Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

Всё вышло как по писаному. Эваристо - хоть и в одной рубахе, но в суконных штанах ещё вполне приличных - смог поехать в Мехико и направился в знаменитый ломбардный дом. Там, после часа препирательств, разобрав саблю и взвесив серебро, он получил сорок песо чистыми - под реал с каждого песо в месяц, сроком на пять месяцев, и всё это в виде большого одолжения, потому что Эваристо был давним клиентом дома. По особой арифметике, замаскированно изложенной в квитанции, при выкупе заклада надлежало уплатить восемьдесят песо, то есть вдвое; но кто в нужде и просит взаймы, редко не соглашается на условия ростовщика, как бы тяжки они ни были. Частью этих денег он выкупил хоронго, ленту со своей шляпы, свою рубаху, да две рубахи, юбки и ребосо Касильды - и, довольный, словно выиграл в лотерею шесть тысяч песо, вернулся в селение с узлом одежды и остатком денег. Странная человеческая природа: ни разу он не вспомнил о покойном Лекуоне!

В следующее воскресенье пара, раным-рано и после доброго завтрака с молоком, козьим сыром и гордитами из молодой кукурузы, двинулась в Мехико, чтобы до десяти войти под Портал торговцев. Касильда была хороша: волосы прибраны, рубаха и юбки чистые, ребосо накинуто с шиком, и обута она была на славу - башмаки она берегла пуще зеницы ока: большую часть времени ходила босой, и только в приход или в Мехико выходили на свет чёрные атласные, ладно обрисовывавшие её высокий подъём и полную смуглую ножку. На голове она несла добела отмытый столик, а Эваристо - знаменитую шкатулку, завёрнутую в два платка.

Портал торговцев в Мехико имеет характер, тип особенный, какого не найдёшь ни в одном городе мира. Это своего рода ярмарка или выставка, повторяющаяся круглый год по воскресеньям и праздникам. К толстым пилястрам, несущим арки, прислонены деревянные лавочки, которые зовутся «шкафами», - они и вправду такой формы, и внутри едва помещается один человек. На дощатых полках, устроенных так, чтобы вместить как можно больше, - куклы и солдатики из глины и свинца, барабаны, военная амуниция, приборы для домашней часовни: в ту пору у мальчишек было два взрослых будущего - священник или солдат, и они покупали на воскресные карманные деньги дароносицы, канделябры, святых и свинцовые алтарики, если склонялись к званию падре, монаха или клирика - для них это было одно и то же, - либо деревянную шпагу, перевязь и лошадку из дублёной кожи с камышовым копьём, если намерения были воинственные. Нынче горизонты шире, а будущее вернее и быстрее: фельетонист газеты - с обязательством оскорблять весь свет, особенно правительство; затем советник городского совета - прикарманить сколько-то песо; немного погодя депутат; а из народной палаты в любой день выходят в посольство, в столоначальники, в морскую таможню, - куда там! - в министерство... И не из такого Бог людей делал, и примеров хватает! Но не будем пока выходить из-под Портала.

Всё, что производит природный талант и порой поразительная сноровка тех, кого мы огулом зовём лепе́ро (а они не все дурные люди), собрано под Порталом торговцев - помимо обычного содержимого «шкафов», которое, правда, не самое любопытное, зато самое дешёвое. Кроме городской и окрестной детворы, бедной и богатой, которую силой тянет к Порталу и Цепям - самому соблазнительному гулянью в семь-восемь лет, и мои уже постаревшие читатели наверняка вспоминают его с нежностью, - весь народ, что с десяти утра стекается в собор на мессы у алтаря Прощения, непременно делает круг под Порталом; и если с ним дети, то, как ни скуп он будь, домой возвращается с пустыми карманами. Восковые фигуры - чины, наездники-колеадоры, индейцы, фруктовщики, свиноторговцы, монахи, тореро, индеанки-тортильерши, - словом, все национальные типы в совершенной отделке; стеклянные игрушечки, столь художественные и тонкие, точно вышли с фабрик Мурано в Венеции; тряпичные куклы из Пуэблы - истинные портреты; серебряные и золотые вещицы, мичоаканские фляги и подносики, что кажутся японским лаком; множество диковин из кости и дерева и бесконечное разнообразие всего прочего, чем можно наполнить каталог. Как разнообразную и восхитительную коллекцию предметов вкуса, нужды и пользы, что выделываются во Франции, зовут «парижским товаром», так - без всякой национальной похвальбы - можно было бы говорить «товар мексиканского Портала», и значило бы это одно: вещи любопытные и редкие. Ибо это в самом деле не предмет торговли: нет ни фабрик, ни лавок, где бы это продавалось ежедневно; это промысел одиночек, который не берёт медалей на выставках и не составляет состояния тем, кто им живёт, - куда там: он и на хлеб не даёт тем, кто кладёт на этот каторжный труд дни, недели и месяцы. Как тип и пример мы предъявляем нашего Эваристо, и читатель, если достанет терпения читать дальше, убедится: мы не то что не преувеличили - мы ещё далеки от действительности.

В десять утра Касильда и Эваристо добрались до улицы Платерос и не без труда протиснулись сквозь толпу, что сгрудилась на углу, читая афиши публичных увеселений, и стаями вливалась под Портал. Они выбрали место между торговцами сластями, галантереей и обувью, поставили столик, а на него - шкатулку. Касильда с одной стороны, Эваристо с другой несли почётный караул при драгоценности, на продажу которой возлагались все надежды. Не прошло четверти часа, как явился «орлёнок» - сборщик - и, с разрешения городского совета или без оного, взял с них четыре песеты за пол под столиком, которого не набралось бы и квадратной вары. Эваристо торговался отчаянно, но делать было нечего: пришлось платить под угрозой немедленного изгнания из-под Портала.

Когда сутолока выходящих с одиннадцатичасовой мессы и хлынувших под Портал немного рассеялась, гуляющие начали замечать шкатулку: сперва один, потом двое. Через четверть часа целая толпа, перегородив проход, созерцала и восхищалась.

— Что за прелесть! - говорила сеньора дочкам.

— Каковы умельцы наши лепе́ро! - говорил старик, наводя на вещь лорнет.

— И всё это руками, без машин - не то что англичане! - отзывался другой.

— Какая красивая, мама! Купи - увидишь, как я быстро выучусь шить! - встревала девчушка.

— Молчи, молчи: он за неё запросит немыслимое. Ты не думаешь, какого труда она стоила, - и ведь наверняка сделана перочинным ножом: этим беднякам инструмент купить не на что.

А иные - средних лет, старые и молодые - лишь скользили взглядом по шкатулке и предпочитали направлять его на Касильду, которая и в самом деле обращала на себя внимание.

Эваристо слушал похвалы довольный - и по праву ими гордился. Касильда развлекалась тем, что изучала лица обступивших столик, угадывая, не купит ли кто, и с инстинктивным женским кокетством подбадривала их улыбкой и взглядами, которые злым языкам сказали бы многое. Но часы шли; никто не выказывал намерения торговаться, а любопытные всё сменялись.

Наконец один из многих - было около часу, и Эваристо уже терял надежду - спросил у Касильды, сколько стоит шкатулка.

Эваристо поспешил ответить решительно:

— Двести песо.

— Уф, уф, уф! Двести песо - в наши-то времена, когда правительство восемь месяцев не платит жалованья! - воскликнули присутствующие, словно оперный хор.

— И за два года не продашь ты свою шкатулку, - сказала одна, обращаясь к Касильде.

— Такое может купить только какой-нибудь ростовщик из тех, что сосут кровь народа; я завтра же дам о ней заметку в моей газете, - вмешался другой, одетый с известным щегольством, и бросил на Касильду масленый взгляд. - Где живёшь? (Так называемые приличные люди в Мехико, а с ними приказчики и кассиры лавок, считают себя вправе говорить беднякам «ты».)

— В Сан-Анхеле, - ответила Касильда.

— О, это далеко, очень далеко. Перебирайся в город, открывай мастерскую и работай на виду, чтобы публика тебя узнала; иначе вовек не продашь свою шкатулку. Впрочем, я похлопочу, чтобы её разыграли во дворце и чтобы Президент взял несколько билетов; пусть твоя жена зайдёт ко мне в печатню на улице Санта-Исабель.

Эваристо просил за труд такого года ровно то, что за этот год прожил, - ни песо больше; и, услышав всё это, он словно получил ушат холодной воды: стоял как дурак, озираясь по сторонам и не вникая в посулы газетчика. Двести песо - какая дикость! Этот человек сумасшедший.

— Нынче и за Богоматерь Розария, со всеми её жемчугами, двухсот песо никто не даст, - сказал ещё один и стал отходить, а за ним и остальные.

К двум часам пополудни Портал почти опустел, и Эваристо со шкатулкой, а Касильда со столиком, не говоря друг другу ни слова, направились в дешёвый трактир Алькайсерии.

Глава 15. Суд в духе Соломона

В следующие воскресенья повторялось, с небольшими отличиями, то же самое; разве что появились предложения, и лучшее из них - двадцать пять песо. Выручка за саблю Лекуоны таяла, и близился час, когда в заклад снова пойдут хоронго, лента со шляпы, юбки, а там и рубахи. Эваристо сбавил цену до шестидесяти песо - покупателя всё не было. Тогда он решил ежедневно обходить улицы, заходить в дома и продать добром или силой; а что это был за характер, читатель уже знает - по одному тому, что человек целый год просидел за одной работой.

Он кружил по самым людным местам и, едва приметив кого-то, по виду денежного, подступал, раскрывал шкатулку и заставлял смотреть - силой, преследуя людей по целым улицам. Одни разглядывали, просили открыть секреты и ящички и, продержав его добрых полчаса, шли дальше со словами: «Очень красиво - и очень дорого, главное; денег у меня нет». Другие не обращали внимания; большинство отмахивалось, цедя сквозь зубы: «Эти бродяги пристают ко всему свету под предлогом продажи какой-нибудь дряни; губернатору следовало бы отлавливать их и сдавать в солдаты».

Однажды посреди улицы Платерос ему встретился господин, одетый элегантно, с тростью с золотым набалдашником и в очках; он шёл размеренной походкой, поводя головой и оглядывая оба тротуара с некоторым пренебрежением. Бог весть почему Эваристо вообразилось, что господин этот наверняка женат и богат и что шкатулку он непременно купит - в подарок жене.

— Простите великодушно, - сказал Эваристо почтительно, - у меня есть вещь прелюбопытная, я вам покажу, и вы её у меня купите - подарите вашей сеньоре.

— Прочь, прочь, - ответил господин пренебрежительно, мягко отстраняя его концом трости.

— А что вы теряете, если взглянете?

И Эваристо загородил ему дорогу, разом раскрыв шкатулку, которую всегда носил тщательно завёрнутой.

— Дай пройти, дай пройти; я ничего не покупаю, а этой бесполезной мебели подавно: сеньоры с деньгами сроду не шьют и такими вещами не пользуются.

— Так ведь для украшения спальни, - продолжал Эваристо, всё заступая дорогу и поднося шкатулку чуть не к самым его глазам.

— Ба! Это, изволите видеть, потуги на мозаику, - сказал господин, бросив-таки на шкатулку презрительный взгляд. - В Риме такое делают восхитительно, и из камня, а в Вене - легко и машиной; а вы, будучи олухами, тратите невесть сколько времени на форменную халтуру, провонявшую клеем, которая только и годна, чтобы её сломала девчонка из приходской школы. Э! Прочь, дай пройти.

Эваристо, упрямый и глухой к настоящим оскорблениям, которые господин расточал без всякого повода, не отставал; дорогу он ему уступил, но шёл рядом и говорил:

— Это не халтура, как вы считаете; сделано очень хорошо и клеем не воняет; взгляните - и убедитесь, что я не из тех ремесленников, что выходят на улицу обманывать приличных людей. Предложите что-нибудь: у меня кончаются деньги, не на что будет ни есть, ни работать... Предложите - и я отдам вам шкатулку; мне уже всё надоело.

— Э, поди прочь, ты мне надоел! - отозвался господин, чуть приостановившись. - Если хочешь - и только чтобы от тебя отвязаться, - если хочешь пару песо, неси свою дребедень на улицу...

— Пару песо! - повторил Эваристо в голос, вне себя от ярости. - Пару песо!.. У меня у самого в кармане ещё четыре - подать вам и вашим щеголям-приятелям, что гуляют по Платерос! Подавитесь ими, коли не нужны.

Эваристо стерпел бы всё, даже побои, лишь бы продать товар; но чтобы так презирали труд его терпения, его ума; чтобы его поносили, звали олухом, никчёмным ремесленником и халтурщиком, а за год смертной работы предлагали пару песо - этого он снести не мог и уходил, бурча дерзости, когда взбешённый господин нагнал его:

— Олух, мошенник, лепе́ро, наглец! Под предлогом продажи дряни ты оскорбляешь людей, а может, и обкрадываешь! В тюрьму, в тюрьму!

И с последними словами он прыгнул на Эваристо - тот отходил, не желая раздувать ссору, - и схватил его за ворот рубахи.

— Отпустите, отпустите - хуже будет.

— В тюрьму, мошенник, в тюрьму! - и сжимал крепче.

— Отпустите. Отпустите.

Господин сжал ещё крепче.

Эваристо сдержаться уже не смог и одним толчком отправил элегантного аристократа катиться по тротуару: в одну сторону покатилась шляпа, в другую - трость и очки.

Эваристо, не продолжая - но и не убегая, ибо преступления он не совершил, а лишь защищался, - медленно уходил.

Господин, взбешённый вконец, цедил сквозь зубы:

— Если этих наглых лепе́ро не карать со всей строгостью, однажды они нас съедят живьём.

И, спешно подобрав очки и шляпу, побежал с занесённой тростью, догнал Эваристо, который считал, что сцена окончена, и обрушил на его спину град ударов.

Касильда, следовавшая за своим возлюбленным поодаль и не понявшая, что происходит, подбежала к месту свалки, и первое, что ей пришло в голову, - тянуть господина за фалды сюртука, чтобы оттащить.

— Оставь, Касильда, оставь нас, - крикнул Эваристо, - и возьми шкатулку, не разбилась бы!

Опомнившись от неожиданности, он одной рукой как мог закрывался от трости, а другой крепко держал свою драгоценность: даже в эти минуты свалки и боли он соображал, что, разбейся она, пропал плод года терпения.

Касильда отбросила кусок фалды, оставшийся у неё в руке, и приняла шкатулку, которую протянул Эваристо.

Господин между тем, разъярённый и остервенелый, всё чаще молотил тростью по плечам и голове Эваристо.

— Беги домой, - сказал ей Эваристо, - останешься - заберут в тюрьму вместе со мной.

Касильда поняла с полуслова и ушла.

Эваристо одним прыжком вышел из-под ударов беснующегося господина и побежал - но, как оказалось, лишь затем, чтобы набрать камней посреди улицы. Один нашёлся быстро, и он повернул на господина с уже занесённой рукой.

— Убийца! Убийца! Убивают! На помощь! - вопил несчастный, шатаясь, петляя, кидаясь туда и сюда.

Эваристо, с отогнутым полем шляпы и готовой рукой, целил ему в голову, чтобы уложить на месте увесистым булыжником. Минуту, две длилась эта форменная агония; наконец страх обратил господина в бегство, и Эваристо метнул камень - тот с гулом рассёк воздух, как пуля.

Это был его конёк, а школой ему служила площадь Сан-Пабло. Секунды разницы хватило бы. Господин нырнул в подворотню в тот самый миг, когда камень разлетелся о косяк - на высоте головы его врага.

Народ будто вырос из-под земли. В минуту поднялась суматоха: одни обступили Эваристо, искавшего второй камень, другие лезли в подворотню смотреть, не убит ли господин. Тут подоспели два «орлёнка»-полицейских со стороны Портала - оттуда, видно, заметили неладное; искать преступника им не пришлось: он подошёл сам и сказал:

— Один из этих щеголей... что тут гуляют, побил меня за то, что я хотел продать ему шкатулку; я пустил в него камнем и, может, убил. Вот он я: вам - дамся, отведёте в тюрьму; ему - нет.

Один из полицейских с трудом протолкался в подворотню и нашёл там господина: бледный как мертвец, тот отпивал глотками воду, поднесённую привратницей, - чтобы испуг не причинил вреда.

Оба «орлёнка» занялись первым дознанием среди зрителей.

— Да, я видела, - говорила кухарка с корзиной овощей в руке. - Первым ударил тот, что в сюртуке. Экая несправедливость! Раз беден - так и лупить его палкой, как индейского осла? Да вы на лицо его гляньте.

И правда: по лицу Эваристо бежали струйки крови из ран, оставленных тростью.

— Эти щеголи, - вмешался разносчик с застеклённым ящиком, полным пуговиц, булавок и мелочи, - привыкли обращаться с нами как с собаками; а с этим сорвалось - не дался, и правильно сделал; я видел, и сеньора с корзиной говорит правду.

— Беспристрастно изложу вам, чему был свидетелем, - сказал старичок, с виду швейцар из какой-нибудь конторы. - Я укрылся в подворотне, как только понял, что дело дошло до камней; но слышал весь разговор, потому что шёл позади ремесленника и господина. Правда, что ремесленник был назойлив, - но что же бедняге делать! Он хотел продать, и только; а это ещё не давало другому права, оттого что он в сюртуке, ломать трость о его рёбра.

Оба вошли в ту же подворотню, где всё ещё стоял побледневший господин, и там старичок, взяв с «орлёнка» слово молчать и дав ему ложный адрес - чтобы не нашли, если вызовут свидетелем, - рассказал ему всё в подробностях.

Толпа расходилась; «орлята» посовещались и решили вести в тюрьму обоих драчунов.

— И думать нечего; да как у вас достало духу мне это предложить? - властно сказал полицейскому господин, несколько оправившийся от потрясения. - Я человек приличный, а мы туда, куда идёт чернь, не ходим. Я дам вам записку с моим именем и домом, а с судьёй и губернатором увижусь сам; не беспокойтесь: я очень постараюсь, чтобы этому плуту всыпали по первое число, - ведь самой малости не хватило, чтобы он уложил меня насмерть страшным камнем. Осмотрите косяк ворот - он весь разбит. Вообразите, что было бы с моей головой!

«Орлёнок», отлично знавший, что людей во фраках и сюртуках в тюрьму не водят - разве что по политическим делам, - настаивать не стал: удовольствовался тем, что запомнил имя и адрес и подобрал трость, которая, расщеплённая и чуть не в кусках, валялась на земле. После чего они, сопровождаемые кучкой народа, повели Эваристо в Депутацию - или в Судную тюрьму, как её тогда называли, - оставив второго на свободе.

Когда процессия трогалась, Эваристо метнул на господина в сюртуке смертельный взгляд.

— Я этому щеголю ещё крови напьюсь, - сказал он сквозь зубы.

И тот не остался в долгу, пробурчав со злобой:

— Сгниёт в тюрьме, пока я жив.

Эваристо провёл в Судной тюрьме ту ночь и следующую - в отдельной каморке, один, за песо, подаренное смотрителю; а ранним утром Касильда уже была там с завтраком, и её впустили без затруднений: ни убитых, ни раненых за делом не числилось, а пострадавшим на вид был именно он. Вечером его повели к губернатору на разбор.

Часов около семи Эваристо вывели из тюрьмы и под конвоем двух солдат охраны доставили - вместе с десятком-полутора обвинённых в пьянстве, драках и кражах.

Дошёл его черёд.

— А этого за что притащили? - брюзгливо спросил губернатор у маленького кругленького человечка, служившего начальником тайной полиции.

— Драка и камни на улице Платерос, - ответил кругленький и хотел продолжать, но губернатор перебил:

— Да-да, я обо всём уже извещён. Пусть подождёт; а пока сходите за доном Карлото - он уже приходил морочить мне голову и наговорил бог знает чего.

Эваристо отвели в угол залы; «орлёнок» побежал звать дона Карлото - тот как раз поднимался по лестнице и вошёл следом за полицейским, в шляпе и никому не кланяясь.

Губернатор, подписывавший бумаги, поднял голову и сказал резко:

— Добрый вечер! Хорошо бы входящим сюда снимать шляпу: в кабинете губернатора не идёт дождь и не печёт солнце.

Дон Карлото, с видимой злостью, снял шляпу и поискал глазами стул. Губернатор добрых полчаса занимался подписями. Все молчали. В зале оставались два «орлёнка», свидетели драки на Платерос и захватившие виновных, начальник тайной полиции, секретарь губернатора, Эваристо и дон Карлото.

— Что за этим человеком числится? - сказал губернатор, отбросив перо и обращаясь к начальнику тайной полиции, не здороваясь с доном Карлото и не глядя на него; тот встал и подошёл к столу, и то же сделал Эваристо.

— Пять раз сидел в тюрьме.

— Птичка-то в руках. Сведём с ним счёты.

— Дело в том, сеньор губернатор, что я... - начал Эваристо.

— Я не с вами говорю; дойдёт и ваш черёд, - перебил губернатор.

— Этот злодей хотел меня убить...

— И не с вами говорю, - снова перебил губернатор, взглянув на дона Карлото так, что тот прикусил губу. - Ну-с, отвечайте коротко, у меня ещё много дел, - продолжал он, обращаясь к начальнику полиции. - За какие преступления этот человек попадал в тюрьму? За кражу, наверное, - продолжал губернатор. - Сперва карманник - они все таковы, - потом кражи по домам, а под конец большая дорога, Рио-Фрио; вот их жизнь: лес Рио-Фрио у них заместо родного дома. Дай мне правительство полномочия, которых я прошу, - в два месяца я бы развесил обитателей Рио-Фрио гроздьями по деревьям; но куда там! ничего; а будем миндальничать - в один прекрасный день у меня здесь же украдут часы... кстати, - продолжал он, доставая часы, - половина девятого; мне надо во Дворец... Ну же, отвечайте коротко, я сказал! За что этот человек попадал в тюрьму? За кражу, не так ли?

— Нет, сеньор губернатор, за кражу - нет; ни тлако не украл этот парень. Попадал за драки: он, похоже, из задир.

Взгляните на его лицо.

— А! Это уже другое дело, - сказал губернатор, всмотревшись в решительную юношескую физиономию Эваристо. - Говори: почему ты бросил камень в сеньора, что стоит вон там?

— Я продавал ему шкатулку, над которой работал целый год... бедняки мы... а сеньор тогда...

— Да-да, я извещён; мне уже говорили про эту шкатулку.

— Она при моей жене, она у Портала, - робко сказал Эваристо, - я утром наказал ей принести.

— Пусть эта женщина поднимется, - сказал губернатор.

Один из «орлят» выскочил тотчас, в два прыжка слетел с лестницы и скоро вернулся с Касильдой; та в самом деле принесла шкатулку, тщательно завёрнутую. «Орлёнок» развернул её и подал губернатору; тот взял её в руки, повертел так и сяк, пооткрывал прелюбопытные филигранные секреты и ящички - и наконец поставил на стол, не сказав ни слова.

— Расскажите, как было дело, - приказал он «орлятам».

Один из них, видно, побойчее и пограмотнее, коротко и точно изложил то, что читатель уже знает.

— Где трость?

— Вот, - сказал начальник полиции, взяв её из угла и подавая губернатору.

— Узнаёте эту трость, сеньор дон Карлото?

— Моя, сеньор губернатор, - ответил дон Карлото голосом густым и напыщенным.

— Признаёте, что она почти изломана?

— Да, сеньор губернатор.

— Довольно: вы сознались при всех в том, что мне и было нужно. По какому праву вы изломали эту трость о рёбра и голову этого человека?

— Он хотел меня убить...

— Неправда. Камни он поднял после; а вот вы его убить могли. Взгляните на эти отметины.

И точно: на лбу Эваристо лиловели кровоподтёки, у глаз запеклась кровь.

— А если бы вы оставили его без глаза? - продолжал губернатор.

— Дело в том, что эти наглецы не понимают, что мы...

— Дело в том, - перебил его губернатор, - что вы, оттого что носите сюртук и фрак, воображаете себя знатью времён вице-королей, оттого что имеете экипаж - которым, может, ещё каретникам должны, - воображаете, будто можете чинить расправу собственной рукой; а этого не будет, пока я губернатор, сеньор дон Карлото. Со всеми я буду обращаться одинаково, как велит закон. Должна же когда-нибудь настать настоящая свобода.

— Но свобода и политика...

— О политике здесь не говорим, - оборвал губернатор. - Сейчас пробьёт половину, мне пора, и дело надо кончить. Как вас зовут и какое у вас ремесло? - спросил он.

— Зовусь Эваристо, а ремеслом токарь.

— Хорошо... хорошо... Молчать, вам говорить нечего.

Начальник полиции, дон Карлото и оба «орлёнка», видно, хотели что-то сказать - но смолчали все.

— Вы приговариваетесь, сеньор дон Карлото, к уплате в три дня двухсот песо штрафа; когда деньги поступят в казначейство, вам вернут вашу трость.

— Но возможно ли, сеньор губернатор... - сказал дон Карлото с негодованием, - это же... это...

— Договорите слово - заплатите ещё двести за неуважение; и не вздумайте повышать голос. Не согласны - жалуйтесь кому угодно. Из двухсот песо сто пойдут дому подкидышей - он вконец обнищал, - и сто этому человеку, на лечение ран.

— Но сеньор губернатор! - снова начал дон Карлото.

— Забирай свою шкатулку. Она, что называется, прелестна, и труд целого года не заслуживал ни палок, ни двух дней тюрьмы вдобавок. Ты свободен.

Губернатор взял шляпу и трость и уже выходил из залы. Касильда подступила, хотела встать на колени и поцеловать ему руки.

— Без фарсов; ступайте... А! чуть не забыл. Ты ведь хорошо запомнил дона Карлото, не так ли? - сказал губернатор.

— Да, сеньор.

— Ещё бы: такой трёпки вовек не забудешь, знаю я вас. Обещаешь не трогать сеньора Карлото - когда бы и где бы ты его ни встретил, одного или с людьми?