Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

— Что вы хотите, донья Касильда! Моя бедная маэстра была смиреннее того барашка, что у неё жил, - я вам о нём рассказывал; и не знаю, что с ним сталось.

— Кончай же, ради Бога, Хуан; доскажи, чем всё это кончилось. Донья Тулес, верно, сбежала из дома и укрылась у крёстной?

Хуан вытер глаза и рассказал, с живостью своих лет, то страшное, неизгладимое впечатление последней сцены, в которой оборвалась жизнь его маэстры.

— Иисусе, Боже мой, какой ужас! - сказала Касильда, закрывая лицо руками. - И что же ты не убил этого зверя? Крепко меня Бог любит, что вовремя вырвал из когтей этого дьявола. Вот ведь случай - встретить здесь этого мальчика!

— Охота была - не убить, а искрошить его на тысячу кусков; да в ту же минуту я сообразил: убей я его - найдут двоих мёртвых в одной комнате, и на меня повесят ещё и смерть моей маэстры. А вы-то что имели общего с доном Эваристо?

— После расскажу; а ты кончай: я прямо напугана; невероятно, чтобы в твои годы с человеком столько всего приключилось.

Хуан довёл историю до того происшествия, когда уронил гроб дона Хосе Марии Карраскосы.

— И что же ты сделал, несчастный ты мальчишка? - спросила Касильда, видя, что Хуан примолк, будто кончил.

— Когда покойник встал и принялся говорить и кричать невесть что, среди всей толпы на похоронах поднялись такая сумятица и такой страх, что я сумел ускользнуть; секретарь уже схватил меня было за куртку - да выпустил. И я тут же сделал то же, что в утро, когда ушёл из мастерской: прочь, улица за улицей, только не бегом, чтобы не навлечь подозрения. Пришло в голову идти на площадь, искать хозяйку мою донью Сесилию; но в приютском платье дон Хусто, масон, меня бы, как пить дать, признал и снова отправил с «орлёнком»; а я - да хоть костьми матери поклянусь - туда бы не вернулся: сердце мне говорило, что секретарь в один прекрасный день запрёт меня и уморит голодом в тёмной комнате. А я, уверяю вас, на любую смерть согласен, кроме голодной. Знали бы вы, как я, что это такое и какие страшные вещи лезут в голову, когда теряешь надежду, что тебе подадут кружку воды или кусок хлеба!..

— Ну-ну, кончай и не думай про голод: здесь, слава Богу, еды с избытком.

— Как стемнело, я пошёл к дому доньи Сесилии - он в переулке у протоки, - да нашёл его запертым. Сел на приступок подворотни ждать её или девушек - ни души. Ночь провёл в пустой каноа; и, видно, сам Бог меня надоумил: с риском, что схватят как беглого из приюта, я пришёл в этот дом - я его хорошо знал: почитай, каждый день носил сеньору лиценциату фрукты. И сеньор я знал в лицо, только имён не ведал. Рассказал сеньору лиценциату всё, что со мной было, - кроме дома моего мастера-токаря: это я только вам сказал, потому что люблю вас. Сеньор лиценциат меня отчитал, хотел прогнать, вернул... снова поставил к дверям; тут как раз вошли сеньоры - из церкви, надо думать; он поговорил с ними - и в конце концов взял меня. Вот я и служу здесь; и такое мне счастье, что я вас встретил, донья Касильда: как подумаю ночью, ложась, что сплю под одной крышей с вами, что ем на кухне подле вас, - сам не знаю, что со мной делается; и не жалуюсь: забываю всё, что было, и не поменялся бы местами с самим сеньором лиценциатом.

— Молчи, молчи и не заводи опять своё. Вот увидишь: будем так продолжать - потеряем место.

— Не приведи Бог! Клянусь вам памятью моей маэстры доньи Тулес: не скажу больше ничего, что вам не по сердцу; только теперь ваш черёд рассказывать, что было с вами, - я-то своё рассказал.

— Что со мной было, - ответила Касильда, - был ад подле этого человека.

— Как? Объяснитесь, донья Касильда. Вы были замужем за моим мастером?

— Экий ты простак! Как бы я была за ним замужем, коли он женился на той несчастной девушке - и, по счастью, я вот она, живая?

— Это ему не помеха; он бы и на четырёх, и на пяти женился... Но, донья Касильда, - продолжал Хуан голосом между жалобным и гневным, - как же вас угораздило связаться с этаким убийцей?

— Что делать, сынок! Не всегда наша воля при нас; да и собой он был не плох, умелец, а главное - превеликий ханжа; этим и брал. Я ему в работе помогала; кормила его, бывало; выхаживала в болезни; из тюрьмы выручала... Родная мать больше бы для него не сделала... Каналья, злодей, чёртово отродье! И вот... вот чем он мне отплатил... а хуже всего то, что...

— Что? Вы его до сих пор любите? - спросил Хуан.

— Любить - нет, - живо ответила Касильда, со злостью и торопливостью кроша свою приправу. - А вот страх во мне сидит; оттого и на улицу не выхожу: сколько времени прошло, а мне он всюду мерещится; и это я ещё не знала про то страшное убийство.

— Вы, верно, по тем сёлам ездили, ребосо закупали; а всё же странно: в Мехико об этом знает весь свет. Я, когда слышал, как о том толкуют мальчишки и начальство в приюте, прикидывался, что мне и дела нет, и уходил прочь: всё чудилось, что по лицу прочтут мой секрет.

— А не боишься с ним повстречаться? - сказала Касильда.

— Он теперь далеко - или запрятался крепко. Куико похватали соседей и соседок, а те ни сном ни духом. Что было, я вам рассказал; это правда, как на исповеди. А в день, когда его возьмут, увидят у него на голове шрам - от того удара, что я нанёс ножовкой. Я метил изо всех сил, насмерть, - чтобы не дать ему убить мою бедную маэстру донью Тулес.

Голос Хуана пресёкся; глаза его увлажнились, и продолжать он не смог.

— Стучат; поди отвори: должно быть, горничная с закупками, и давно пора - завтрак на носу, а хозяин так бранится, что страх берёт.

Хуан вернулся с газетой в руке.

— Это разносчик, - сказал он, - с «Эхом с того света».

— Неси сейчас же хозяину; чудо, что он ещё не спросил; и дай мне стряпать спокойно - поздно уже. Хорош будет завтрак у хозяев! Во рту медь, и всю меня внутри трясёт.

Хуан, шагая к библиотеке лиценциата, пробежал глазами газету - он делал это каждый день, особенно с тех пор, как лиценциат Оланьета засадил его за грамматику и чтение с листа.

— Донья Касильда, донья Касильда, послушайте, что пишет газета! Пропали мы; не знаю, что с нами будет!

— Читай, читай, тысяча чертей! Меня нынче всё пугает - даже мышь прошуршит; помру, кажется... а тут ещё этот окаянный чили сгорел - уф! всю руку мне обжёг... Читай, Хуан, читай... не отвлекайся.

Хуан и вправду не обратил внимания ни на сгоревший чили, ни на пальцы Касильды; он вперил ошалелые глаза в газетный столбец и с трудом - печатные строки плясали перед ним - прочёл:

«Преступление на Регине. - Прозорливости, обширным познаниям и энергии сеньора уголовного судьи дона Крисанто Бедольи обязаны мы тем, что следствие проведено в кратчайший срок, что добыты потребные доказательства и что преступники почти изобличены и сознались. Из двух сообщников один будет расстрелян, ибо был солдатом и получил по всей форме чистую отставку: справедливая награда за услуги, оказанные отечеству на военном поприще. Другой будет приговорён к гарроте на площади Мискалько. Из женщин одна будет присуждена к смерти; три остальные - к десяти годам принудительных работ в Рекохидас; лишь одна женщина, что живёт изготовлением сластей и поставкой их в первые дома Мехико, оказалась невиновной и оставлена смотреть за домом. Перо отказывается описывать ужасы, что творились в этом вертепе, где не жили никакие иные люди, кроме воров и падших женщин. Похоже, ранее там были совершены ещё два убийства, одно другого страшнее.

Неподкупнейший судья идёт по следу и не замедлит открыть главного убийцу и тех, кто прежде держал квартал в страхе своими злодействами и на кого, из боязни перед разбойниками, обитавшими в этом владении, никто не смел донести. Со дня на день будет схвачена давняя полюбовница токаря - та, что из ревности подстрекала его, дабы он с соседями умертвил законную жену. Она, без сомнения, будет приговорена к смерти, равно как и ученик, который совершеннолетен и есть самый отъявленный плут и злодей, какого знает Мехико. Недавно он бежал из приюта, где неведомо как содержался, унеся костюм и новые башмаки английской кожи».

Когда Хуан дочитал, газета выпала у него из рук; он взглянул на Касильду - та, в свой черёд, уронила на пол нож и приправу. Оба стояли белые и несколько минут не могли выговорить ни слова.

— Какая подлость! Какая ложь - к Богу вопиет! Кто мог наговорить такого? Откуда они взяли, что я имела несчастье жить с этим убийцей?

— А если сеньор лиценциат дознается, кто мы, - что он сделает после того, что написано про приют? Прочтёт газету - и велит сдать меня правосудию. Что нам делать, Касильда?

— Бежать, Хуан, бежать отсюда, не то пропали. Газету не отдавай; позовёт хозяин - держись, не смущайся; скажи, что не приносили. Соберусь с силами, откуда достанет, и сделаю завтрак - только бы пришла эта окаянная горничная, нынче она как никогда копается. Пока завтракают - уйдём... куда подальше. Но тюрьма, виселица... Иисусе мой, какой ужас и какая низость!

Хуан, помертвев, спустился по лестнице, и две слезы упали на суконные панталоны, что несколько дней назад подарил ему новый покровитель. Едва он начал вкушать какое-никакое счастье, как нежданно - молнией, рушащейся горой, башней, падающей на прохожего, - явился жестокий, беспощадный рок и придавил Хуана.

— Что скажешь, Хуан, что скажешь? Что нам делать? Прочтёт хозяин газету - и это наш смертный приговор. Бежать; другого средства не остаётся.

Хуан поднялся, взял в ладони чёрные косы Касильды, прижался к ним жарким поцелуем и сказал печально:

— Да: бежать вместе - или пропадать вместе. В жизни моей нет ничего, кроме ужасов и мучений!

Глава 33

1

Слуги - а они, едва войдя в дом, стараются выведать всё, что в нём творится, и жизнь и чудеса хозяев, их друзей и знакомых, - уже сообщили нам кое-что о семействе лиценциата дона Педро Мартина де Оланьеты; но так как этому лицу предстоит ещё фигурировать в событиях, которые нам осталось рассказать, дополним то, чего они сказать не могли - потому ли, что не знали, потому ли, что их спугнула справедливая тревога от газетного столбца.

Как феодальные дома - вернее сказать, дворцы - графа дель Саус, маркиза де Гуардиола, графов де Сантьяго, маркиза де Монкада и прочих являли собой тип испанской феодальной архитектуры семнадцатого и восемнадцатого веков, так дон Педро Мартин де Оланьета был живым представителем людей той переходной поры, что внезапно обратила вице-королевство в империю, а вскоре - в федеративную республику. Оланьете шло к шестидесяти; но размеренная, однообразная жизнь сберегла ему силу и здоровье. Высокий, прямой, ещё в теле, с редкой сединой и зубами хоть и запущенными, но полными и крепкими, - на первый взгляд ему не дали бы и пятидесяти. Глаза глубокие, тёмные и малые, брови почти сросшиеся, рот большой и открытый, нос римский, с некоторым даже избытком; без усов, с тёмными бакенбардами, срезанными по линейке у края щёк, - физиономия суровая и важная, с первого взгляда малосимпатичная. Это был тип коллегиала старой закалки, который после двенадцати лет учения дошёл до магистратуры. Он прошёл философию, римское и отечественное право и каноны в Старейшей коллегии командоров-юристов Сан-Рамон; затем был коллегиалом в Сантос, обитая в пышном здании (которое потом, к его огорчению, снесли под доходные дома), пользовался стипендией с пенсионом и прочими причитающимися привилегиями; служил асессором при последнем вице-короле и открыл контору, которая за несколько лет дала ему состояние, достаточное для независимой жизни. Но желание быть полезным отечеству и привычка работать, жить законами и процессами заставляли его принимать разные должности в магистратуре; его учёность адвоката, трудолюбие и честность высшей пробы делали его словно бы необходимым, и не было министра - как ни часто они менялись, - который не упрашивал бы его принять какой-нибудь важный пост. Когда же по совести, по той или иной причине, он полагал, что далее занимать место не может, - подавал в отставку, и не было ни доводов, ни влияний, способных его отговорить; именно это и случилось в те дни, когда наш дон Крисанто Бедолья прибыл в Мехико со своими рекомендательными письмами.

Воспитанный, как говорится, по-старинному, он был не просто верующим - христианином ортодоксальным. Сомнений и споров в делах веры он не допускал и отстаивал не только догматы, но и чудеса, явления и благочестивые предания; а когда приходилось к разговору, поддерживал и доказывал любопытными историческими данными обновление образа Господа Санта-Тересы, предание о Господе Чальмы и о Господе-с-Ребосо, явления Девы Гваделупской и Девы де лос Ремедиос; словом, то была добрая, покойная душа, куда не проникло сомнение. В политике склоняясь к партии монархистов или по меньшей мере консерваторов, он не раз испытывал искушение принять посвящение в масоны шотландского обряда; но, не одолев сомнений совести, откладывал решение неделями, месяцами и годами. В молодости любовных историй у него не водилось; думал он жениться на некой донье Луисите из хорошей семьи и даже успел посвататься, едва контора стала приносить довольно, чтобы содержать дом; но, неведомо почему, донья Луисита ни с того ни с сего ушла в монастырь и через год приняла постриг. Весть о постриге невесты оставила его совершенно покойным: вместо того чтобы сокрушаться и лить слёзы, он сказал: «Дёшево отделался» - и остался старым холостяком; жил с сёстрами, был платонически увлечён знаменитой танцовщицей Исабель Рендон и вёл жизнь строгую и безупречную: если и водились за ним, как за всяким человеком, свои грешки и случались ночные вылазки в плаще, никто о том не знал; а правду сказать, то, что зовётся любовью, не возвращалось в его грудь с тех пор, как вышел у него, по его же слову, «конфуз с доньей Луиситой».

Библиотека его была, пожалуй, из самых замечательных в столице - числом томов, хоть и не отбором сочинений. Полная патология; «Семь Партид» короля дона Альфонса Мудрого; «Фуэро Хусго»; Карлеваль, Солорсано, Свод законов Индий - и в этом роде пергаменные фолианты, которые трудно и читать, и ворочать. Из книг словесности - ауто и комедии дона Педро Кальдерона де ла Барки; «Жиль Блас», который, как он стоял насмерть, принадлежит перу падре Ислы; да «Дон Кихот Ламанчский» с «Назидательными новеллами» Сервантеса.

2

Сестёр у него было три. Колета и Пруденсия - старые девы, очень на него похожие, преданные церкви, рукоделию и домоводству. В молодости были недурны; но, подступая к пятидесяти и пятидесяти двум, являли вид всех женщин этого возраста, не бывших красавицами. Опрятные, строгие, как большинство людей, но приветливые с немногими избранными друзьями, что водились у них годами, они видели идеал в том, чтобы жить удобно и по-христиански, угождать духовнику и брату, которого очень любили, повторяя всякому, кто желал слушать, что он не женился, чтобы не причинить им огорчения и с ними не разлучаться. Была и третья сестра - иного нрава и облика, как случается в иных семьях, где одни дети белокуры и белы, а другие так темны, что впору заподозрить в родне негра.

Клара - так звали третью сестру - была высока и пряма станом, как Колета и Пруденсия, белокура до того, что походила на англичанку, с большими синими глазами, и нечего говорить, что с хорошими зубами; при всём том казалась какой-то малокровной и пришибленной, без грации и привлекательности во всём своём женском облике. Она была младшая - и, однако, ей перевалило за тридцать. Как братья и сёстры её чурались брака, так она, войдя в возраст, только о замужестве и думала и привечала всякого, кто являлся; но старший брат, как глава семьи, не раз удерживал её от глупости - пока наконец не выдал за лиценциатика, что ходил у него в помощниках и которому отец, умирая, оставил, как говорится в простонародье, кое-какие достатки. Звали его Чупита - за то, что был он тощ и прилизан, гладко выбрит, чист в платье и превеликий аристократ: дружбу водил с одними маркизами и графами. В те поры, когда Оланьета занимал какую-нибудь государственную должность, тот рекомендовал ему дела своих клиентов - дела, сказать мимоходом, мелкие: ни в учёность его, ни в судейскую сноровку никто не верил. Жизнь он вёл слегка таинственную: выходил мало; шурина навещал разве что в день его именин или в болезнь; а у себя в кабинете принимал - с известными предосторожностями, таясь даже от жены, - людей, которых слуги, сами не зная почему, окрестили подозрительными. Клара виделась с братом и сёстрами изредка - и всегда с некоторой церемонностью и учтивостью, вовсе чуждыми тесному родству, что их связывало. Поначалу те слегка обижались; но кончили тем, что махнули рукой и на Клару, и на её мужа и сами стали бывать у них тоже изредка и по-церемонному.

За вычетом этого, жизнь семейства лиценциата Оланьеты шла однообразно, монотонно, по часам. С утренним колоколом вставали; с боем десяти завтракали; и так все дневные дела. Касильда и Хуан, хоть служили в семье считаные дни, уже это рассказали. Вечерами какой-нибудь каноник из собора или один из тех старых учёных адвокатов, однокашников Оланьеты, приходил на чашку шоколада; играли своё тресильо, пока Колета и Пруденсия вязали покрывало или читали «Христианский год»; между десятью и одиннадцатью тертулия кончалась, всяк шёл в постель ждать ужина - и с последним куском и последним глотком пульке крестились, закутывались в тёплое и спали до утреннего колокола следующего дня. Прибавить остаётся одно: лиценциат Оланьета, помимо мании со связкой палочек, которую всякий вечер требовал класть у кровати, непременно делал ежедневно час моциона по Аламеде после полудня; вечером - ещё час, шагая из конца в конец своей библиотеки; и полчаса поутру в столовой, куря сигарету за сигаретой и принимая солнце, что входило в высокое окно.

3

В тот день, когда у Хуана с Касильдой шёл на кухне разговор, переданный в предыдущей главе, Оланьета, по обыкновению, сидел в своём кресле, курил и прокручивал в голове судебную записку по громкому делу маркизов де Валье-Алегре, которым грозил арест лучших асьенд: они задолжали Капелланскому суду вдвое больше, чем те стоили, а процентов с них годами не удавалось получить ни медио. Щели и зазоры поворотного окошка позволяли слышать в столовой, о чём толкуют слуги на кухне, и Оланьета, случалось, слушал их сплетни и диалоги, но никогда не давал им внимания; а когда говорили много и громко или разговор грозил перейти в свару - выговаривал им и велел замолчать. В этот раз он поначалу не прислушивался; но когда слуха его коснулись слова о крови, убийстве и насилии - и это в устах слуг, взятых совсем недавно, - он с превеликой осторожностью пододвинул стул и приник ухом к окошку, чтобы не проронить ни слова.

Когда Оланьета заметил, что Касильда и Хуан примолкли, - а он уже знал всё: оба с полной простотой пересказали друг другу мельчайшие частности своей жизни, - он поднялся и бесшумно прошёл в библиотеку, позвонил в колокольчик; тотчас вошёл Хуан, и он спросил газету.

— Ещё не приносили, - пробормотал Хуан голосом слегка дрогнувшим, но скрывая волнение как мог.

— Сёстры мои вернулись?

— Нет, сеньор.

— Хорошо; скажи Касильде, пусть придёт: хочу знать, что она задумала на завтрак.

Хуан повиновался, и тотчас явилась Касильда - ни жива ни мертва.

— Я всё слышал, девочка, - сказал лиценциат голосом самым ласковым. - Успокойся; спроси у Хуана газету; и смотрите оба - ни шагу из дома без моего позволения. Смотрите! Будешь слушаться?

— Да, сеньор, - ответила служанка, и душа у неё вернулась на место.

— Хорошо; пока бояться нечего. А там посмотрим, что делать.

Касильда пошла на кухню чуть не приплясывая от радости. По взгляду и голосу хозяина она поняла: они с Хуаном спасены. Хуан отнёс газету лиценциату; тем временем горничная вошла на кухню с корзиной, полной зелени и мяса - лучшего и самого свежего, что нашлось на площади Воладор. Касильда в считаные минуты проворно собрала такой завтрак, какого степенная семья ещё не видывала.

Дон Педро Мартин де Оланьета, хоть час и не был назначен его методическим обычаем, пробежал газету, дважды прочёл столбец и зашагал из конца в конец библиотеки.

— Как непостижимы суды Божии! И какими неведомыми путями Он приходит спасать невиновных! - говорил он себе, продолжая ходить с опущенной головой и пальцем у рта. - Надо же случиться, чтобы я знал этого мальчика по рынку и чтобы именно он носил мне каждый день фрукты! И кстати сказать, - прибавлял он, делая скобку в своих важных размышлениях, - с тех пор как эта фруктовщица Сесилия бросила своё место, я ни разу не ел хороших фруктов! Надо же случиться, чтобы мальчику покровительствовала именно эта Сесилия, а не любая другая из стольких торговок площади! Надо же случиться, чтобы он в беде надумал проситься именно ко мне! Надо же случиться, чтобы донья Доминга де Аррати́я пришла рекомендовать Касильду! Надо же случиться, чтобы прежняя кухарка рассорилась с моими сёстрами из-за перерасхода смальца - и чтобы им, таким чудны́м и разборчивым на прислугу, эта пришлась по сердцу с первого взгляда! Иной сказал бы: сказка для праздного читателя; а я говорю: всё это не что иное, как дело Провидения, которое избрало меня спасти не только тех, кто уже у меня в доме, но и тех, кто сидит в тюрьме, приговорённый к смерти и каторге этим судьёй, что сел на моё место и, по всему, не смыслит ни слова ни в законах, ни в уголовном деле, ни в чём бы то ни было: варвар, который отправит на тот свет людей совершенно невиновных... Сомнения нет: Касильда и Хуан, вовсе не подозревая, что я их слышу, говорили, как говорят на исповеди в смертный час. Но что делать? Как повести дело? Обдумаем хорошенько.

4

Оставим степенного лиценциата шагать по библиотеке с опущенной головой и пальцем у рта, обдумывая, как ему поступить, и скажем два слова о донье Доминге де Арратии. Была это сеньора именитая, богатая и аристократка. В долине Темаскальтепека она держала несколько асьенд и в селении была первым лицом. В городках и селениях второго разряда владельцы асьенд - магнаты и сеньоры, ядро провинциальной аристократии. Священник, алькальды, городские советы - все перед ними, как говорят ранчеро, расшаркиваются. На одной из асьенд её отец, умирая, оставил парня - белого, крепкого, статного, каков вообще народ холодных земель. Служил он дворецким. Донья Доминга, едва войдя в управление именьями, произвела его в управляющие, а через два года возвела в ранг мужа. Она была богачка; он - супруг и, так сказать, промышленный компаньон. Он был ещё молод и крепок; она - «не дурна», как говорят молодящиеся ветераны, но уже в летах. Донья Доминга стерегла самые помыслы мужа и надзирала за ним день и ночь, не подавая вида. Касильда же, скитавшаяся, как говорится, от Ирода к Пилату - торгуя вразнос, меняя дома, служа то кухаркой, то горничной и вечно боясь встретить Эваристо, - на обратном пути из своей разносной экспедиции, проходя селением близ одной из асьенд доньи Доминги, была рекомендована сеньоре; а по возвращении в столицу явилась в её дом, где, ввиду многих добрых бумаг, свидетельствовавших её поведение, была принята кухаркой. Через восемь дней муж под тем или иным предлогом уже заворачивал на кухню - и жена это приметила. Через пятнадцать она уже перехватила кое-какие взгляды, на которые девушка со временем могла бы и ответить. «Случай делает вора, - сказала себе донья Доминга, как женщина благоразумная и не желавшая свар с мужем. - Разлучить вовремя - самое лучшее». И, не откладывая, надела чёрную блестящую шёлковую юбку, мантилью барселонского плетения - и отправилась в дом Оланьеты, который был её поверенным и советником и годами вёл её дела. Застала сестёр Колету и Пруденсию, расписала им, как дивно стряпает Касильда, какая она честная и работящая, и, понизив голос и наклонясь к самому уху, поверила секрет:

— Ни за всё золото мира не рассталась бы я с такой отменной служанкой; да муж мой начал ей подмигивать и заглядывать на кухню, где мужчинам делать нечего... Вы меня понимаете - как особы светские и опытные.

— Коли хорошо стряпает, донья Доминга, - сказали сёстры хором, - пусть приходит хоть завтра; у нас кухаркам платят, как ни в одном большом доме: пять песо в месяц и пять с половиной реалов столовых в неделю; а что до прочего - никакой заботы: Педро целомудреннее Иосифа; на кухню заходит редко, на служанок и не смотрит: он такой серьёзный и так занят делами, что, случается, вечером забывает прочесть молитвы на сон грядущий.

На том дело и сладилось.

Донья Доминга удалилась успокоенная, и назавтра Касильда уже стояла у плиты на улице Монтеалегре, готовя завтрак старому лиценциату. Несколькими днями позже явился беглец из приюта просить пристанища - и, как мы видели, получил его. Случайности - или Провидение Божие, как говорил лиценциат. В первые дни, поглощённый судебной запиской по делу маркиза де Валье-Алегре, он не обратил внимания на новую прислугу; завтрак ему очень понравился, и сами сёстры наказали Касильде - она вставала раньше всех - носить ему в постель шоколад ровно в ту минуту, минута в минуту, когда в ближних церквях ударит утренний колокол.