Бессмертника несчастные цветы

Они остановились у последней, замыкающей тупик камеры. Прутья здесь были толще и чаще. Внутри – ни окна, ни факела, только холод, тянущийся от сырого каменного пола. Один из мужчин перехватил меч, встав у узкой двери ящика. Второй скрежетал ключом в замке.

Ламир отступил на шаг. Он смотрел на потемневшее от непогоды дерево и не знал, чего ждать.

Дверь скрипнула и открылась. Редкий, подрагивающий от сквозняка свет, выцепил изнутри тощее, невысокое тело, одетое в ткань из-под холщового мешка. Это была… девушка. Скованная цепями, как паучьим коконом, с тонкой смуглой кожей, что в полумраке отдавала оттенками лесной зелени. От бестии несло нечистотами и конским потом, ноги были черными от засохшей грязи, все в длинных, гниющих ранах, в которых что-то копошилось. Короткие рыжие волосы топорщились ежиком в разные стороны, как у птенца. На лице проржавел металлический намордник с узкими прорезями для носа. Но глаза ее, блекло-зеленые, как болотная ряска, смотрели без страха или ненависти.

Понять, что это не человек, а фея, можно было по длинным острым ушам. Тварь мурлыкала под нос мелодию, но намордник не позволял разомкнуть челюсти. Завидев Ламира, она замолкла и улыбнулась – это было видно по глазам. Искренне, почти как ребенок.

Юноша отшатнулся в порыве брезгливости и нахлынувшем неясном чувстве. Он хотел ненавидеть, но почему-то не чувствовал ни ярости, ни ненависти. Только смятение.

Фею тем временем выволокли из ее тюрьмы, чтобы кинуть в новую, попросторнее. Позади нее волочились длинные, полупрозрачные жилистые крылья, как у стрекозы. Она так и рухнула на пол, в цепях и наморднике, громко звякнув металлом. Дверь за ней закрыли, но Ламир был готов поклясться, что фея продолжала таращиться на него, будто бы это он был взаперти, а не она.

На негнущихся ногах он подошел к решетке, перехватив факел со стены, чтобы получше разглядеть тварь. Их… описывали иначе. Как длинных, изломанных созданий, похожих на людей, чтобы было легче заманивать жертв в леса, легче обманывать. Но эта… выглядела совсем как человек. Почему она выглядит как человек?!

Фея поерзала, как гусеница, не имея возможности ни расправить крылья, ни опереться на руки, чтобы встать. Но лицо ее не выражало замешательства, скорее, на нем отображалось ребяческое любопытство.

– Ты… понимаешь меня? – Ламир не узнал свой сиплый голос.

Тварь перестала звенеть цепями, вновь повернув на него голову. Она что-то промычала, с удивлением заметив, что ни единого слова не вырвалось из намордника. А затем простодушно кивнула. В полутьме ее большие глаза по-звериному хищно блеснули, точно два огонька.

– Не говори с этим. Теперь оно - собственность канцлера, – мужской голос, как раскат грома, заставил Ламира вздрогнуть. Рука в латной перчатке грубо оттянула юношу от решетки.

Обратную дорогу он помнил слабо. Кажется, его проводили. Что-то спрашивали, но он не мог ответить. Горло было сухим и саднило при каждой попытке сглотнуть слюну. Свет внутреннего двора ослеплял. Казалось, Ламир до сих пор слышал ту мелодию. Долгую, вязкую. Она немым вопросом застыла комом в глотке. Въелась в подсознание, как невыразительный взгляд зеленых глаз. Как болотная ряска, потянись за которой – и утонешь. Ламир резко согнулся, извергая из себя содержимое желудка.

Глава 2

«Закрыта дверь – то не конец.

За ней не слышно сердца.

Кто войдет – тот не выйдет.

Кто выйдет – тот не вернется.»

– из собрания утраченных песен.

Холод, который источал склизкий камень, заставлял тело содрогаться в бессмысленных попытках удержать тепло. Вместе с этой дрожью побрякивали звенья цепи, точно колокольчики капели. Свет от далеких факелов почти не дотягивался до ее камеры, но этого глазам хватало: все окружение представало в темно-сером цвете. Серые стены, горстка сгнившей соломы, в которой копошились крысы, высокий потолок, через трещины из которого капала вода.

Двигаться было неудобно. Железо намордника стерло кожу, и теперь, когда она вертела головой, то слышала забавный треск со стороны своих челюстей. То и дело сюда подходили люди, дребезжа железом, прямо как Лаванда! Но они-то передвигались свободно. Может, она была гусеничкой, а они – уже бабочками? Это такая игра? Тогда ей нужно, подобно куколке, лежать тихо-тихо, чтобы вскоре она тоже могла так громко и неуклюже ходить!

Желудок урчал, внутри что-то ворочалось, но Лаванда знала, что живот обманывает. Там пусто. Пусто уже очень давно. Миски со странной серой смесью, которая ничем не пахла, стояли в ряд у самого входа в камеру. Туда даже крысы не заглядывали, но она не могла попробовать ни кусочка: принося еду, никто не утруждался освобождать ее от намордника. Может, они просто забывали, потому что у самих не было такой вещицы? Или завидовали? Но если бы у Лаванды попросили, она бы с радостью поделилась!

Играть в куколку было скучно. Она честно пыталась лежать так долго, как только могла, но вскоре начинала вертеться, как комок пыли под ветром, петь песни или пытаться подружиться с крысами, но те лишь боязливо прятались. Лаванда коротала время во сне, но каждый раз, просыпаясь, она ощущала странное липкое чувство, будто что-то не сделала, упустила. Будто кто-то умный загадал загадку, но не дал никаких подсказок, а решения она не знала.

Что было до темного места? Лаванда помнила красивое фиолетовое поле! Цветы пахли так сладко, что хотелось лечь в них и покататься, как она катается сейчас! А самым удивительным был снег, будто лето и зима влюбились друг в друга, не желая расставаться и делить свое общество с осенью и весной. Любовь – она такая, сломает любые преграды и предрассудки, нужно лишь открыть свое сердце…

Дверь решетки звякнула. Лаванда повернула голову и увидела, как внутрь входят двое «бабочек», хотя крылья у насекомых всегда яркие, а эти – черные, с отблеском металла и темно-серыми плащами поверх. Может, они играют в особых бабочек? Яркий свет факела заставил ее зажмуриться, из глаз скатилось несколько непрошенных слез.

– Ну и вонь, – отозвался один из них, более плечистый, с низким голосом, как рокот зверя.

– Да ты посмотри на нее – стрекоза же буквально гниет, – кивнул второй, высокий, и поморщился, кашлянув в плечо.

Лаванда перекатилась на бок, чтобы лучше видеть новых гостей. Ноги слушались с неохотой.

– Эй, ты слышишь нас? – чуть нагнулся первый, выставляя вперед факел.

Лаванда сморщилась от жара и света, но послушно кивнула. Как интересно! Новая игра!

– Мы не приносить тебе еда, – продолжил мужчина, – ты ничего не съесть до этого, глупая тварь. Не уважать законы дома. Понимать?

В игру добавилось усложнение в виде искореженной речи, но Лаванда прекрасно понимала! Она улыбнулась, довольная своим блестящим умом, и снова кивнула. Их лица были такие одинаковые. Всклокоченные темные бороды топорщились в разные стороны, забавные железные шапки закрывали волосы и часть лба, нависая над бровями, как котелки.

– Ну-ка, взбодри сучку, – кивнул первый куда-то за спину Лаванды. Он присел на корточки, разглядывая ее лицо.

Второй, немного подождав, обошел Лаванду, и с силой топнул по скользкому полу. Она вздрогнула, побоявшись, что несчастный упадет, но, благо, по случайности он наступил на полупрозрачные крылья – Лаванда почувствовала легкое натяжение за спиной.

– Ну че?

– Да ниче, – констатировал первый. – Даже не пискнула. И правду говорят: стрекоз просто так не расколешь.

Второй пробубнил что-то, чего она не расслышала, и вернулся за спину своего друга, так, чтобы оба были ей хорошо видны.

– Нам не велено к ней заходить. Ты просил - я тебе показал. Жуткая она. Пошли уже, – добавил он, морщась то ли от факела, то ли от чего-то еще.

– Не, погоди. Торен, ты… когда-нибудь был с крылатой девкой?

Тот, что нагнулся, очень внимательно разглядывал Лаванду. Его взгляд, скользкий, как пол, и горячий, как факел, пополз дальше по скованному цепями телу, задержавшись на оголенных бедрах.

– Ч… чего? Ты что несешь, Грос?

– Ну вот мы их все пиками колем да мечами. Ты никогда не думал проткнуть ее чем-то еще?

– Ты знаешь, что с нами сделает Его Светлость, если узнает? – зашипел Торен, нагнувшись к уху друга.

– А как он узнает? Эта дура напоет? Эй, дура, ты выдашь наш секрет?

Лаванда задумалась. Секреты нужно хранить. Если с ней поделятся секретом, она никогда-никогда не расскажет!

– Вот, видишь: головой мотает. Да и если расскажет, кто поверит? У Его Светлости и не в таком сознавались. Ну! Хочешь, настойку ей дадим, чтоб совсем голову отбило?

Торен покачал головой:

– Я в такой ахинеи участвовать не буду.

– Ну, дело твое. На-ка вот, подержи тогда факел.

Грос встал, передав свет другу, и грубым толчком ноги перевернул Лаванду на спину. Он залез куда-то под кольчугу – она переливалась, как чешуйки металлического дракона на солнце, и Лаванда невольно засмотрелась на дивную красоту. Из-под живота повисли тонкие ремешки. Мужчина, придерживая что-то под кольчугой, ногой расставил в разные стороны ноги Лаванде. Она с интересом наблюдала за новой игрой, не особо понимая правила. Тяжелое тело опустилось, придавив ее своим весом. Где-то в районе бедер стало теплее, когда обнаженная кожа коснулась такой же кожи.

– «Как жарким медом манят дивные уста

Красавицы, что недоступна более.

Ах, сколько за нее пролили крови!

Прольют еще. Коварна красота», – послышалось эхо ласкового голоса из коридора.

Торен звякнул железом, резко выпрямившись, как копье.

– Господин советник, – отчеканил он, даже не видя, кто скрывается в темноте.

Из чрева пустоты подземелья на свет вышел мужчина. Он поглядел сперва на Лаванду, затем на того, кто сверху, и понимающе улыбнулся, но в глазах замер весенний лед. Ступи на него – и провалишься в черную негу бездонного озера.

– Торен и… Грос, правильно помню? Уж не судите строго: в этом замке вас так много, – Этьен низко поклонился мужчине, что замер над Лавандой. – Порой запоминать имена так сложно. Люди имеют плохую привычку… теряться в здешних коридорах. Раз – и нет человека. И опять новые лица…

– Г… господин советник, это недоразумение. Мы принесли пленнице е… – начал было тараторить Торен, но Этьен коротко зыркнул в его сторону, прервав вереницу оправданий.

– Вставайте, Грос. Пол в темнице холодный. Еще сляжете с простудой.

Как по команде, мужчина отмер. Он тяжело поднялся, попутно пытаясь справиться с ремешками.

– О, нет-нет, не утруждайтесь! – вновь ласково улыбнулся Этьен. – Не нужно наводить лоск перед приходом канцлера! Свое снаряжение и форму вы проверили перед тем, как заступить на свое первое дежурство, и все было в рабочем виде, так?

В глазах Гроса застыл дикий ужас, но Лаванда не понимала этой эмоции. Мужчина, как бык перед воротами, глупо уставился в пол.

– Т… так точно.

– Право, вы краснеете, как мальчишка, пойманный на сеновале. Вы же не пытались сделать ничего… непоправимого?

– Н-никак…

– Ну вот и славно! – беззвучно хлопнул в ладоши советник, словно договорился о чем-то. – Полагаю, я умолчу о том, что вы случайно поскользнулись на этих промозглых полах и непреднамеренно упали на пленницу?

Мужчины одновременно кивнули.

– Тогда ступайте. Я прослежу, чтобы дверь пленницы закрылась, вы продолжите свою службу, и все мы знаем, что этого разговора не происходило, верно?

Снова синхронные кивки. Грос вышел в коридор, придерживая шоссы. Этьен перехватил факел у Торена, расплывшись в улыбке, и оба стражника стремительно скрылись в полутьме коридора, ни проронив больше ни слова.

Лаванда не знала, продолжается ли игра, или третий человек пришел для чего-то еще. Он замер в проеме, облокотившись плечом о решетку, и пребывал явно в каких-то своих мыслях. Тишина укутала его в пелену из мрака и холода. Подрагивающее пламя факела отпугивало вокруг тени, и те рвано плясали вдали по стенам и потолку. Мужчина разглядывал Лаванду. Они все это делают, но каждый – по-разному. Мальчишка, кого она увидела первым, как только короб открыли, смотрел большими глазами олененка. Тот, одетый в металл – жадно. А этот… пристально, но будто бы сквозь.

Наконец, новый друг очнулся, ступая внутрь. На нем не было железа, он ступал аккуратно и почти бесшумно в своих кожаных сапогах.

– Келл-ан-Айр, да? Там тебя нашли?

Голос советника был тихим, ровным, участливым. Он медленно приблизился и присел, услужливо отложив факел подальше. Лаванда не понимала, о чем он говорит. Несмотря на обманчиво расслабленную позу, в советнике чувствовалось напряжение.

– Деревья, что росли тысячу лет, за пару дней стали углем. Весьма трагично и… впечатляюще. На что способен человек, когда чаша терпения переполняется.

Она поерзала, желая принять участие в диалоге, но слишком поздно поняла, что мешает намордник.

– С вашего языка это название переводится как «Священный лес»... или, по другим источникам, «Лес из огня». Вот уж ирония. Что ты чувствуешь, когда осознаешь, что твоего дома больше нет?

Дом? Дом – это когда есть потолок и стены? Разве не это – ее дом? «Священный лес» – звучит очень красиво. Она бы хотела попасть туда, чтобы посмотреть на сгоревшие деревья!

– Все они умерли. Ты не спасла ни одного. Я же обещал, королева лета: когда придет зима, ты останешься одна.

Кожу на подбородке начало покалывать. Маленькие иголочки спускались угловатыми линиями вниз, к шее и ключицам, расцветали на лбу. Лаванда чуть поежилась, но, судя по всему, советник ничего не заметил. Он вглядывался в ее лицо, в тени, блуждающие от факела, искал что-то в глубине глаз, чего уже не было. Медленно в нем созрело осознание, смешное в своей нелепости. Плечи расслабились.

– Отто не солгал. Ты действительно… – мужчина развернулся к ней корпусом, взяв лицо феи в свои руки. – Йоривель, ты помнишь? Помнишь Клермон?

Йоривель? Какое красивое название. Прямо как Келл-ан-Айр! Это тоже лес? Ах, как бы Лаванде хотелось хоть немного покататься в том поле фиолетовых цветов! Советник отпустил ее голову, прикрывая рот. Он лихорадочно бегал глазами по камере, грудь его содрогалась то ли от плача, то ли от смеха, но в глазах блуждали озорные бесенята.

Что его так развеселило? Неужели она? Как радостно, когда на лицах у людей сияют улыбки, и причина этому – ты!

Советник выпрямился, поднял факел, еще раз посветив на фею.

– Пустота. Куда она уходит? Есть ли в твоем сознании та комната, что не обчистили? Не вскрыли? Я узнаю, Мотылек. Мы станем с тобой, – он широко улыбнулся, но в полутьме эта улыбка больше напоминала хищный оскал, – лучшими друзьями.

Советник вышел, закрыв за собой решетку. Он обернулся, приложив указательный палец к губам, и пошел прочь. Лаванда с интересом наблюдала, как огонек факела удалялся, пока крохотной точкой не потерялся во тьме. Весь остаток вечера, пока она не заснула, ее терзали мысли, но не об этом странном человеке.

Перед глазами мелькали тени от факела, что лежал за спиной у советника, когда тот говорил. Они танцевали в полукруге у огня, дергались и прыгали, сплетались друг с другом, как влюбленные гадюки. И Лаванда готова была поклясться, что уже видела это однажды. Где босоногие тени плясали у бушующего пламени в такт барабанам и флейтам, вознося руки к огромным деревьям, что закрывали своими кронами небо. А потом пришла зима.

Ее разбудил стон лязгающей решетки. Зажмурившись от ослепительного света, фея почувствовала, как два размытых силуэта подхватили ее под руки и поволокли прочь из дома.

«Пока, плошки с серой жижей», – подумала она, - «пока, маленькие крысы!»

Их путь был недолгим, но витиеватым. Это были другие мужчины – каждый день под одинаковыми металлическими котелками мелькали новые лица. Запах сырости и нечистот сменился на горький и кисловатый, и вместо решеток в стене выросла крепкая деревянная дверь. Ее отвели в просторную, но душную комнату со множеством столов и небольшим очагом, в котором потрескивали раскаленные угли.

Пол был из хорошо утоптанной, гладкой земли, потому Лаванда, когда ее поставили на ноги рывком, с удовольствием размяла затекшие пальцы. Напротив стояло громоздкое деревянное кресло со смешными металлическими полукольцами в районе шеи, ног и подлокотников. Это было странно и немного забавно: странные украшения, в которых нельзя ходить и всем хвастаться! Ведь сидеть на стуле все время – очень скучно! Почти как играть в куколку.

Ее развернули и, нажав сверху, усадили на деревянную поверхность. Металлические браслеты лязгнули, закрываясь и плотно фиксируя в одном положении. Возможно, Лаванда бы даже расстроилась, но затем с нее, слой за слоем, сняли цепи, и она впервые за долгое время смогла вдохнуть воздух полной грудью, улыбнувшись.

Свет давали угли и несколько факелов на стенах. Здесь было сухо, но на языке горчил странный привкус человеческой эмоции, что прослеживалась и в глазах стражников. Они хмурили брови, отворачивались от Лаванды, но в глубине их радужек плескалось что-то холодное, волнующееся, как студень. Она не знала такой эмоции.

Ее грубая одежда промокла от собственного пота и липла к некоторым зудящим участкам, которые темными засохшими пятнами проступали на ткани. Хотелось почесаться, но железные браслеты не позволяли рукам освободиться. Крылья, на которые ее усадили, неприятно оттягивали лопатки, приходилось сидеть прямо, словно она проглотила копье.

Лаванда хихикнула от этой мысли. Первая в мире копьеглотатель!

Дверь открылась. Два стражника вытянулись по струнке, став вторым и третьим копьеглотателями, и уставились перед собой. Лаванде показалось, что к ней вплыла тень. Высокий человек был полностью скрыт за черной мантией с капюшоном, расшитой серебряными символами по краям и подолу. Прямой, ровный. Каждое движение – точка.

В руках, скрытых тонкими черными перчатками, покоился кожаный сверток. Когда человек подошел к столу возле Лаванды, он небрежным жестом раскрыл содержимое. В свете факелов поблескивали маленькие инструменты: длинные, короткие, острые, плоские и крючкообразные. Все идеально начищенные, будто только из кузни, но от каждого сквозило холодом.

Лаванда удивленно уставилась на лицо человека. Точнее, на серебряную маску, которая плотно прилегала, как вторая кожа. Человек не обратил на нее никакого внимания, будто ее здесь и не было. Его подготовка была рутинной, обыденной. Он двинулся к углям, всунув в них несколько металлических длинных прутьев с плоскими основаниями на конце. На спине мантии она заметила знак, вышитый светло-фиолетовыми нитями, почти как цвет лаванды: симметричный узел из трех переплетенных полукруглых лепестков, нарисованный непрерывной линией. Напоминало трилистники, что росли у дорог.

На стенах тоже висело много предметов, как думала Лаванда, для игр. Цепи, жгуты, подковы. На другом столе расположились тонкие иглы, как у дикобраза, еще дальше – забавный инструмент, очень подходящий по форме для глаза, но с иглой посередине. Возле лежало много ложек с острыми краями. Как интересно!

Наконец, закончив все приготовления, тихий человек подошел к Лаванде. Он посмотрел на нее сверху вниз странными, мутными глазами, подернутые туманной пленкой, будто молочная поволока.

Когда он протянул руку к ее лицу, она не сопротивлялась, но, в отличие от советника, человек коснулся не кожи, а металла намордника, и тот с лязгом рухнул на пол. Лаванда размяла затекшую челюсть, прошлась языком по зубам, будто проверяя – все ли на месте?

– Можешь говорить? – спросил человек. Тихий бас тотчас заполнил собой всю комнату, как гул прибоя.

Лаванда послушно кивнула.

– Тогда говори.

Она подумала, облизнула пересохшие губы, и сказала:

– Ты носишь лицо, которое не твое. Зачем? Твое настоящее лицо, наверное, красивое.

Человек замер. Он глядел на Лаванду неприлично долго, по-птичьи склонив голову набок. Как советник, он будто искал в ее глазах что-то, чего уже не было.

– Вон, – пророкотал он.

Лаванда послушно подалась вперед, но металл удержал тело. Зато двое мужчин испарились так быстро и бесшумно, что фея удивилась – почти как ветер!

– Йо-ри-вель, – отчеканил он, как приговор. – Тебя было нелегко отловить, но очень легко узнать: рыжий – цвет лже-королей. Последняя из сидхе’мор. Кровь короля на твоих руках. Для тебя нет суда. Только смерть.

Человек отвернулся к столу, зазвенел, перебирая, инструментами.

– Сидхе’мор? Это имя? А король? Тоже имя? Он ничего не давал мне в руки, у меня ничего нет. А смерть – это конец. Я не люблю, когда песня заканчивается слишком рано.

– Ты даже не помнишь своего языка. Маг так рьяно пытался отыскать в твоей голове ответы, что превратил разум в сгнившие опилки. Магия ненадежна. Нужно было сразу отправить тебя ко мне.

Человек развернулся, держа в руке поблескивающий инструмент.

– Магия – это песня, звучащая от всего сердца. Это любо… – начала она, но осеклась.

Тело машинально дернулось. Ноготь затрещал, окропив подлокотник алой жидкостью. Лаванда с удивлением уставилась на свой палец, который теперь отличался от остальных. Внутри что-то ухнуло. Не громко, не больно, но странно.

– Триада видит твои прегрешения. Она направляет мою руку. Ты была в Клермоне не одна. Тебе помогли. Кто?

Лаванда поглядела на человека удивленно:

– Я пытаюсь отвечать, но ты не слушаешь. Ты – как гора, о которую бьется ветер, пытаясь подвинуть.

Он на мгновение замер. Но не от удивления.

– Я не гора. Ты не ветер. Ты – убийца. Имена. Назови их, Йоривель.

Снова хруст, и теперь уже два пальца стали мокрыми. На этот раз Лаванда никак не отреагировала.

– Я не хочу, чтобы ты расстраивался. Но я не знаю, как в это играть.

Треск. Человек дернул так сильно, что третий палец странно изогнулся. Мужчина вглядывался в ее лицо. Лаванда улыбнулась.

– Не чувствуешь боли? Даже тело не отвечает. Ты – пустая.

Она перевела взгляд на багровые струйки, стекающие по подлокотнику, продолжая улыбаться.

– Красный. Как красиво! Это мое? Спасибо, что показал.

Он резко схватил ее за торчащие на затылке волосы, потянув к себе. С такого близкого расстояния Лаванда почувствовала, как от маски пахло сухими травами, что заглушали собой сладко-кислый аромат.

– Ты говоришь, но слова твои – пыль. Это не ответы. Это – ересь. Ты думаешь, что можешь спрятаться в пустоте? Я вырежу твою пустоту, если потребуется. Триада дала мне власть над такими, как ты.

Он не дождался ее ответа, откинул назад и с силой ударил по последнему пальцу, отчего тот хрустнул и принял свой обычный вид. Лаванда шмыгнула носом, не понимая, что сделала не так. Советник был куда приятней. Он улыбался и касался ее без хруста. Он даже назвался лучшим другом.

Мужчина отошел и облокотился руками о стол, смотря в стену. Голос его оставался спокойным и ровным, пальцы отбивали нестройный ритм.

– Маг жив лишь потому, что он сделал это с благословения жрецов. Но у него не вышло. У таких, как ты, нельзя считать память. У вас нет души, чтобы коснуться ее. Вместо этого он выжег тебя целиком. Ты – лишь оболочка. Ходячее доказательство того, что магия – ересь.

Он говорил это не Лаванде. Он говорил это стене. Или себе. Но фея вклинилась, радуясь, что теперь-то может ответить.

– Это была длинная спица.

Человек обернулся. Глаза его, мутные и бледные, смотрели сквозь нее.

– Она ярко-ярко светилась прямо перед глазом! А потом я ничего не помню. Только красивый сон с лавандой. Меня так и зовут – Лаванда!

– Ты не помнишь, потому что тебя стерли. Ты называешь себя по цветку, который вырос на твоей могиле. Это не имя. Это насмешка.

Она моргнула, не понимая.

– Твой народ уже рожден с меткой исчадий внутри. А ты нанесла их и снаружи. На тебе были глифы. Ритуальные. Где они?

– Я… не знаю. Я не помню, – тихо произнесла она.

– Тебя описывали множество раз, – человек одним шагом сократил дистанцию, грубо схватив Лаванду за подбородок, разглядывая открытые участки кожи. – «Рубленые, квадратные узлы, вбитые черной краской прямо под кожу. Линии, не изгибающиеся под прямыми углами, а ломающиеся, как трещины на камне, переплетенные с лозами и лепестками, словно насмешка над трикветром Триады», – вот, что мне докладывали. Повторю: где они?

– Может, их украли, пока я спала?

Она заглянула ему в глаза. Там не было ни злости, ни ярости. Лишь ледяная пустота.

– Если ты врешь…

– Ветер не умеет врать. Он просто дует. А я – как ветер.

– Ветер переменчив, но на все – воля Триады. Ты к ее воле не имеешь никакого отношения, – человек отпустил ее лицо, направившись к столу.

Он потянулся сперва к причудливому инструменту, полукруглому, как веко, с острой иглой посередине, но затем, остановившись, взял широкую ложку с острыми зубчиками.

– Если их нет снаружи, еще не значит, что скверны не осталось внутри. Я хочу убедиться, что ты пуста.