач и медсестры. На эти сутки заступил врач-хирург – Салматов.

Салматов был известен в районе, как один из самых лучших специалистов в области хирургии, и вместе с этим, как очень нервный и неуживчивый человек. Однако, что бы ни говорили граждане о его личностных качествах, когда получали назначение на операцию, стремились попасть на прием именно к нему. Так что Сыче в некотором смысле крупно повезло.