Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

— По правде, сеньор губернатор, - ответил Эваристо, поднося руки к своим ранам, - я...

— Каналья! - вскричал губернатор. - После всего, что я для тебя сделал! В тюрьму; ведите этого человека в тюрьму, и пусть там сгниёт, - и с этими словами уже отворял дверь.

— Так его, - сказал дон Карлото. - Тысячу песо дал бы.

— Ради Бога, сеньор губернатор! - в испуге воскликнула Касильда, удерживая его. - Эваристо, Эваристо, сделай, как велит сеньор губернатор!

— Сеньор, не тюрьмы ради - ничем меня не испугать, - а ради вас, ради того, что вы для меня сделали: обещаю - и Бог свидетель, что сдержу! - не трогать сеньора и не мстить.

— Вы спасены, дон Карлото, и обязаны этим мне. Этот человек не тронет и нитки на вашем платье. Я эту публику знаю. Но вам это обойдётся чуть дороже: если сеньор не пришлёт завтра трёхсот песо, трости ему не вернут, а дело пойдёт к уголовному судье - по обвинению в тяжких побоях.

Губернатор, а за ним секретарь и «орлята», молнией слетел по лестницам Депутации. Дон Карлото остался стоять столбом, остолбенелый; а Эваристо и Касильда, нагруженные шкатулкой, спускались, нежно обнявшись, и звонкий поцелуй вывел из столбняка злополучного благородного и гордого дона Карлото. Тот, в свою очередь, сошёл медленно, бормоча сквозь зубы:

— Хорошенькое отправление правосудия! Что за страна! Янки, англичане, французы - сами черти лучше, чем правительство этих санкюлотов. Недолго им осталось: революция на носу, и уж тогда я сведу счёты с этим губернатором.

Глава 16. Касильда

Великой удачей Эваристо было то, что судить его выпало губернатору либеральных взглядов; иначе он и вправду сгнил бы в тюрьме, как приговорил его благородный дон Карлото.

До заставы они добрались прежде, чем её заперли; рискуя быть ограбленными и убитыми, отважились пройти тёмной-претёмной ночью длинную дорогу на Сан-Анхель - и скоро оба уже спокойно сидели в своём укромном домике, считая деньги и обсуждая приключения.

Касильда, живая и расторопная, взяла дела на себя; её весёлое доброе обхождение и опрятность - к несчастью, не частая в людях её сословия - открывали ей то, что самому Эваристо далось бы с большим трудом. Она получила в казначействе городского совета сто песо, выкупила одежду, накупила себе и Эваристо новой посуды, инструмента, стекла, стульев, тюфяк и бог знает сколько ещё мелочей - и вернулась всё ещё с изрядными деньгами.

Праздность, гулянье, веселье, походы в горы и на базары Койоакана и Мискоака. Так шли дни, пока сокровище не иссякло; нужда началась сызнова, и в четвёртый или пятый раз вещи, одна за другой, отправились к закладчикам.

Что за народ - простой люд Мехико! Так и проходит их жизнь. Вопрос сбережений и бережливости - главный вопрос французов и швейцарцев - им неведом вовсе.

Поколебавшись, вернуться ли к ночным набегам на сады и резьбе безделушек - или продолжать продажу шкатулки, которая была для них то талисманом счастья, то источником бед, - они выбрали второе, и выставки под Порталом торговцев начались снова; успеха, впрочем, не было никакого, кроме толпы зевак и мальчишек, которые, чуть зазеваешься, лапали драгоценность и царапали её ногтями.

Однажды, пока Касильда со столиком на голове уходила вперёд по дороге на Сан-Анхель, Эваристо кружил из улицы в улицу, из дома в дом, и уже возвращался приунывший, как случайно вошёл во двор большого здания на улице Дона Хуана Мануэля, ворота которого стояли распахнутыми настежь. Старый привратник, ворча, вышел с намерением выставить его; но, начав говорить грубости, заметил шкатулку - и завязался дружеский разговор. Старик, сам того не желая, выложил ему, кто живёт в доме, в котором часу встают и всё, что торговцу знать было важно и неважно.

— И сомневаться нечего, - сказал Эваристо, выслушав, - барышня этого дома должна купить у меня шкатулку. Она графиня, и денег у неё много; увидит - без неё не останется. Продам дороже ста песо - двадцать ваши, приятель.

На этом они и стояли, когда с галереи, между железных перил и японских ваз, высунулось живое личико девушки с оливковыми глазками, и послышался тоненький голосок:

— Кто это? Чего хочет этот человек? С кем ты болтаешь?

— А, это ты, Гертрудис? Скажи моей хозяйке-графинечке: этот человек принёс вещь очень красивую, надо бы ей взглянуть; позволит ли подняться?

— Что там? С кем ты говоришь, Тулес? Что говорит привратник? - спросила Мариана, приотворяя стеклянную дверь своей спальни.

— Что за шум в этом доме, Господи Боже! Что случилось? - спросила Агустина, стремительно вылетевшая из перехода, что вёл на верхний дворик.

— Ничего, ничего, - спокойно ответила Тулес, - человек принёс красивую вещь и хочет показать моей хозяйке.

— Пусть поднимется, пусть поднимется сейчас же, - сказала Мариана.

И когда Эваристо, сам не зная в ту минуту почему, взбегал через две ступеньки по величественной лестнице, все три особы - любопытные или встревоженные - уже ждали его у дверей.

Мариана провела его в спальню, села в кресло и, окружённая служанками, принялась рассматривать чудесную шкатулку с дотошностью и тщанием женщины.

— Что за прелесть, что за тонкость! Какая собачка - как живая, и как славно подделаны картины цветами дерева; а ящички, а этот секрет - никто не разгадает!..

Словом, подобной работы они не видели никогда; они не могли поверить, что это из кусочков дерева.

Для Эваристо это была истинная овация, и он раздулся, как кочан салата; но, слушая похвалы, глаз не сводил с Тулес. Мариана - с той несокрушимой волей, которую пускала в ход, когда чего-нибудь хотела, - объявила, что эта прелесть останется у неё; Агустина выставила было возражения, но в конце концов уступила.

Когда торговались о цене, Эваристо рассказал про свой год самоотверженности и бесконечного терпения, чтобы выточить тысячи кусочков, про голод и нищету, которые перенёс, и про драку на улице Платерос с богатым сеньором - показал шрамы, что ещё оставались на лбу, - и как губернатор отпустил его на волю. Но во всём этом рассказе он ни разу, даже к слову, не помянул бедную Касильду - которая столько же страдала и столько ему помогала.

Мариана, Агустина и Тулес растрогались, и кончилось тем, что Эваристо получил двести песо новеньких, испанской чеканки.

Когда он уходил, Агустина сказала:

— Ну вот, маэстро (в Мехико маэстро зовут каменщика, плотника, любого ремесленника, если он не мальчишка-ученик), пойдёте довольный; и жене вашей, и деткам будет теперь передышка на несколько месяцев, пока работаете.

— Сеньора, я не женат, и детей у меня нет.

— Слава тебе Господи! - брякнула Тулес, не подумав, и залилась краской.

Агустина, верно, собралась её выбранить, но Мариана сказала:

— Этой шкатулке недостаёт катушек, мотовил, иглы для продёржки, напёрстка и...

Эваристо не сводил глаз с Тулес.

— Слышите, маэстро? Многого недостаёт.

Эваристо очнулся и, тоже покраснев, ответил Мариане:

— Всё, чего не хватает, я могу сделать; а красивее всего выйдет из слоновой кости.

— Именно, из кости, - сказала Мариана. - Слушай, Агустина: достань того Младенца Христа, что лежит у меня в комоде со сломанными ножками, отдадим маэстро - пусть выточит недостающее.

Агустина, не возразив ни словом, скоро вернулась с прелестной скульптурой слоновой кости - вероятно, флорентийской работы времён Челлини: антиквар заплатил бы за неё золотом по весу.

Эваристо сунул Младенца в карман и, отвесив тысячу поклонов, обещал скоро вернуться и радостно сбежал по лестнице, подарив Тулес последний выразительный взгляд.

Не слишком ломая голову, читатель уже узнал: сцены эти происходили во дворце сеньора графа дель Саус, который, отправляясь в свои экспедиции, оставлял полное управление домом донье Агустине - со строжайшими наказами; но едва он выезжал за заставу, Мариана велела отворять двери, впускать и выпускать торговцев фруктами и всякой всячиной - словом, творила свою святую волю, и ни Агустина, ни слуги, которые любили её так же сильно, как ненавидели графа, противиться ей не могли. Агустина, умевшая вести расходы и копившая что могла, всегда держала два-три мешка песо в кедровом ларе на трёх замках, и не раз сам граф прибегал к своей ключнице за золотыми унциями - расплатиться с карточным долгом. Так она смогла заплатить Эваристо и могла ублажать другие капризы Марианы. В конце концов, та была графинечка, единственная дочь, наследница. По совести, Агустина считала, что поступает хорошо.

Раз уж мы представляем читателю одно за другим целые семейства персонажей, которым бог весть (мы и сами не знаем) какой уготован конец, надо сказать два слова о Гертрудис - которую уменьшительно и ласково звали Тулитас, пока была девочкой, и Тулес, когда подросла. Она была дочерью старой служанки графини - та взяла её с собой, выходя замуж, - и крестницей Агустины. Мать умерла, и Агустина, как крёстная, «по обязанности», как говорится, взяла её к себе, и девочка осталась при доме, среди прислуги. По сути - дитя дома. Граф её не замечал; зато замечала Мариана: при разнице в два-три года они сошлись по возрасту, и Мариана взяла её к себе в ближние служанки. Правду сказать, слуги тех больших домов, от которых нынче едва остались следы, - если не считать церемонного, а подчас жёсткого и грубого нрава хозяев вроде графа дель Саус, - жили покойно и даже привольно.

Но вернёмся к нашему ремесленнику.

Продав шкатулку, он вернулся в селение - но, как говорится, уже другим человеком. Похвалы Марианы, глаза Тулес и двести песо окончательно вскружили ему голову.

Прежде чем взять путь на заставу, он остановился на углу Портала, у книжного «шкафа» дона Антонио де ла Торре, которого знал и которому, сидя на мели, продавал за бесценок свои деревянные безделушки. Рассказал ему о своей удаче и отдал на хранение сто пятьдесят песо. Придя в Сан-Анхель, он скрыл случившееся: наплёл Касильде, что шкатулку купил англичанин с улицы Капучинас и заказал выточить прибор из старого ломаного Младенца слоновой кости. Касильда горько посетовала, но россказням поверила; на том до поры всё и кончилось.

Эваристо никогда не пробовал работать по кости, но рассудил, что это сродни дереву, и, запасшись инструментом, какой счёл подходящим, взялся за дело с упорством ещё большим, чем над шкатулкой. Меньше чем за четыре недели он обратил толстый живот Младенца Христа в затейливые мотовила, напёрстки и иглы для продёржки - и гордо явился во дворец на улице Дона Хуана Мануэля, куда доступ ему был открыт: двадцать песо старому привратнику он отдал свято.

Всё время этой работы - ни ласки, ни единого взгляда бедной Касильде; та, по женской доброй вере, приписывала всё одному: Эваристо старается угодить англичанину и заработать ещё. Хорош был англичанин, что ему подвернулся! За едой Эваристо не ел - пожирал. Ночами, ложась, заворачивался в простыню и отворачивался лицом к стене. А когда взглядывал на Касильду украдкой - то скорее с насупленной злобой, как на смертного врага. Правда была в том, что он начинал её ненавидеть: она ему мешала. Приходила ему мысль позвать её купаться на реку и утопить, обставив дело как нечаянное несчастье; но он отбрасывал её - план не складывался, а тюрьмы он боялся.

Во дворце на Дон-Хуан-Мануэль его, разумеется, приняли превосходно. Мариана, Агустина, кухарка, прочие служанки, привратник, а больше всех Тулес - с искренностью, которая была у неё природной, - расхвалили донельзя костяные вещицы, которые, по правде, - если мерить средствами, какими располагал ремесленник, - были всего лишь любопытны, не более.

В тот раз Эваристо ушёл с двадцатью песо, которые велела ему выдать Мариана, - и с твёрдым намерением жениться на Тулес.

Всю дорогу он обдумывал, как избавиться от Касильды, и первое, что пришло на ум, было то, что наши простолюдины называют «извести». Есть два способа обходиться с женщинами - ими, в разных формах, пользуются и богатые, и образованные, и знатные: любить и известь. Когда наш леперито говорит «любить» - это всерьёз и сполна. На улице идут в обнимку, дома не разлей вода; и ребосо, и башмаки, и пульке, и завтраки, и любовные щипки, и харабе, и танцы в лодках Санта-Аниты, и последний грош подёнщины - всё на неё. «Известь» - дело другое: скандал из-за обеда; скандал из-за свечного огарка; из-за рубахи, что дурно выглажена; сегодня оплеуха, завтра пинок под поясницу - и притом на её содержании, потому что заработок спускается на стороне, а еду требуют, будто дают на неё деньги.

Пока Эваристо всеми пятью чувствами изводил Касильду, граф дель Саус вернулся с асьенд, и однажды, когда Агустина давала ему подробный - хоть и не слишком правдивый - отчёт о домашних делах, она рассказала о шкатулке, о том, какой честный и умелый этот ремесленник, и напоследок, со страхом, - о мотовилах и вещицах, что вышли из брюха костяного Младенца.

Вот это-то графа и позабавило: против обыкновения он улыбнулся простодушно и довольно - а обычная его улыбка была злой и жёлчной.

— Каково придумано! - сказал он ключнице. - Очень рад, что этим кончил тот уродец, от одного вида которого у меня схватывало живот, когда его, бывало, доставала покойная графиня: она уверяла, что это скульптура большой цены, сделанная во Фландрии или уж не знаю где. Хорошо, всё хорошо; дай-ка мне несколько унций золота - они у тебя, как всегда, заперты за семью замками.

Он бросил пренебрежительный взгляд на шкатулку и мотовила и, указав Агустине на дверь, повторил:

— Золото, золото: мне скоро из дому.

В денежных делах граф вёл себя именно так. Отец Хуана Робреньо слал деньги или скот; письмоводитель обращал их в наличные, ведя счёт в книге, обтянутой алой кожей; граф брал и тратил по своей части, а Агустина вела домашние расходы и прятала сбережения в большой кедровый ларь.

Добрый приём, оказанный шкатулке - насколько позволял нрав графа, - заронил в голову Агустины мысль, с виду не очень логичную: женить на Тулес умелого и честного ремесленника, который и собой был недурен, и по годам подходил невесте. Женщины известного возраста, особенно воспитанные по-старинному, - прирождённые свахи. В первый же раз, как Эваристо явился - а являлся он под любым предлогом и часто, - Агустина отозвала его в сторону.

— Эваристо, - сказала она, - сочтите, что вам причитается за работы по дому, и больше не приходите: так надобно, и так велит Бог.

— Да что же я сделал, сеньора? Только и старался угодить вам и сеньоре графинечке. Починил кухонный стол, комод сеньора графа, шкаф в галерее - и ничего не взял и повода не давал...

— Не о том речь, потому и говорю: сочтите, чтобы вам заплатить. А о том, что Тулес, как говорится, теряет себя в глазах прочей прислуги, да и привратника: он на днях обронил словцо, которое мне не понравилось. Я уже говорила об этом с падре фраем Херонимо, моим духовником, и он сказал: если вы не намерены на ней жениться, ноги вашей здесь быть не должно; а понадобится сеньорите графине что-нибудь заказать - сговоримся во дворе или в каморке привратника.

Эваристо, ждавший, что его выставят по приказу графа - которого он видел один лишь раз, и то с уксусной миной, - увидел разверстые небеса. Ему подносили ровно то, чего он хотел, но на что не имел духу намекнуть и словом; в голове его вертелись замыслы буйные - выманить Тулес вниз обманом, украсть её, а после вымолить прощение письмом; но он всё ни на что не решался, пока непобедимая сваха Агустина не вывела его из нерешительности.

— По правде, сеньора, - ответил Эваристо, беря руки ключницы и порываясь их поцеловать, - с первого дня, как моя счастливая звезда привела меня в этот дом и я увидел донью Тулес, я её крепко полюбил; с тех пор и работаю, чтобы скопить деньжат, и с тем, чем вы меня жалуете, кое-что уже есть, да не смел я...

— Я давно поняла. Думаете, в мои годы такое может укрыться? Вы решились жениться?

— Да, сеньора.

— Тулес одна на свете: ни отца, ни братьев, ни другой родни. Она моя крестница и живёт здесь как дочь дома, ни в чём не нуждается; думаю, она к вам расположена и выйдет за вас в ту минуту, как я ей скажу. Итак - когда?

Эваристо постоял, размышляя, и ответил решительно:

— Через три недели.

Срок этот он счёл достаточным, чтобы доконать Касильду.

— Мне подходит, - сказала ключница. - А я употреблю это время, чтобы приготовить Тулес к исповеди и причастию и испросить разрешение у сеньора графа - без него никакой свадьбы не будет; но эти дела я беру на себя. Приходите дней через десять, заслуживайте, копите деньги и готовьтесь жить с женой по-христиански; сами знаете: надо вам испытать совесть - а труд это будет немалый, - исповедаться и принести нам свидетельство.

Эваристо наобещал всё, чего хотела Агустина, - а была она в требованиях пространна, - и удалился: не совесть испытывать, а измышлять способ отделаться от Касильды. Ни о реке, ни о том, чтобы удавить её сонной, он не думал - это ему было не с руки; нужно было, чтобы она ушла сама.

Что за жизнь настала у Касильды на две недели! Трудно пересказать дневные и ночные сцены этой уже разладившейся пары. Эваристо требовал, чтобы на одну песету в день они завтракали, обедали и ужинали. Это было невозможно; но девушка, пока Эваристо пропадал в городе - он не работал и являлся домой только к ночи, - во избежание ссор закладывала свою одежду и подавала хорошую еду. За десять дней до срока, когда ему было велено вернуться в дом на Дон-Хуан-Мануэль, у Касильды уже не оставалось ничего, кроме того, что на ней.

Однажды вечером ужин состоял из полутвёрдых шкварок в тепловатой водице, подкрашенной сушёным чили: не было больше ни угля, ни смальца, ничего. Даже соль Касильда выпросила у соседки.

— Другого ужина нет? - сказал Эваристо со злостью.

— А чему быть-то! Три дня как ты дал последнюю песету, и закладывать мне больше нечего. Вот я, гляди: сама всю неделю ела одни тортильи, чтобы тебе сберечь то немногое, что можно собрать; неблагодарный ты, и терпение моё кончается. Ешь это, а не хочешь...

— Так это ты сама и съешь, и...

Эваристо схватил обеими руками миску с жидкой похлёбкой и выплеснул её Касильде в лицо.

— Хам ты и невежа, и вся твоя порода! - закричала Касильда, прижимая руки к глазам.

На это Эваристо ответил ударом кулака в лицо, и по щекам девушки побежала кровь, мешаясь с похлёбкой.

— Так-то ты платишь, подлец, за всё, что я для тебя сделала! - вне себя крикнула Касильда и, схватив уже пустую миску, швырнула её в голову негодяя. Тот, ослеплённый и бешеный, стал искать оружие - палку, что угодно, чтобы убить подругу, и нашёл толстую дубовую жердь, которой пользовался вместо посоха, возвращаясь поздно из Мехико; он уже заносил её над головой девушки - та испустила отчаянный крик ужаса, - но в тот же миг сообразил, что убивать не входит в его расчёт: тогда он человек пропащий. Судорожно поискал другое, наткнулся на тонкий тростниковый прут - и обрушил удар за ударом на спину несчастной, с яростью большей, чем та, с какой молотил его самого аристократ с улицы Платерос. Касильда защищалась - зубами, ногтями, руками она ранила обидчика; кричала, звала на помощь - но кому было услышать? Эваристо, понятно, был сильнее и свалил её на пол.

— Неужто убил? - сказал он, разом придя в себя. - Касильда, Касильда! - и, отбросив измочаленный прут, попытался её поднять.

Касильда лежала как мёртвая. Эваристо сел на стул и широко раскрытыми, испуганными глазами смотрел на эту окровавленную, бледную, полураздетую фигуру: в борьбе от её рубахи и юбок остались клочья.

— Пропал, пропал безвозвратно, - сказал он вполголоса. - Ни свадьбы, ни ногой больше в тот дом. Потерял Тулес навсегда.

Полчаса спустя Касильда шевельнулась, села, огляделась; наконец встала и, молчаливая и грозная, подошла к Эваристо и сказала:

— Ты злодей, убийца и трус. Ты умрёшь на виселице. Добей меня, если ты мужчина.

Эваристо, объятый ужасом, опустил глаза.

Больше Касильда не сказала ему ничего. Она смыла кровь чистой водой, сменила одежду на старую, латаную - единственную, что оставалась в сундуке, месяцы назад полном и справном, - и посреди холодной декабрьской ночи, за несколько дней до гуляний и праздников Рождества, навсегда покинула, обливаясь слезами, реку, где бежала хрустальная вода, лесок, где пели птицы, сад, где росли кастильские розы, и простое, но покойное жильё, куда летними ночами влетали, гудя, ночные красавицы - и срывались с потолка зловещие нетопыри.

Глава 17. Свадьба Эваристо

Едва Касильда переступила порог, Эваристо поднялся со стула. Первым его порывом было остановить её и помириться; но он удержался - и с каким-то ужасом и тоской смотрел, как удаляется эта женщина, бредущая медленно, словно её с усилием подталкивает тонкий холодный ночной ветер. Как-никак Касильда была его первой любовью; она делила с ним дни невзгод, любила его по-своему - без нежных слов и лживых фраз, которых не умела говорить и которых не позволяли ей воспитание и малая культура; зато на деле - бережливая, верная, угадывавшая всякое его желание, она была, в полном смысле слова, тем, что называется доброй подругой.

Прогнать её так - грубой бранью и побоями, как тупой мясник гонит пса, стащившего кость! Это было несправедливо, это было дурно. Эваристо, как ни противился, вынужден был признать это - в те несколько минут, что простоял статуей, опершись о дверной косяк. Но перелом совершился быстро. Весёлое, милое личико Тулес - в белом нагруднике, с гладко причёсанными чёрными волосами, в туго накрахмаленных чистых юбках - встало перед ним поверх удалявшейся тени, которая скоро растворилась во тьме ночи, в гуще деревьев, в бормотании реки, катившей воды спокойно, нимало не заботясь о горестной и подлой сцене, что разыгралась у её берегов.

Немалую долю в душе токаря занимало честолюбие. Он прикидывал: женившись на Тулес, он получит покровительство Агустины, а может, и самого графа - тот смотрел на него уже не так косо с тех пор, как он подновил раму его гербового щита и фламандские багеты старинной мебели, и как-то даже обронил, что надо бы послать его на асьенды: там в жилых покоях уйма всего требует починки.

С этими мыслями он, как говорится, присыпал совесть землёй, запер дверь, погасил свет и улёгся на свой холодный одинокий тюфяк со словами:

— Касильда уже не вернётся; тем лучше: в конце концов я её извёл, а ведь на волоске было - или убил бы, или позвал обратно.

Он повернулся на другой бок, устроился в складках своего хоронго - и скоро храпел, и ни кошмары, ни угрызения не тревожили сон этого нечестивца.

Наутро он встал, пошёл завтракать в Кабрио; соседям - в лавке и в цирюльне, где брился, - сказал, что жена (Касильда ведь слыла его женой) уехала вперёд и что он тоже перебирается в Мехико, где ему заказали много токарных работ. Так никто не узнал о скандале - чего ему и хотелось.

Он явился в дом на Дон-Хуан-Мануэль, и желания его исполнились сверх всяких ожиданий.

Граф дель Саус дал согласие - с условием, что, женившись на Тулес, Эваристо поедет на асьенды работать, где потребуется. Брачные формальности справили быстро. Эваристо женился на Тулес; та осталась, словно на хранении, в том же доме, пока граф не собрался в путь - и не втиснул молодожёнов буквально в багажную корзину кареты. Через две недели Эваристо был уже начальником столярной мастерской Сауса.

Первый год поведение его было безупречно: он наладил мастерскую, обследовал крыши, амбары, мебель, повозки и полевой инструмент и чинил и обновлял всё по мере надобности, так что и граф, и Робреньо, управляющий, были довольны его умом и усердием. Когда срочной работы на асьенде не было, он объезжал окрестные селения и неплохо зарабатывал починками. Был у этого брака, как у большинства ему подобных, свой медовый месяц; но года через два кротость, составлявшая весь характер Тулес, начала ему приедаться, и он тосковал по живости Касильды. Он бы дорого дал, чтобы Тулес хоть раз, в супружеской перепалке, запустила ему в голову горшком с завтраком. Странная человеческая природа! Эваристо был уже недоволен, уже раскаивался, что женился, - забыв о выгодах, которые получил, и о деньгах, которые заработал и зарабатывал ежедневно; но Тулес он терпел: крестницу Агустины на асьенде уважали все. В часы дурного расположения - а они бывали часто - Эваристо крепко топал по полу мастерской и цедил сквозь зубы:

— Эта женщина - варёная картофелина. Руки чешутся, чтобы она хоть раз осерчала, - ответить ей так, чтобы проняло; но её тут все любят, начиная со старого чурбана управляющего, так что - ни-ни.

Досадовал Эваристо и на то, что не было потомства; и Бог, без сомнения, нарочно его не дал: несчастен был бы сын и несчастна мать при таком разбойнике.

Так шли дела, так жил этот брак. Время, по своему обыкновению, бежало без остановки; проходили недели, месяцы и годы, о которых сказать можно одно: мастер работал в столярной, хозяйка хлопотала по отведённому им жилью, которое всегда было чистым и опрятным, - и прибавить было бы нечего, если бы нрав мастера не скисал день ото дня, да так, что не проходило недели без ссоры по пустяку - то с каменщиками, то с амбарными, то с пеонами. Однажды дело зашло дальше: амбарный, тоже не сахарного нрава, устав терпеть, сцепился с токарем врукопашную, и, так как оба были сильны и злопамятны, драка вышла - что твой бой английских атлетов; без всякого оружия они бы убили друг друга, не вмешайся управляющий: призванный пеонами, он прибежал и разнял драчунов ударами ремня. Робреньо был не из тех, кто позволяет попирать свою власть, а на дальних асьендах, где алькальд селения или судья - подчас индеец, не умеющий ни читать, ни писать, правосудие отправляется скоро. Граф, часто разъезжавший, прибыл через несколько дней; узнав о случившемся, распорядился: Эваристо уволить, всыпав ему под любым предлогом добрую порку, а Тулес оставить на асьенде. Но добрая, простодушная Тулес вступилась, унял гнев графа - и объявила, что решила следовать за мужем.