Бессмертника несчастные цветы

– Ты похож на человека, который ищет то, чего нет.

Он замер на мгновение. Потом наклонился к ней. Инструмент ощерился в свете факелов, как пес, сдерживаемый лишь волей хозяина. Двумя пальцами мужчина оттянул нижнее и верхнее веко феи.

– Я ищу твою вину, – сказал он. – Я найду ее. Всякий раз, когда ты открываешь рот, я слышу подтверждение ереси. Ветер не говорит. Ветер не смотрит. Ты – не ветер. Ты – скверна, притворяющаяся живой. Я вырежу правду из тебя.

Он поднес инструмент к левому глазу.

– Ты боишься?

– Я не знаю, что это, – сказала Лаванда.

– Тогда ты узнаешь.

Глава 3

«Не все враги носят лица,

Не все друзья помнят имена.

Тот, кто молчит, – не всегда мудр,

Тот, кто говорит, – не всегда прав.»

– из собрания утраченных песен.

Вороны с интересом наблюдали, как двое людей отбивали трухлявые доски от двери. Ламир поднял голову, разглядывая огромных черных птиц, сидящих на парапете дозорной башни. Она стояла в отдалении, прижимаясь к крепостной стене, точно пытаясь укрыться от холода северных ветров, что спускались с чернеющих вдали гор. Темно-серое строение одиноко глядело окошками бойницами во все стороны света.

Двор у подножия был пуст и неухожен. Через гравий проступали куцые пучки травы, проросший мох, точно зеленый ковер, приглушал шаги. Здесь пахло землей и осенним перегноем леса. Доски больше крошились, нежели обламывались, но вскоре Фогель кивнул запыхавшимся стражникам и отпустил их. Ламир грустно поглядел на мешки и грузные чемоданы вещей, стоявшие на улице, втайне надеясь, что не он потащит все это добро по бесконечной лестнице.

Вот уже чуть меньше двух недель они гостили в замке Его Светлости. Как сказал господин Фогель, у них состоялся договор, а канцлер славился своей дотошностью в выполнении обещаний. Тем не менее, свою часть сделки мессир де Монфор выполнять не спешил, видимо, увлеченный «новой забавой», по слухам местных. И, как иронично подметил Ламир, лишь с приходом холодов сердце Его Светлости растаяло и лорда-авгура расположили в назначенном месте, где никто бы не помешал исследованиям мага.

Господин Фогель толкнул дверь, башня раззявила рот, пахнув на непрошенных гостей сыростью и гарью. Ламир поморщился, заглядывая через плечо мужчины внутрь. Этот запах навевал воспоминания о сожженном лесе, чей образ юноша тут же отбросил прочь. Ветер гнал тяжелые пуховые облака, как погонщик свое стадо. Через узкие бойницы в каменную обитель проникал холодный свет. Он ложился на винтовую лестницу, уходящую вверх, забивался в щели и трещины обломанных, рассыпавшихся ступенек. Цеплялся за кованые кольца в стенах, предназначенных для факелов, и терялся в полумраке низкого потолка. В комнате, помимо пары сгнивших ящиков и крысиного помета, ничего не было, однако внутри воздух пропитался сажей и пеплом.

Господин Фогель, придирчиво кашлянув, прошел вперед, на лестнице подбирая полы тяжелого шерстяного плаща. Он ступал аккуратно, прощупывая каждую ступеньку, словно на наличие ловушек, Ламир шел следом, проводя кончиками пальцев по холодной шершавой поверхности стен.

Ступеньки убегали дальше вверх, когда сбоку их встретила комната промежуточного этажа. Дверь покосилась и держалась на честном слове. Ламир заглянул в широкую прореху между ней и стеной, вытянув шею, и отметил, что изнутри стены покрылись копотью. На прогнившей мебели лежали черные щепки потолка и балок, как обглоданные кости. Бойницы здесь были шире и напоминали полноценные окна, остатки стекла щербато улыбались по краям оконной рамы.

– Стекло? В башне? – неуверенно спросил юноша, кажется, сам у себя.

– Видимо, здесь обитал кто-то богатый, – пробубнил лорд-авгур, – погляди на цвет дерева. Дуб.

Господин Фогель ушел дальше, не став задерживаться и рассматривать комнату. Ламир осторожно коснулся двери, та опасливо покачнулась, накренившись в сторону юноши, и тот торопливо последовал за лордом-авгуром, споткнувшись о сколотую ступеньку. Чем выше они поднимались, тем больше зазоров появлялось в лестнице, через которые великолепно просматривалось все, что находилось ниже. Ламир старался не смотреть туда и не думать, что будет, если часть камня осыпется прямо под ногами.

Дверь на самый высокий этаж выглядела инородной и свежей, рядом лежал тяжелый амбарный замок. Ламир вошел внутрь, обойдя остановившегося лорда-авгура, и замер. Здесь было много света, холодного, смешивающегося с пронизывающим до костей ветром. Часть стены, на стороне, что выходила аккурат на северные горы, отсутствовала. Пустота начиналась от почерневшего рыхлого пола, шириной такой, что в нее без труда мог пройти весьма плотный человек, и, сужаясь до размера ладони, заканчивалась под крышей. Неровная, как трещина, с черным налетом гари по краям.

Прохудившаяся крыша, как решето, пропускала полоски света. Там, на толстых балках, урчали голуби. Деревянные стеллажи, что не догорели до конца, сложились, как карточные домики. Пол был мягким от слоя пыли, перьев, пепла и голубиного дерьма. Под ногами постоянно что-то то хрустело, то шуршало, то и дело мысок сапога задевал предметы утвари, обгоревшие книги, расплавленное железо.

У одной из узких бойниц находились остатки кровати. Уцелело лишь основание ровно настолько, чтобы Ламир смог ее опознать. Юноша подошел ближе к пробоине. Там, огромным серым хребтом спящего исполина, лежали горы, припорошенные на острых гребнях снегом. Они вспарывали облака и уходили ввысь, у подножия обрастая темно-зелеными лесами. Дальше от них тянулись бледно-желтые поля убранной ржи, маленькие, беспорядочные деревни сжимались, как от холода, и от них отходили жилы-дороги, соединясь с главным трактом.

Ламир глянул вниз. Неровная кладка, поросшая мхом, тянулась до самой земли. Ни заграждений, ни столбика с предупреждением: ночью, задумавшись, в один миг можно не найти под ногами твердого пола, отправившись в свободный полет. Юноша осторожно отступил, взглянув на лорда-авгура. Лицо мужчины выдавало замешательство с тонкими всполохами закипающего гнева.

– Что… что здесь случилось? – осторожно спросил Ламир.

– Сукин ты сын, – сквозь зубы процедил Фогель.

Юноша никогда не слышал, чтобы мужчина ругался.

– Архивы, – лорд-авгур прошел вперед, нагнувшись к рухнувшему шкафу. – Все сгорело.

– Но разве канцлер не обещал вам доступ?

Фогель зарылся перчаткой в пепел, доставая огрызок пожелтевшей книги. Она поджала обгоревшие страницы внутрь, как мертвое насекомое – лапки.

– Обещал, – ответил он и замолчал.

Ламир решил не мешаться под ногами у раздосадованного мага и засеменил прочь, пробурчав, что найдет инструменты, которые помогут разобрать весь этот хлам. Подумать только! Он, наследник целого состояния, мессир Дюваль! И убирает даже не башню, а ее огарок.

Юноша остановился на лестнице, подивившись собственным мыслям. Мессир. Звучит ладно, словно бы эти два слова были созданы друг для друга. Он нервно улыбнулся собственным мыслям, почесав затылок с каштановыми волосами. Пока еще господин. Осталось только дослужить назначенный срок. Но даже сейчас он не мог попросить себе в помощь слуг, чтобы наблюдать за работой, как ему и следовало, а не делать все самому. Фогель три шкуры сдерет с пажа, если увидит, что кто-то другой прикасается к загаженным голубями огрызкам книг.

Что ж, у камер-пажа были свои унизительные недостатки мальчика на побегушках, но были и значительные плюсы. Старый маг, несмотря на свой характер, всюду таскал мальчишку с собой, и в свободное время Ламир учился. И слушал. С пару дней назад, принося дорожные записи господину Фогелю в библиотеку, он застал любопытный разговор мага с Верне.

В тот день выдалась на удивление хорошая погода. Через проплешины тонких облаков солнце светило прямо в длинные узкие окна библиотеки. В этих лучах плясали золотые песчинки пыли. Шаги Ламира приглушал пестрый, но пыльный ковер, тянувшийся от бесконечных шкафов к месту у камина, где стояла пара кресел и невысокий дубовый стол.

Потолки, как в храме, были высокими, куполообразными, и сходились вниз на висячей гирьке в виде позолоченной шишки. Создавалось ощущение, что темное дерево потолков стекалось сталактитом в одной точке, так и не коснувшись самых высоких шкафов.

– Сколько ты еще планируешь кормить меня пустыми обещаниями, Этьен? Еще пару дней, и я тоже обрасту мхом, как и все у вас здесь.

Ламир замедлил шаг, узнав голос лорда-авгура. Будет же… некрасиво прерывать диалог, верно? Следом за фразой мужчины послышалась усмешка и звон фарфоровой чашки о блюдце.

– Отто, не скромничай. Ты не настолько стар, чтобы пара дней ожиданий превратили тебя в песок.

– У нас с Твоей Милостью был договор. Я выполнил свою часть.

– Канцлер не славится щедростью. Он очень ревностно охраняет свои игрушки, Отто, ты ли не знаешь. Наберись терпения, дорогой друг. Скоро он наиграется и обратит свое внимание на тебя.

– Фея пуста. Он тормошит чучело, не более.

– О, неужели? Как бы я хотел взглянуть на эту рыжеволосую! Это правда, что она осталась последней?

– Феей? Нет.

Молчание. Ламир остановился, прячась за полутьмой стеллажей. Он затаил дыхание, опасаясь, что советник сможет его почуять, как дикий лис.

– Я имел в виду не народ, – в голосе Верне слышалась лукавая улыбка. – Такая, как она, могла бы стать фрейлиной, украшением двора. Жаль, что столь прекрасное создание увядает за решеткой.

– Служанка для королевы без королевы? Не знал, что ты настолько ироничен.

– Ты понял мою мысль, Отто.

– К сожалению.

Вновь повисла пауза, прерываемая шелестом бумаг. Ламир с трудом сдерживал чих, стоя у пыльных полок.

– И все же, мой друг, поделись тайной: что ты желаешь найти в архивах? Смотреть на наследие варваров – уже звучит как ересь, а ты собрался его изучать.

– Я совсем забыл, насколько ты не любишь тишину, – тяжело вздохнул Фогель, явно попутно читая.

Верне тихо рассмеялся.

– Ты ищешь то, что не должно быть найдено. Магия фей – яд.

– Ты говоришь, как тот, кто боится правды. Я думал, ты умнее.

– Я умнее, потому что знаю, где проходит граница. А ты – нет.

– Да? И кто же устанавливает эти границы?

– Тот, кто сжигает башни. И больше никогда не вспоминает об этом, – в голосе советника засквозил странный холод, но Фогель, кажется, никак не отреагировал.

– Кого ты боишься? Сломанную фею или канцлера?

– О, мой друг! – рассмеялся Верне. – Я боюсь только одного: скуки.

Холодный воздух улицы отрезвил Ламира, и юноша вырвался из плена воспоминаний. Странное, скрипучее послевкусие до сих пор преследовало его, будто этот диалог, не предназначенный для посторонних ушей, был скорее дуэлью, нежели обменом мнениями. Паж не знал, кто из двоих победил, но, при всей нелюбви к магу, искренне надеялся, что победу забрал старик. Верне выглядел как лоснящийся кот, но внутри него шипел клубок ядовитых змей.

Ламир шел вдоль крепостной стены, из которой пробивались редкие острые кустики с мелкой порослью листьев. Местность за замком казалась более сонной, оставленной, словно север тянул свои дикие лапы за стены, постепенно отвоевывая у людей свое.

Юноша услышал напев, отдаленно напоминающий мелодию, что так долго и настойчиво сопровождала его в дороге. Они были совершенно разными, но одновременно с этим и похожи, как две сестры.

«Малютку я оставила в тени сухой травы.Вернувшись, не заметила малюткины следы.Наплакала лукошко слез, я обошла весь мир,Но так и не смогла найти заветный Ллайн-ан-Нир!Хо-ван, хо-ван, горри о го,Горри о го,Ну где ж дитя мое?»

Ламир дернулся, отгоняя прочь болезненные воспоминания первого дня. За деревянной, опасливо накренившейся постройкой сидела старуха, заваленная тонкими прутьями ивы. Рядом – конопатая девочка с двумя светлыми косичками, лет десяти, сдирающая костяным ножом мелкие ветки.

Одеты они были просто, по-северному: плотные шерстяные юбки, тёмные, в крупную клетку, до щиколоток, и грубые льняные рубахи с вышивкой по вороту – узкой тесьмой, что вилась по краю спиралью, как древний знак, вплетенный в ткань. Поверх – широкие платки, теплые, домотканые, с узорами, где переплетались звериные морды и ветви, уходящие друг в друга, как корни дерева. На девочке платок был светлее, почти серый, с едва заметным рисунком птицы, сложившей крылья; на старухе – темный, с выцветшими, но все еще различимыми оленьими рогами, что расходились в стороны, будто охватывая весь мир.

«Ответил мне великий вяз: "Дитяукрал король.Твой сын теперь – принц среди фей,он правит под горой.Сама пошла в зеленые, бескрайниелуга.Не плачь, что в землях магии нашлатебя беда".Хо-ван, хо-ван, горри о го,Горри о го,Ну где ж дитя мое?»

Ламир подошел поближе, завороженно наблюдая, как морщинистые руки со скрюченными пальцами, точно спицы, ловко вплетают подготовленные девочкой прутья в корзинки. Мгновение – и голый хлыст покоился на своем месте. Голос у старухи был нестройный, с хрипотцой, иногда он и вовсе пропадал. Но была в нем странная, потаенная сила. Эхо молодости и того задорного, громкого голоса, которым обладала женщина… лет сто назад, как казалось Ламиру.

«И каждый год, в зените дня, бредуя по холмам,Чтоб мельком сына повидать, чтовеселится там.Он в танце диком кружится, какбестия поет,О том, чтоб в славе процветал егофейский народ!»

Песню подхватывал ветер, перебрасывал через стену, чтобы она не томилась в этой каменной клетке. Наверное, рассеивал по полям, чтобы каждый мог услышать.

– А, гости хозяина?

Старуха подняла свое сморщенное, смуглое от солнца, лицо. Глаза ее не видели ничего.

– Для тебя я – господин Дюваль.

Фраза прозвучала слишком… инородно. Юноша сам мысленно смутился от сказанного, скрыв неловкость за холодным взглядом. Девочка подняла на Ламира глаза, посмотрела по-волчьи, исподлобья, но женщина лишь улыбнулась, обнажая желтые кривые зубы. Она глядела куда-то в небо, будто видела то, чего не было.

– Как скажете, господин.

– Что… что ты пела?

– Колыбельную, господин.

– Колыбельная о еретиках у порога канцлера?

Девочка, как показалось Ламиру, слишком уж резко прорезала прутик на две половины, будто представляла вместо ветки… что-то другое.

– Не серчайте, господин. Эту песню пела мне мать. А матери – ее мать. А ее матери…

– Да, я понял: «ее мать».

Женщина снова добродушно улыбнулась.

– И хозяин слушал, когда был не выше колоска пшеницы. Очень уж он любил ее.

Юноша поежился. Ветер забирался под плащ, по-южному обитому мехом. Он был светло-серым, красивым, но не спасал от пронизывающего холода. От сырости мех скатался и превратился с куцые клочки.

– Что ты делаешь?

– Плету, господин. На нужды кухни. А что сверху – продам в городе. Нынче мало кто уходит собирать иву. Уж очень опасно в лесных топях. А соломенные корзинки долго не…

– Топях? Но в лесах не осталось фей, мы победили, – перебил женщину Ламир.

Старуха помолчала, пожевав губы.

– Как скажете, господин, – только и ответила она.

Девочка резко подтянула к себе связку свежих веток. Женщина нежно погладила ее по голове, словно успокаивая. Юноша, отчего-то пристыженный, копнул носком землю.

– Я… простите меня. Я был невежлив. Я бы хотел найти утварь, чтобы очистить дозорную башню. Вы не поможете мне?

– В сарае. Метелки. Ведра и тряпки. Или тебе дверь придержать, твое господинство? – подала свой тонкий голосок девочка.

– Нера, не дерзи, – ласково поправила ее старуха. – Все верно, господин. Этот домик вы уже прошли. Слуги нечасто пользуются им, сейчас все хранится в замке. Можете брать на здоровье.

Ламир поморщился, встретившись со взглядом девочки. У него на родине ее бы высекли за подобную дерзость. Но, по-видимому, дикость севера у здешних людей в крови. Юноша на мгновение смутился подобной мысли, представив плеть, рассекающую детскую спину. Ламир, ты же не такой… От наказания мысль внезапно перескочила на канцлера. Вот он карапузом наслаждается колыбельной про фей, а вот он взрослый, и феи ему «поют» сами, корчась в раскаленных докрасна башмаках из металла. Паж уже было развернулся, он остановился, снова поглядев на старуху.

– Ты знаешь, что случилось в башне?

Женщина вновь стала жевать губы. Взгляд ее уткнулся куда-то перед собой.

– Несчастье. Страшное несчастье. От такого сердце обрастает камнем.

Паж вспомнил слова Верне: «Тот, кто сжигает башни. И больше никогда не вспоминает об этом». И нервно сглотнул. Ему безумно хотелось поподробней расспросить старуху об этом случае, но юноша услышал лязг приближающихся стражников. Он сдержанно поблагодарил служанок и засеменил к сараю, пытаясь собрать мысли в кучу.

Остаток дня Фогель пребывал в отвратительном настроении. Советник услужливо выделил двух крепких мужчин, чтобы те помогли вынесли хлам из спальни, но на самый высокий этаж они заходить наотрез отказались, не объясняя причины. Ламир, пребывая в своих мыслях, устало мел пепел в мешки, то и дело одергиваемый лордом-авгуром. «Не это»! – восклицал он, -- «Тут еще осталось что-то. Ты что, не видишь?»

Ламир не видел. Точнее, он не понимал, почему, во-первых, свой кафтан пачкает он, а не прислуга, а во-вторых, как обгоревшие клочки, размером не больше ногтя, могли бы помочь в исследованиях. Но доказать что-либо Фогелю было невозможно, раз уж он решил, а Верне явно получал какое-то странное, садисткое наслаждение от лицезрения пыльного Ламира.

На то, чтобы привести башню в удобоваримый вид, потребовалось еще несколько дней. Паж успел проклясть всех: мага, советника, канцлера, замок и север. Даже себя несколько раз, что согласился на заверения отца. «Почетная должность!», «Бесценный опыт!» Опыт чего? Волочения вверх-вниз мешков? Отмывания голубиного дерьма? Или выслушивания бесконечного бубнежа лорда-авгура? Право слово, таким надоедливым и брюзжащим он не был никогда!

Видимо, не только у Ламира сдавали нервы. Солдаты помогали с мебелью, все еще не решаясь заходить наверх. Юноше приходилось подтаскивать прогнившие деревяшки к лестнице, спихивая их вниз, а потом еще и подчищать рассыпавшиеся щепки. Он был грязным, пыльным и злым.

В один день паж так сильно ушиб ногу, просто идя по сугробам из пепла, что в глазах засверкали искры. Расчистив пол, чтобы как следует наказать цель обиды, он заметил круг из расплавленных, прилипших друг к другу черных камней аккурат посередине комнаты. Они то ли были приплюснутыми изначально, то ли стали такими от жара и веса балок, что свалились на них. Когда Ламир указал на находку Фогелю, мужчина лишь нахмурился и бросил: «Не трогай. И не заходи в него». Больше никаких объяснений он не дал.

Им выдали мебель для спальни. Две кровати, сундуки, множество шкафов для книг, даже пару столов и стульев. Ламир сам двигал мебель то в одну, то в другую сторону, по указке Фогеля, бурча себе под нос, что ему плевать, где спать с сорванной спиной. Но башня преобразилась. Она все еще была молчалива, в камень впитался прогорклый аромат копоти, но их комната больше не казалась руинами.

Верхний этаж маг обустраивал сам. Вернее, он целыми днями сидел у разных куч со сгоревшим барахлом, сортируя их в кучи поменьше. Ламир не мешал. Под конец очередного дня, он, уставший, пахнущий потом, пылью и еще невесть чем, устало ковылял к замку в надежде на бадью с хотя бы холодной, но чистой водой.

– Эй, малой!

Уже вечерело. Сумерки сгущались, порождая плотные, тяжелые тени, что тянулись от крепостной стены. Было холодно, а колючий ветер забирался под легкую одежду, щипая кожу. Ламир поднял усталый взгляд, поглядев на длинное двухэтажное каменное здание с покатой крышей. Дверь была приоткрыта, оттуда, вместе с мягким светом свечей и мелодичной музыкой, тянуло жареным мясом и хлебом. Желудок предательски заурчал.

Пажа окликнул добротный мужчина с густой рыжей бородой. Он был одет в распахнутый зеленый кафтан из шерсти, льняная рубаха с широким вырезом демонстрировала кучерявую растительность на груди. Высокий, плечистый, с кудрявой шевелюрой – он сидел на бочке возле двери, забивая трубку табаком. От мужчины валил пар, как от жареного борова.

– Холодная ночка, да? – не унимался северянин.

Ламир не знал, как реагировать. Спину ломило, все тело сотрясалось от холода, почерневшие от грязи пальцы саднило.

– Д-да, – лишь буркнул юноша, намереваясь прошмыгнуть мимо.

Но в полумрак улицы выплыла женщина с черной тугой косой, что падала ей на оголенные плечи. Рубаха ее, расшитая такими же орнаментами, что и платок у старухи, была приспущена, наполовину оголяя грудь, усыпанную веснушками. Снизу бюст поддерживал жилет из кожи, туго обтягивая точеную талию. Незнакомка лениво протянула тлеющую лучину, от которой мужчина прикурил. Воздух наполнился терпким ароматом трав.

– Заходи, южанин, – лукаво прищурил один глаз рыжий, рывком притянув к себе женщину. – Выпей. Смотреть на тебя – тоска.

Ламир поглядел на темную дорогу, которая казалась ему бесконечной, и повернулся на яркие окна, где слышался женский смех и мужские голоса. Может, в бездну все?

Заходя внутрь, Ламир зажмурился от света и тепла. Помещение было заставлено длинными столами и лавками, наполовину занятыми мужчинами почти всех возрастов. Дальше, у стен, стояли шкафы с посудой, утварью и бытовыми вещами. Ближе ко входу стояла стойка, на которой дымилась готовая еда, за ней, из двери, туда и обратно мельтешили дети лет двенадцати, таская плошки и плоские посудины с хлебом. В центре помещения стоял круглый очаг, в котором ревел огонь, пышащий жаром.

После тишины улицы монотонный гул кружил голову. Треск игральных костей по столу, смех женщин, звон металла где-то вдалеке комнаты – север будто неожиданно ожил, встрепенулся от сонного забытья, и расцвел жизнью. Эта жизнь пропахла ячменем, человеческим потом и шкорчащим жиром.

Оробевшего Ламира, случайно или нет, задел коренастый парень с широкими плечами и шрамом, тянувшимся по всей левой щеке. У него были выбриты виски, а остальные волосы он собрал в хвост на затылке. На лице парня красовалась небрежная щетина с проплешинами. Он оглядел пажа, поморщившись.

– Заблудилась, красавица? Отдельных коек для дам у нас не предусмотрено, но можешь лечь со мной.

Внутри Ламира сжалось раздражение, отгоняя усталое безразличие прочь. Он нахмурился, но ответить не успел, вслед на ним вошел рыжий здоровяк:

– Угомони свой хрен, Киран. Давай, неси уже кувшин, горло кошки дерут!

Рыжий подтолкнул своего товарища к одному из столов, обернувшись на Ламира:

– Чего стоишь, как столб? Садись, если хочешь. Только не мешайся.

Мужчина не говорил, он рокотал, срываясь на высокие ноты совершенно неосознанно, будто каждый раз начинал рассказывать балладу о великих героях. Сам он бухнулся на лавку, как на коня, и посадил на колено женщину. Последняя продолжала разглядывать пажа темно-синими глазами, а после что-то коротко шепнула рыжему.

За столом сидело еще трое. Один высокий, с длинными сальными волосами, что падали сосульками на глаза, и жидкой бородкой. Второй – лысый, с пушистыми подкрученными усами и смеющимися карими глазами, и третий, уже знакомый – с выбритыми висками. Он казался самым юным, но гораздо старше Ламира.

Юноша аккуратно сел на самый край лавки, истекая слюной от немногочисленных, но ароматных блюд, стоявших почти под самым носом. Ему не налили и больше ничего не спрашивали, разговаривали о прошедшем дне. Стражника с сальными волосами звали Тиган, он раздавал карты, в перерывах шелестя ими, ловко перемешивая. Ламир сидел и не понимая, зачем он пришел сюда. Слушал чужие разговоры, ловя на себе непрямые, но суровые взгляды с чужих столов.

Однако, самым неприятным из всех, тяжелым и изучающим, что заставлял сжиматься еще сильнее, был взор рыжего, кто и позвал юношу сюда. Мужчина делал вид, что пьет, но Ламир чувствовал себя деликатесом на тарелке.

– Эй, а энто не тот сопляк, шо дерьмо да пепел из башни таскает? – крикнул кто-то за соседним столом.

Юноша поежился, но тут же вздрогнул от громогласного ответа рыжего:

– Ну и пущай таскает. Главное, что б не мешал!

– Я не мешаю, – тихо отозвался Ламир.

– Ого, он и говорить умеет? – криво усмехнулся Тиган.

– Гюнарр, чего ты так на него уставился? – заметил Киран.

– Да странный он, – задумчиво почесал бороду рыжий.

– Все южане странные.

– Неа. Этот не такой. Такие раньше не приезжали.

Киран хрюкнул:

– Ну, забирай. Будет у Амелин соперница.

Послышались неровные гогочущие смешки.

– Ну, дайте ему хоть глотнуть, – участливо отозвался лысый мужчина с легкой жалостью. – Раз зубоскалите, так дайте, чем пригубить горечь.

Гюнарр не шевельнулся. Он смотрел на Ламира, как будто что-то взвешивал. Потом молча подвинул ему чарку. От нее пахло солодом с примесью чего-то жгучего.

Ламир сделал большой глоток. Горло обожгло, на языке смешался сладковатый привкус меда с древесными нотками, осев горьким послевкусием. Жидкость бухнулась ниже, разливаясь приятным теплым комком по организму. Юноша закашлялся в рукав под общий гогот.