Бессмертника несчастные цветы

– Ч… что это? – просипел паж.

– Одно из немногих, что стрекозы делали хорошо. Уски-ба, – ухмыльнулся Киран.

– Слабоват парниша, – заметил Тиган.

– Я… я пью вино, – почти обиженно буркнул Ламир, сделав еще глоток, но не такой большой.

– Вино? Ха! Я полощу им рот по утрам! – рассмеялся Гюнарр.

– У нас такое пьют бабы на сносях, да дети, – покрутил свои усы лысый.

Ламир поглядел в чарку. Затем отпил снова. Третий глоток пошел почти как вода.

– Гляди-ка, привыкает, – толкнул товарища с картами локтем Киран. – Может, и выйдет что путное из него.

– Вырастет – посмотрим, – отрезал Гюнарр, но в голосе его слышалось нечто большее, чем просто интерес. Он наклонился к юноше, обдав того непередаваемым амбре. – Ты кто?

Ламир на мгновение опешил, глупо моргая.

– Я… я гос… – он осекся, вспоминая суровый взгляд девочки. – Ламир Дюваль.

– Лами-ир, – протянул Киран. – Прямо тает во рту.

Женщина тихо рассмеялась.

– Да тебе что опрятней собаки шелудивой, то сразу тает, Киран.

Она поглядела на Ламира таким долгим взглядом, от которого он смутился. Гюнарр тем временем отмахнулся.

– Не-ет, я не про имя. Я про то, что внутри тебя. Ты сам знаешь?

Ламир молчал. Он не знал, о чём говорит этот рыжий медведь.

– Ладно, – Гюнарр откинулся на лавку и хлопнул по столу. – Братцы, налейте ему еще! Глянем, что это за птица.

Тиган и Киран переглянулись, но налили. Гюнарр улыбнулся — широко, по-звериному – и поднял свою чарку.

– За южанина, – сказал он. – За того, кто ещё не знает, кем станет!

Все подняли чарки, стукнувшись ими так, что жгучий напиток пролился на стол. Ламир лишь кротко поднял руку с чаркой вверх, отпив почти половину.

– Я смотрю, твой кафтан уже не такой чистый, как в день приезда, малец, – отметил мужчина с лысой головой, утирая усы после выпитого.

Ламир, прокашлявшись, оглядел свои дорогие одежды, которые больше таковыми не выглядели.

– Тебе бы чего потеплее подобрать. Оделся ты совсем не по погодке.

– Ага. У нас южные пташки морозят свои пестрые задницы. Но, это ж как: когда яиц нет, то и бояться нечего? – протянул Киран.

Юноша хотел было что-то ответить, но заметил, как Амелин поднялась и подошла к нему, прижавшись сзади. Ламир почувствовал две мягкие подушки, что упирались ему в спину, и мигом выпрямился, под понимающие смешки соседей. Женщина провела рукой по серебряным пуговицам, шепнув ему на ухо:

– Раздевайся-ка, южанин. Позабочусь о тебе в эту ночь.

Юноша замер, чувствуя, как краснеет. Он опасливо скосился на Гюнарра, уткнувшись в чарку. Вокруг витал сладкий аромат ее кожи и волос, кружа голову.

– Я… я не…

– Север холоден. Я принесу тебе чего потеплее.

Ламир, осознав, что речь шла про одежду, зарделся еще сильнее, втянув шею в плечи. Встал, стягивая с себя пыльный кафтан, под сальный гогот мужчин.

– Ну и пахнешь же ты, – отметила Амелин, видимо, намереваясь полностью растоптать его гордость. – Рубашку тоже долой.

Юноша повиновался.

– Да, и как вы в своих югах выживаете? – Киран оглядел съежившегося Ламира. – Кожа да кости. Такого бы даже псы не глодали.

– Ну, ничего. Поднатореет! – подбадривающе кивнул усатый.

– Ага, или сам платье наденет, – бросил Тиган.

Амелин ушла сперва куда-то за стойку, а после, виляя бедрами, направилась наверх, и пропала в полутьме меж двухъярусных коек.

– Ах, хороша девка, хороша! – потирал подороду Гюнарр, взгляд его блестел то ли от любви, то ли от выпитого. А может, всего сразу.

Вечер перетекал в ночь за гомоном рассказов и теплой едой. Для Ламира местная похлебка казалась слишком жирной, но благодаря этому она быстро проскальзывала внутрь. Мясо таяло на языке, овощи, простенькие, пресные, отдавали землей, но показались юноше вкуснее всего на свете. Они согревали нутро, окутывали, как шерстяной плащ. Лишь единожды Ламир аккуратно поинтересовался, откуда столько еды, помня дорогу до замка. Тиган хищно усмехнулся, бросив: «Мы – внутри, они – снаружи». На этом тема была закрыта.

Благодаря жару жаровни и кузни, которая, как оказалось, стояла дальше, в полутьме, в помещении можно было сидеть почти голым, что, чуть погодя, и доказал Гюнарр. Сослуживцы остановили здоровяка на моменте, когда он потянулся к порткам.

– Ты хоть что-то умеешь, южанин? – спросил Киран, подливая ему еще. – Или только пепел таскать да сосками светить?

– Я умею делать вино, – буркнул Ламир, скрещивая руки на груди и прикрывая голую грудь. Он не знал, зачем это сказал. Просто вырвалось.

– Вино, – усмехнулся Тиган. – Хорошее дело, сложное: ждать, пока созреет сладкая водичка.

– Ты должен контролировать брожение, – ответил Ламир, чувствуя, как хмель развязывает язык. – Если сделать всё правильно. На юге вино пахнет летом, даже когда пьешь его зимой. Оно может быть легким, как утренний туман, или тяжелым, как земля после дождя. Есть сорта, которые растут на красной глине – они пахнут ягодами и солнцем. Есть – которые растут на белой, каменистой земле – они пахнут камнем и морем. Я знаю, как сделать вино, от которого ты не охрипнешь на утро. И знаю, как сделать так, чтобы ты забыл, кто ты есть. Но если делать неправильно – ты будешь пить уксус и думать, что это вкусно.

Киран хмыкнул.

– Это у вас на юге. А у нас здесь, если не вкопаешься в землю по локоть, ничего не вырастет. Камни, ветер, зима по полгода. Ты бы здесь с голоду сдох со своим виноградом.

– А ты бы признался в любви евнуху, думая, что это самая прекрасная дама, – ответил Ламир. – И пил бы ослиную мочу, думая, что это хорошее вино.

На мгновение за столом повисла тишина. Потом Киран хлопнул по столу и расхохотался.

– Смотри-ка, умеет огрызаться!

– Проверь, может, и зубы уже прорезались, – кивнул Тиган.

Остальные подхватили настрой заразительным гоготом.

Амелин принесла солдатскую форму. Грубую льняную рубаху да такой же темно-зеленый длинный кафтан, что носили все мужчины в помещении. В отличии от щегольской одежды Ламира, это была простой, поношенной, несколько раз перештопанной, но теплой, надежной. Они говорили долго и жарко. На небе вышла уже желтая луна, свербящая невольных свидетелей своих кошачьим оком. Стол полнился пустыми чарками.

– Башня, значит? – заговорщически прищурился Киран.

Ламир осторожно кивнул, не особо понимая, куда ведет нить разговора.

– А ты слыхал байки о ней? Всякое разное толкуют.

– Перестань, Киран. Все это выдумки. Сказки старухи Моры, – вздохнула Амелин, запуская руку в густую шевелюру Гюнарра, который уткнулся в ее бюст, похрюкивая.

– Так кто ж говорит, что правда? Сказки на то и сказки. Да только в каждой сказке, как говорится…

– Не пугай наше Солнышко, – усмехнулся Тиган. – А то еще спатеньки струхнет идти.

Ламир переводил взгляд то на одного, то на второго, чувствуя, как трезвеет.

– Вы… о чем?

Кажется, захмелевший Киран ждал именно этого. Не с первой попытки, но, поставив локти на стол, он развел руками.

– Знаешь, почему в замке на улице холод пробирает до костей, а в помещениях всегда так тепло?

– Киран… – начала было Амелин.

– Нет, не знаю, – поддался вперед Ламир.

В лицо ему пахнуло тяжелое амбре из всего, что успел выпить стражник. Если бы паж был растением – тотчас бы почернел и осыпался.

– А говорят, что Серый… ну, канцлер наш, в бытность своей молодости на крылатую прогневался. Одни говорят, что прокляла стрекоза Серого. Другие – что ничем особо не отличилась, просто Серый пуще любого стрекоз ненавидит, да и неважно уже! Поймал он ее. Крылья того, – парень сжал руку, а второй показал, как отрывает воображаемые крылья, – и в башню на замок. А стрекоз нельзя взаперти держать. Кто-то из них чахнет: просто закрывает глаза и не просыпается, а кто-то… ну, дичает, короче.

У Ламира что-то ухнуло внутри. «Тот, кто сжигает башни. И больше никогда не вспоминает об этом».

– Разное говаривали. Обычно-то Серый даже в охоте не участвует. Просто говорит нам, где стрекоз искать. Мы их ловим и сразу давим. А эту прямо холил и лелеял. Чтобы подольше мучилась, – пьяно усмехнулся Киран. – Но итог был один. У стрекоз он всегда одинаковый. Сжег Серый башню со стрекозой внутри. Та выла, как зверюга лесная. Три дня и три ночи металась, стену выгрызла – прорваться пыталась.

Ламир вздрогнул, вспоминая неровные, оплавленные камни, черные от копоти. Он невольно представил, как рыжая фея, улыбнувшаяся ему в подземелье глупой наивной улыбкой, заживо горит, мечется, скребет ногтями камень, оставляя их в трещинах кладки.

– Но не смогла, – продолжал, тем временем, юноша. – Сгорела, бестия. Вместе со всем, что в башне было. С тех пор заколотили ее, башню эту, и не ходит туда никто. Проклята она.

Остальные стражники переглянулись.

– Торен рассказывал, – тихо добавил Тиган, – что эта стрекоза так и не нашла покой. Что она бродит по замку, черная, как уголь, и ищет Серого. Вот потому-то и тепло везде.

– С… сказки все это, – просипел Ламир.

– Конечно, сказки, – удовлетворенно откинулся назад Киран, скрестив руки на груди. – Токмо мы в эту башню не ходим, особенно на последний этаж, где она и горела. И ты бы не ходил.

Паж нахмурился, отгоняя от себя образ черных камней в середине комнаты. Нехороший холодок прошелся мурашками по спине, хотя дверь казармы оставалась закрытой.

– Спасибо, ребята, за компанию. Но мне пора.

Он встал, ноги его слушались исправно, но почему-то мир вокруг резко крутанулся и поплыл. Стражники загоготали, Гюнарр схватил юношу за руку, чтобы тот не грохнулся.

– Ты, смотри, аккуратно, – участливо пробасил он.

Ламир похлопал здоровяка по плечу, укутался в кафтан и вышел в ночь, оставив галдеж и теплоту очага позади. Холодный воздух наполнял легкие, и юноша чувствовал, как хмель выходит вместе с облаком пара. Он взглянул наверх: там, высоко над головой, рассыпались веснушками яркие звезды. Чужие.

Он зашагал к башне, не так уверенно, как хотелось бы. Сказки. Это все… просто сказки.

Ночь выдалась холодной и беспокойной. Ламир переворачивался с боку на бок, в другом конце комнаты лежал Фогель, то ли уже уснув, то ли делая вид. Лорд-авгур оставил на столе свечу, чтобы юноша, возвращаясь, не свернул себе шею во тьме. Паж не стал ее тушить. Она отбрасывала странные изогнутые тени, кружащие по стенам. Они извивались, бились в резких конвульсиях, когда ветер задувал в пустое окно, пугая пламя. Сплетались друг с другом, стукались об пол в подобии еретической пляски. Ламир боялся сомкнуть глаза, не желая увидеть черное осыпающееся тело, тянущее к нему обожженные руки…

Он не помнил, как уснул. Ему снились барабаны.

И каждый год, в зените дня, бреду я по холмам…

Тени плясали. Прыгали, кувыркались вокруг бушующего костра. Большие и маленькие. Крылатые, рогатые, хвостатые.

Чтоб мельком сына повидать, что веселится там!

Темная зелень холмов сливалась с черным горизонтом. Надрывалась флейта, звенели бубны. Сверкали во тьме звериные глаза, прямо как у той феи в подземелье…

Он в танце диком кружится, какбестия, поет…

Тела сталкиваются друг с другом, кубарем летят в высокую траву. Ласкаются, рычат, кусаются. Сливаются в безграничном экстазе, тело к телу. Их ритмичные движения подхватывает пламя, щерится искрами, стремится дотянуться до черного небосвода под истошные вопли танцующих.

О том, чтоб в славе процветал…

По груди Ламира блуждают нежные женские руки, спускаясь ниже. Теплое дыхание опаляет мочку уха, язык скользит по шее. Амелин мурлычет ему мелодию. Ту самую, что пела рыжая фея. Горькую, надоедливую, завораживающую… Он прикрывает глаза в немом блаженстве, не замечая, что сам слился с тенями в круге из оплавленных камней…

Его фейский народ!

Ламир резко открыл глаза, тяжело дыша. Лоб покрывала холодная испарина. Свеча почти догорела, погружая комнату во тьму. Юноша сел на кровати, до белых кругов протирая глаза дрожащими руками. Ну и… ночка. Где-то там, за окном, завывал ветер, но ему показалось, что он доносил вопли ужаса… или отголоски песни. Может, он все еще спит?

Ламир опустил ноги на пол. Холод, поднимавшийся снизу, отогнал остатки сна. Полная луна глядела в окно, освещая бледно-желтым светом комнату. Он натянул сапоги, накинул кафтан и спустился вниз, во тьме нащупывая ступеньки.

Замок спал, окутанный черной вуалью ночи. В тишине потрескивали невидимые насекомые, где-то на стенках пищали совы. Плутая в созвездиях, в унисон птицам подвывал ветер. Ламир ступал аккуратно, воровато оглядываясь, не в силах отогнать чувство, будто за ним кто-то следит. Он остановился у широкой решетки темницы, где сидело двое стражников. Они раскуривали одну трубку по очереди, о чем-то тихо переговариваясь. Юноша был слишком далеко, чтобы огонь жаровни смог выцепить его силуэт, и пошел дальше, сам не понимая, зачем.

Настороженно зафыркали кони, учуяв южанина во внутреннем дворике. Площадь у колодца была пуста и безмолвна. Ламир глянул на развевающийся стяг Дома, опустил глаза чуть ниже, и обомлел. Меж двух больших жаровен, что заливали светом все пространство вокруг дверей, чуть ниже стяга, как самый главный трофей, были прибиты крылья феи. Прозрачные, с поблескивающими прожилками. Ровно такие, какие она волочила за собой, когда ее кинули в камеру.

Ламир глупо уставился на них, вспомнив жест пьяного Кирана: парень сжал руку, а второй показал, как отрывает воображаемые крылья. Юношу замутило. То ли от холода, то ли от выпитого… Ноги стали ватными. Чего же он… переживает? Просто фея. Еретик. Стрекоза! Он сжал символ Триады, что холодным металлом обжигал грудь.

Нет. Нет! Неправильно. Боги испытывают его! Нужно выстоять. Нужно судить трезво. Прочь сомнения. Прочь из головы, образ больших глаз! Она не улыбалась, она пыталась совратить! Одурманить! Это – их природа. Их суть. Сеять хаос. Извращать души.

Приносить…

Ламир вновь поглядел на колышущиеся крылья, прибитые к камню.

… смерть.