Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

— За его пять песо, - сказала Сесилия лиценциату, - дело не станет: верну. Только вряд ли он в такой час захочет остаться на берегу. Всё равно, поговорю.

Ночь уже сомкнулась; Сесилия засветила фонарь, который всегда держала на корме, и направилась с ним туда, где сидел пассажир.

— Послушайте, дон, - сказала она смущённо, поднося фонарик к лицу, - не вернуться ли вам в Мехико? Вот ваши пять песо и ещё одно - за отступное.

— То есть вы меня гоните?

— Гнать - нет: деньги я взяла, а я хоть и женщина, а слово держу; но по-доброму, по-хорошему прошу.

— По-хорошему - другое дело, - сказал Эваристо, вперив взгляд в Сесилию. - За вас я бы и жизнь отдал; но и я по-хорошему прошу: дозвольте мне ехать. Остаться мне - чистое разорение. Я приезжий, при мне деньги на прожиток; в такой час, пока пройду квартал, меня оберут и убьют.

Взгляд чёрных, больших, сверкающих глаз Эваристо так поразил Сесилию, что она чуть не выронила фонарь. В ту минуту она сама не знала, что внушает ей этот человек - страх, любовь или недоверие; и, не отдавая себе отчёта, почуяла: что-то с ними случится - и дала бы не пять, а двадцать песо, лишь бы Эваристо согласился уйти в город. Настаивать она не стала и, печальная и задумчивая, вернулась доложить Лампарилье.

— Раз по-доброму, как ты говоришь, не хочет, дочка, - выгнать его нельзя: деньги заплачены, и он в своём праве ехать под своим навесом; да и не хочу я историй. Нынче я весел и думаю, что ночь мы проведём славно; в твоём обществе, красавица Сесилия, кто не проведёт славно ночь?

— Это как посмотреть, сеньор лиценциат; вот увидите: к одиннадцати будете храпеть себе покойно на добром тюфяке, под сарапе, что я вам приготовила, чтобы под утро не озябнуть.

Лампарилья при слове «озябнуть» метнул на неё выразительный взгляд - мол, на что мне сарапе, одеяла и покрывала? Но Сесилия сделала вид, что не поняла, и ответила сухо:

— В котором часу подать ужин?

— Когда тебе угодно.

— Тогда, если позволите, - как пройдём шлюз.

— Дался вам этот шлюз; только о шлюзе и думаете.

— А как о нём не говорить? Там ведь воды сходятся: одни бегут в одну сторону, другие в другую, и гребцам надо быть сильными и расторопными. Видно, что вы каноа не держали. Я, напротив, не ложусь, пока не пройду шлюз. Ну, поехали - ночь на дворе.

— Как скажешь, Сесилия. Ты капитанша - ты и командуй.

Сесилия сказала гребцам что-то по-ацтекски. Каноа тронулась; миновали заставу Виги, где Лампарилья поздоровался и поболтал пять минут со сторожами, и судно пошло дальше - но зигзагами, которые бросились Сесилии в глаза: она сурово отчитала гребцов, а те, хватив лишку, были пьяны вдребезги.

— Бояться нечего, - сказала Сесилия Лампарилье, - выпивши они, но пойдут ладно: пьяные ли, сонные - канал знают. Сядем, подышим: ветер нам прямо в лицо.

И правда, ночь стояла прекрасная: с чистого неба сыпалось то множество звёзд, какое видишь только в тропиках, и луна поднималась над горизонтом. Каноа шла уже широким каналом с ясной водой, окаймлённым высокими плакучими ивами, что макали зелёные свои гривы в лёгкую зыбь, поднятую судном. Глубокую тишину нарушал лишь плеск вёсел какой-нибудь чалупы, что проносилась мимо и вскоре исчезала в протоках, ведущих к селеньицам на берегах озёр.

— Не находишь ли ты возвышенным зрелище этой природы; не чарует ли тебя это безлюдье; неужто ничего не чувствуешь, проплывая под этим тёмным сводом деревьев?

— Что вам сказать, сеньор лиценциат! У вас голова на то, чтобы про это думать, а мы, бедные, родились работать. Всяк судит по-своему; да я и вижу это что ни день: красиво, слов нет, и мне очень нравится ходить здесь в эту пору; а вот в дожди - поглядела бы я на вас в этих местах. Капли падают - что твои струи; молнии - светопреставление; а от зарниц там, куда мы идём, делается как в пасти ада. И каноа сшибаются друг с другом в щепы и наполняются водой: сколько горя и труда бедным людям! Уверяю вас, сеньор лиценциат: тут деньги и вправду добываются по́том лица.

— Да, правда твоя, бедная Сесилия, - ответил Лампарилья, проводя рукой по крепкой шее капитанши и норовя погладить шальные, мягкие чёрные прядки, которые трепал ночной ветер.

Сесилия увернулась и голосом мягким - показать, что не так уж сердита, - сказала:

— С вашего позволения, пойду готовить ужин, чтобы поспел, как пройдём шлюз; сейчас выйдем из канала и войдём в протоку Мехикальсинго.

— Сказано тебе: как хочешь. Ты командуешь, я подчиняюсь. Я твой пассажир и надеюсь, что, когда пройдём шлюз и поужинаем, ты станешь со мной поласковее.

— Будете держаться как Бог велит - буду с вами хороша, сеньор лиценциат. А вот мы уже и в лагунах; говорю «лагуны», потому что здесь сходятся разные протоки и мешаются, а нынче ночью особенно: в горах, видать, лило сильно, и воды прибыло.

И точно: каноа вышла из красивого тихого канала под кровлей зелени и шла теперь по широкой водной глади, края которой виднелись вдали, окроплённые там и сям лачугами - где тёмными, где освещёнными дрожащим огнём смолистых лучин. Гребцы, отяжелев от выпитого, правили дурно: каноа шла не прямо, и один из них, погрузив длинное весло больше чем наполовину и подавшись за ним, оступился и упал - но тут же встал и продолжил свой тяжкий труд. Жаровня на корме уже разгорелась и сыпала искрами, и Сесилия постелила салфетку, расставила тарелки и стаканы, откупорила бутылку карлонского вина, купленную нарочно для сеньора лиценциата, и разогревала жирную жареную курицу с луком, крошеной редиской и севильскими оливками.

Лампарилья восхищённо глядел на капитаншу: даром что ночной ветер начинал студить, она скинула ребосо и соломенную шляпу, и в её движениях - убрать одно, поставить другое - открывались то полные округлые руки, то крепкие икры, то пышная высокая грудь.

— Знаешь, Сесилия, - сказал Лампарилья, ласково похлопав её по спине, - это будет последний мой рейс на твоей каноа.

— Боится сеньор лиценциат остаться в луже? - ответила Сесилия.

— Не оттого; а оттого, что ты такая... такая... не знаю, как сказать; тысячу раз я видел тебя на площади и не примечал, что ты женщина опасная.

— Опасная! Это почему же? Я людей отродясь не ела. Правда одна: умею стоять на своём, когда права, - а дальше этого не иду.

— И не о том речь; сама знаешь, что я хочу сказать. Обещай мне... словом, ты меня понимаешь.

— Скажу сеньору лиценциату так: хотите, чтобы я понимала, - держитесь, как я уже сказала. Приличные сеньоры с нашей сестрой хотят, как погонщики говорят: пришёл - и сразу костёр раскладывай; а ведь, глядите, многие ошибаются: среди бедных есть и очень честные. Вы, поди, женаты, сеньор лиценциат; да хоть бы и нет - на мне бы вы не женились. Что скажут люди: лиценциат - и женился на фруктовщице или на лодочнице, а это почти одно и то же?

— Я не женат, Сесилия; но, по-моему, чтобы любить друг друга, жениться не обязательно. К чему нам сказки: я тебя люблю - и что ж тут поделаешь! Мужчина, который любит женщину и которому она по сердцу...

— От заставы досюда - вот и вся любовь, правда, сеньор лиценциат? Быстро же мужчины загораются!

Сесилия, слушая Лампарилью и отвечая ему, кончила приготовления - и распалила нашего друга ещё пуще, когда преспокойно подобрала руками свои алые юбки, подоткнула их между ног и дала угадать формы и сокровища, о которых он уже догадывался чутьём и практикой тёртого человека. Она взяла короткую метлу, подмела корму, спровадив в воду луковые хвосты, зелёные листья латука и сор, который не успела убрать у заставы, и, покончив с этим, оторвала руками у курицы крыло, завернула его в половину лепёшки и, встав, крикнула Эваристо - тот всё сидел, молчаливый и почти неподвижный, на тюках полотна, сложенных на носу:

— Эй, дон! Пройдите, коли сможете, по борту - держитесь крепче, не упадите - и вот вам кусочек. Ночь долгая, живот подведёт, если так сидеть, не евши.

Эваристо, хватаясь, как было велено, за дуги навесов, сделал два шага по борту, протянул руку и взял лепёшку.

— Благодарствую, сеньора капитанша; и вправду свежо становится; с вашего позволения, скоро пойду укладываться.

— Как угодно, дон, и доброй ночи, - ответила Сесилия и, отпустив уже юбки, села против лиценциата, испустив шумный вздох, словно он давно стоял у неё поперёк груди.

— И какого чёрта ты так услужлива с этим человеком? - сказал Лампарилья. - К чему ему лепёшка, да ещё с четвертью курицы?

— К тому, чтобы улёгся и оставил нас в покое, - ответила Сесилия. - А то, из вежливости - бедные тоже умеют быть вежливыми, - пришлось бы звать его ужинать.

3

Каноа шла дурно, выписывая ненужные дуги то в одну сторону, то в другую; ни берега, ни дерева было не различить, и лишь вдали виднелись огоньки, мелкие, как искра сигары. Луна стояла посреди чистого, ясного неба. Семь Козочек, казалось, внимательно глядели на трахинеру и её крепкую пригожую капитаншу, а Млечный Путь, отражаясь в тихих водах озёр, чертил со своих непостижимых высот дорогу этому микроскопическому судёнышку, затерянному в мире.

Один гребец снова поскользнулся; другой, кинувшись помогать, упал тоже. Тут уж Сесилия не стерпела: вскочила, легко пробежала по борту и помогла упавшим подняться - но с тумаками, поспевая ещё и поймать весло, которое уносила вода.

— Канальи! Больше не дам вам денег вперёд, как вернёмся в Мехико: всё пропили на водку, а нынче как раз нужно быть в разуме. Не видите, дети тысячи чертей, что лагуны вздулись и нас несёт течением?

Индейцы-гребцы поднялись и смиренно, не ответив ни слова, вернулись к работе - как будто ровнее и бодрее: хмель с них немного сошёл.

— Что за канальи! Сеньор лиценциат, если б от злости умирали, я бы уже померла. Вот теперь мы вправду в опасности, и теперь-то гребцы нужнее всего: течение такое сильное, какого я не видывала, и, если Бог нас не выведет, не знаю, что будет. Прочтём литанию, и вы со мной.

— Кто это завёл обычай читать литанию перед шлюзом?

— Не знаю; а я всегда читаю - думаю, затем, чтобы просить Бога избавить нас от всякой опасности, особенно от шлюза: он и вправду очень рискованный.

Лампарилья, который с той минуты, как продекламировал Сесилии свой поэтический пассаж, был не слишком внимателен, поднялся, огляделся - и, от страха ли, по действию ли христианского воспитания, согласился сопровождать её в молитве; и оба, на коленях под навесом, принялись читать с таким жаром, будто стояли в храме. И стоило того: они были в полном одиночестве и затерянности посреди великого храма природы; и как исполинский пакетбот с двумя высокими дымящими трубами, с машинами, ревущими, точно сказочные чудища, с тяжёлыми якорями, высокими мачтами, парусами и могучим винтом, что вертится и борется с валами, - всего лишь крошечная точка посреди океана, так и грузовая каноа, с её хрупкими навесами из циновок, с бортом, лижущим воду, и всем экипажем из двух гребцов да пригожей отважной капитанши, была не более чем ничтожной соринкой долины Мехико посреди лагун, пересекающей встречные струи в трудном и опасном проходе шлюза.

Небо, освещённое кротким сиянием луны в зените, гляделось в этот безмерный водный зеркальный круг, будто нарочно положенный среди высоких гор и суровых сьерр, и лучи целомудренной богини и утренней звезды, отражаясь, ломаясь и дробясь до бесконечности, стлали по воде серебристый блестящий муар, что менялся и бежал за кудрявой рябью, которую поднимал на воде свежий, пахнущий лесом ветер с ближних чащ.

Сильный толчок оборвал их молитву: верно, какое-нибудь бревно, оторвавшееся от плота, ударило в судно; и в тот же миг звук тела, упавшего в воду, наполнил их ужасом.

— Не иначе, гребец свалился.

И точно: не успели договорить, как увидели его - он силился, и не мог, ухватиться за борт каноа.

— Плыви же, чтоб тебя!.. - закричала Сесилия, в которой внезапный ужас сменился гневом. - Хватайся, хватайся... скотина! А хвастал, что плаваешь, как рыба-хуиль!.. Так... вот так... не отпускай, несчастный... утонешь!

Индеец и вправду силился плыть, тянул сведённые пальцы к борту - но напрасно: хмель не пускал; дважды его огромная голова всплывала над водой, как сфинкс, - но вода закрутила его воронкой, и индеец ушёл в илистое дно и больше не показался.

— Сесилия, мы тонем! Каноа течёт, наполняется! Что делать? - отчаянно закричал Лампарилья.

И точно: каноа, без хода и равновесия, что давали два гребца, встала поперёк; вода вливалась отовсюду и уже мочила ноги лиценциата Лампарильи - в том самом месте, где сшибаются буйные струи того, что зовётся шлюзом.

— Это Сан-Хусто, проклятый масон Сан-Хусто продырявил мою каноа! Мне уже говорили. Он приходил вчера, в час, когда меня здесь не было.

— Сесилия... тонем! Спаси, спаси меня - ты ведь умеешь плавать! Утонуть здесь, в луже... Я и в Париж-то не ехал никогда, чтобы только не садиться на корабль! - жалобно причитал Лампарилья.

Вода хлестала потоками; каноа оседала; над водой оставалась одна лишь линия борта. Единственный оставшийся гребец силился вырваться из течения - напрасно.

Сесилия, повинуясь чутью, сбрасывала с себя одежду: пловчиха она была добрая и готовилась схватиться с самой смертью врукопашную; но и это было напрасно: воды сливались с горизонтом. Там, далеко-далеко, виднелись холм Пеньон, холмы Гваделупе. Как проплыть четыре лиги?

— Сесилия, Сесилия! - кричал лиценциат; и хотя капитанша была уже почти раздета, холод и страх погасили костёр его любви.

Каноа зачерпнула через край и пошла вниз, всё глубже и глубже. Сначала исчезли ноги Лампарильи в чёрных кальсонерах с серебряными пуговицами и крепкие ноги Сесилии; потом - пояс; потом над водой оставались одни головы.

Бедный Хуан! В эту минуту он терял единственную свою покровительницу на земле. Бедный Монтесума Третий! Неутомимый адвокат, что собирался ввести его во владение царством, погибал утопленником - не в великом океане, а в жалкой луже. А токарь, у которого - неведомо почему - полтела ещё оставалось над водой, готовился принять заслуженную кару за своё чудовищное преступление.

Чем отчаяннее бились Лампарилья и Сесилия, тем глубже уходили они в илистое дно лагуны. Дрожащие серебряные рельсы, что луна стелила по тихой воде, бежали уже у самых губ несчастных, и Семь Козочек внимательно глядели на тонущих из синих глубин тверди; и оттуда один только Бог мог их спасти.

Глава 32

1

— Руки на место, Хуан; тысячу раз тебе говорено: я вольностей ни от кого не терплю, и будешь так себя вести всякий раз, как мы одни, - скажу хозяйкам; так что это в последний раз.

— А я вам тоже много раз говорил, какие у меня намерения, и незачем вам корить меня вольностями и стращать хозяйками.

— А я тебе отвечала: то, чего ты хочешь, - блажь, и только. Сообрази: я старше тебя; я, пожалуй, годилась бы тебе в матери; хороши бы мы были под венцом - на смех людям.

— Не пойму, - ответил Хуан, - что вам за охота набавлять себе годы и строить из себя старуху. На вид вам двадцать - и весь разговор. Ну скажите: сколько вам лет?

— А тебе что за дело до моих лет? Кабы мне двадцать! Больше было бы времени работать да скопить деньжат - завести торговлю или хоть стол со сластями под порталом. А тебе-то сколько?

— Вот я своих лет и вправду не знаю. Не знал и не знаю доныне, когда родился, и как, и кто моя мать. Один человек, которого я крепко любил, сказал мне раз, что я сын сеньоры маркизы или графини; а разъяснить тайну не смог, потому что...

— Вот наказание! Повторяю: держи руки при себе, не то уйду - или выставлю тебя в подворотню. Четыре места я уже потеряла и пятое терять не хочу, и переезжать что ни день - тоже. В одном доме кучер, видите ли, в меня влюбился и не давал проходу ни днём ни ночью - тоже жениться хотел. В другом - хозяйские сынки, вообрази: четверо разом; старший вроде тебя, остальные чуть помладше, и пальца им в рот не клади. А в последнем - сам сеньор хозяин: деньги совал, кольца дарил да серьги. Хозяйка, видать, смекнула и вовремя приняла меры. Пришлось сказаться больной; служить мне уже опостылело, и на скопленное я взяла короб с товаром - иголки, булавки, катушки, колечки, цветные бусы да ожерелья - и подалась в сторону Тенансинго: распродать это индейцам и накупить ребосо тонкой нити. Здесь их сбыла с выгодой; одна беда - по улице ходить не могу: боюсь встретить одного злодея, что сгубил мою жизнь.

Хуан, безотчётно и, пожалуй, без всякого умысла, всё норовил перебирать и гладить две толстые косы девушки и тихонько проводить ладонью по её шее; но, послушный выговорам, отодвинулся от собеседницы подальше от греха и продолжал разговор смирно.

— Уж если говорить о загубленной жизни, донья Касильда, то мы с вами пара; и, кто знает, расскажи мы друг другу свою жизнь - ещё неизвестно, кому из двоих... Но сперва научите меня, как мне держаться с хозяевами: какой у них нрав, какие причуды; то есть как служить им хорошо, чтобы были довольны. Поймите, донья Касильда: в тот день, когда я выйду из этого дома, мне идти некуда.

— А как же ты сюда попал? Кто тебе дал рекомендацию или замолвил слово?

— Расскажу; только сперва растолкуйте, какие в доме порядки.

— Ну так вот: хозяин - сеньор дон Педро Мартин де Оланьета - очень строгий, на лицо глянешь - страх берёт; а добрый, со мной по крайности: ни да, ни нет. В пять утра ему полагается шоколад - густой и очень горячий, с крендельком. Несёшь в постель; он выпьет, выкурит сигарку и снова спит. В десять ровно - завтрак: белый рис, жареная баранья вырезка, моле, жареная фасоль и стакан пульке. В полчетвёртого обед: бульон с лимоном и зелёными перчиками, суп из лапши и хлебный, он их мешает в одной тарелке; пучеро с кастильской тыквой, тефтели, морковная запеканка или какое-нибудь жаркое; фрукты - их он сам покупает на площади; молочный десерт и большой стакан дистиллированной воды. В шесть вечера шоколад, в одиннадцать ужин - подаётся в постель. Выкурит сигару, прочтёт молитвы, почистит зубы палочками - их надо класть на столик у кровати, с чистейшей плевательницей и стаканом воды. Обе хозяйки - его сёстры. Одну звать донья Колета, другую донья Пруденсия. Встают в пять, выпивают чашку горячего молока, уходят в церковь и раньше восьми не возвращаются. Завтракают и обедают с сеньором лиценциатом, а ужинают, как и он, в постели. Каждые восемь дней исповедь и причастие; в восемь - розарий, стояние и новена. Донья Колета ведает кухней: выдаёт мне на расход, назначает, что подавать в этот день, а иной раз сама стряпает хозяину что-нибудь особенное - кокаду или пастилу из мамея, они это очень любят. Донья Пруденсия - по спальной части: ведает прачкой и горничной, перебирает бельё, докупает, чего не хватает, и каждые восемь дней дом метут и чистят сверху донизу. Хозяин, надо думать, богат: хоть донья Колета и взвешивает мясо, и меркой выдаёт рис, соль, фасоль и горох, и не велит изводить на кухне тонкое масло, - а денег в доме всегда вдоволь. По тому, что видел сам и что я рассказала, ты уже знаешь, как тут заведено и как себя держать. Что до меня - я так довольна, что разве взашей меня отсюда вытолкают. Признаюсь тебе: хоть Бога я люблю и ада боюсь, а особой богомолкой не была; но пришлось согласиться исповедоваться и причащаться каждые восемь дней - им в угоду; а что из дому не выходить - так мне же лучше: всё боюсь встретить того человека. Ну, что хотел, ты узнал; теперь рассказывай, что делаешь ты.

— Мало, очень мало, а хотел бы больше: не люблю сидеть сложа руки, - ответил Хуан, - да и потому, что, когда я подле вас, донья Касильда, меня так и тянет приласкать хотя бы эти толстые косы, которыми Бог вас наградил. Не видывал я женщины с таким обильным волосом - гладким, блестящим... да, вспомнил: один человек, которого я очень любил, был похож на вас волосами и зубами - такими же белыми и ровными.

— Оставь косы и всё такое прочее и не думай о них; отвечай, о чём спрашиваю.

— Ну так вот: на мне спальня сеньора лиценциата. Чищу его платье, обметаю и подметаю кабинет, разбираю и держу в порядке книги в его библиотеке и подаю ему ужин; а вот завтрак он почему-то непременно желает получать из ваших рук, хоть это причиталось бы мне или горничной.

Касильда слегка зарделась и отвела разговор с той дорожки, на которую Хуан невинно его выводил.

— А в остальное время что делаешь?

— Учу закон Божий и грамматику. Сеньор лиценциат задаёт мне урок и сам же спрашивает; а всё прочее время - с вами, и только с вами; и хоть сердитесь, а мне так хорошо, когда я тут сижу и болтаю, что и сказать не умею. И повторю ваши же слова: разве взашей меня отсюда вытолкают. Только вот увидите: ненадолго меня хватит; я слыхал от господ, что бывает звезда добрая и звезда злая, - а моя из самых злых.

— Ну так расскажи мне свою жизнь; только по правде, как на исповеди. Я тебя люблю... сама не знаю как... Не в мужья - это была бы старушечья блажь, - а потому, что ты как я: один на свете, и нет у тебя ничего, кроме работы да молодости; и собой ты не дурён - особенно с тех пор, как сеньор лиценциат снял с тебя то старое страшное платье, что смердело мертвечиной.

2

Сцена эта происходила на кухне в доме старого знаменитого лиценциата дона Педро Мартина де Оланьеты - того, что отказался от важной судейской должности, дабы её занял ещё более знаменитый лиценциат дон Крисанто Бедолья. Дом Оланьеты стоял на улице Монтеалегре, которая, при всём своём имени - «Весёлая гора», - одна из самых унылых и малолюдных в городе. Старинной постройки, удобный, если угодно, но нескладный: двери малые и большие, окна со всех сторон, железные решётки, переходы, библиотека и просторная зала. Ему было далеко до сурового и величественного, хоть и печальнейшего, вида дворца на улице Дона Хуана Мануэля; но он сильно походил на него - даже старинной мебелью, менее богатой, редкой и дорогой, за которую, однако, в нынешнем Париже платили бы золотом. Кухня была просторная, очень чистая, снабжённая всем потребным для семейного стола; и ничего в ней не было особенного, кроме поворотного окошка-«торно», сообщавшегося со столовой: через него подавали кушанья.

Действующими лицами были наша старая знакомая Касильда и Хуан - тот самый Хуан, что нечаянно, из-за каблука, застрявшего между плитами, уронил гроб дона Хосе Марии Карраскосы.

Минувшее время, казалось, только тем и занималось, что нарочно доводило до совершенства и выставляло на вид прелести Касильды.

Сёстры Пруденсия и Колета потребовали, чтобы Касильда носила юбку подлиннее и скромного цвета и башмаки из перепелиной кожи вместо шёлковых; чтобы чесалась на две косы и поднимала ворот рубахи к самой шее; но не в их власти было отнять ни огонь, что бил из её влажных глаз, ни ясность этого рта, из которого шёл свет, озаряя маленький, алый, мягкий язык и два ряда белейших ровных зубов; ни грацию её носика, ни нежность смуглых, орехового отлива щёк; а вдобавок - голос такой вкрадчивый, такая приятная манера отвечать, движения такие естественные, что без всякого расчёта и притязания выходили грациозны, а пожалуй, и зазывны. Когда мы познакомились с нею - в её тогдашней жизни с бессовестным разбойником, что избил её палкой, - она была просто миловидна; в доме лиценциата Оланьеты она могла сойти за одно из тех чудес красоты, что встречаются не часто, но встречаются - именно среди нашего простонародья.

Хуан - опрятный, одетый как люди бедного звания, но чисто, в платье, что купил ему лиценциат, - спокойный, сытый и довольный, был, можно смело сказать, парень хоть куда: в нём было столько же от графинечки, сколько от отца, подполковника Робреньо, который на границе - а там народ повсюду белый, статный и молодцеватый - слыл одним из самых видных офицеров.

Касильда поднялась с деревянной лавки и принялась за свои кухонные дела.

— Мог бы и подсобить, - сказала она Хуану. - Горничная вот-вот придёт с закупками, а хозяйки из церкви. Хочу, чтобы донья Колета, как войдёт на кухню, застала завтрак готовым. Начинай рассказывать свою жизнь, а сам чисти ножи и серебряные приборы: сеньор лиценциат желает, чтобы они всегда блестели, как из лавки серебряника. Держи замшу и белый порошок.

Хуан принялся чистить приборы и ножи и простодушно рассказывать, что знал и помнил о своей жизни.

Касильда слушала с участием и то и дело перебивала восклицаниями восторга или жалости; но когда он дошёл до ученичества в доме Эваристо, она мгновенно узнала в этом человеке своего давнего любезного; не сумела ни скрыть, ни сдержаться: оставила на разделочном столе морковь, лук и нож, распахнула блестящие чёрные глаза, вперила их в Хуана - и, с полуоткрытым, прерывистым, чуть дрожащим ртом, не проронила больше ни слова из его рассказа.

— Так вот, значит, как этот разбойник обходился со своей бедной женой? - перебила она, когда он начал рассказ о ночи Святого Понедельника.

— Как есть, так и говорю, донья Касильда.

— И что же эта дурёха не схватила первое попавшееся железо из мастерской да не прикончила этого скота?