Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

Это час движения и оживления, и печальный однообразный квартал будто воскресает и веселеет на несколько часов.

— «Летунья» не приходила? - спросил лейтенант заставы у одного из сторожей, занятого таможенной обработкой каноа.

— Ещё нет; вы же знаете: донья Сесилия всегда вяжет к навесу шест с красным флагом - одна она так делает, и Труханосы над ней потешаются. Вся вереница каноа, что вон там, - Труханосов: они скупили урожай ячменя асьенды Чапинго. А что это вы, лейтенант, спрашиваете о «Летунье»?

— Донесли мне, что под скирдами соломы, которые она должна везти единственным грузом, найдём контрабанду водки. Гляди в оба - и доложи, как придёт эта каноа.

Лейтенант заставы едва договорил, как его остановил человек, слезавший с коня и передававший его слуге, что ехал следом.

— Сеньор лиценциат! Каким ветром вас сюда занесло? - сказал лейтенант, протягивая руку.

— Да вот, месяца два как проезжал заставу, а вас не застал, - ответил всадник, пожимая руку. - Вы же знаете: я всегда захожу в контору поздороваться - и заодно побеспокоить; а что делать? На то и друзья!

— К вашим услугам, как всегда, сеньор лиценциат. Чем нынче могу служить?

— Хотел бы одолжить у вас одного из сторожей - проводить моего слугу с лошадьми до Чалько; пусть идут потихоньку и ждут меня завтра там, у пристани; лошади будут свежие, и я, не утомив их, к вечеру доберусь до Амеки.

— Всё, что пожелаете; кончим с каноа - будет готов Педро Контрерас, вы его знаете, ему и дадите наставления. Но, полюбопытствую: полагаю, всё то же дело гоняет вас то в Чалько, то в Амеку?

— То самое, друг мой, то самое. Говорит пословица: кто упорен, тот и оленя добудет. Оленей я, правда, не бивал годами, но в упорстве меня никто не перещеголяет, и рано или поздно я этого оленя добуду - а он большой и жирный. Думаю, месяца не пройдёт двух, как я вступлю во владение множеством асьенд и всем тем вулканом, что виден отсюда, - если в дело не войдёт заодно и Истаксиуатль.

— Неужто столько? - изумился лейтенант.

— И много больше. Я вам уже говаривал в наших беседах: мой крестник - да, потому что он мой настоящий крестник - единственный и полный наследник императора Монтесумы Второго; а вообразите, не был ли этот монарх хозяином вулканов и асьенд у их подножия. Карл Пятый и Филипп Второй так это и признали, и добрых песо стоило вытащить из главного архива копии королевских грамот. Проиграем это дело - разорение наше будет полным: ранчо Санта-Мария-де-ла-Ладрильера заложено дороже, чем стоит.

— Э! Вы человек продувной, сеньор лиценциат; уверен: выиграете, и с лихвой.

— Продувной - нет; я порядком глуп; а вот деятелен - да, очень; а кто в этой стране шевелится, тот всегда обыграет тех, кто спит. Теперь у меня в руках ещё и то обстоятельство, что правительство назначило пенсию какому-то герцогу или герцогине в Испании, что, говорят, происходит от императора Монтесумы, - а Монтесума Третий жив-здоров, толст и крепок на ранчо Санта-Мария-де-ла-Ладрильера, которое вы знаете не хуже меня. Я не стал протестовать против этой несправедливости, взваливающей бремя на нацию - а она и так бедна, - потому что она служит мне опорой: доказать перед Палатами, если понадобится, что нация признаёт наследников великого ацтекского монарха и обязана платить им долги и вводить их во владение старинными доменами. Что мне сейчас нужно - расположить к себе судью и городской совет Амеки, чтобы не встали против. Нет ли у вас там знакомого, кто мог бы пригодиться, - пусть даже придётся потратить деньжат? Ваша помощь даром не пропадёт: позовём вас на славные загородные дни, когда вступим во владение асьендами.

— И без этого, сеньор лиценциат. Вам я отчасти обязан местом, которым очень доволен, - даром что край этот, Сан-Ласаро, дурён, безлюден сверх меры и небезопасен: воры уже пытались брать заставу приступом.

— Я в шутку сказал, - поспешил ответить лиценциат. - Знаю, что вы добрый друг, и, рекомендуя вас министру финансов, я ничем не поступился: честность ваша при вас. Ну же: не припомните ли знакомого в Амеке?

— Есть несколько, да вряд ли будут вам полезны. Разве что дон Сельсо Тихерина - он двоюродный дядя моей жены и держит ранчо в тех краях.

— В самую точку попали! Дон Сельсо Тихерина нынче - председатель городского совета.

— Не знал.

— И он там всё: вертит муниципалитетом как хочет. Вот удача! Писать ему - но с жаром; то, что называется настоящая рекомендация.

— Составьте письмо как угодно, сеньор лиценциат, а я подпишу.

— Уговор - и за дело; нечего терять время.

Оба вошли в контору. Лиценциат написал письмо, лейтенант заставы подписал.

— Ещё одно беспокойство, - сказал лиценциат, пряча рекомендацию в карман.

— Всё, что пожелаете.

— Возьмите мне место на нынешнюю ночь; но из всех трахинер выберите лучшую, самую надёжную и самую быструю. Последний мой переезд был прескверный: без тюфяка, циновки сырые, а каноа воняла на две тысячи чертей.

— Таковы они все; нет ни одной приличной каноа, где мог бы ехать порядочный человек, кроме «Летуньи»: добрые тюфяки, чистота, гребцы крепкие, а предупредишь хозяйку загодя - можно и поужинать, и славно; да вот беда: она ещё не пришла, хотя всегда приходит первой.

— Стало быть, «Летунья», и нечего колебаться; надо упредить хозяйку, чтобы приготовила добрый ужин. Авось не задержится это знаменитое судно.

— Лейтенант, - сказал сторож, просунув голову в дверь конторы, - мы запретили хозяйке сходить на берег; она в бешенстве, наговорила нам всякого и хочет говорить с вами.

— Минуту, сеньор лиценциат, я вернусь: улажу это дело.

Лейтенант со сторожем пошли к пристани, а наш лиценциат Лампарилья - читатели узнали его, едва он заговорил о Монтесуме Третьем, - остался курить и листать бумаги и книги конторы.

Вернулись они скоро - в сопровождении высокой женщины с пышной грудью, одетой в юбку до половины икры, алого кастора, в широкой соломенной шляпе и с тонким ребосо на плечах.

— Вот вам лучшая трахинера канала, - сказал лейтенант. - Малость контрабандистка, это да: не одну партию водки нам провезла; но нынче всё по форме: сахар с асьенды отцов-доминиканцев, и только...

— Сесилия! - воскликнул Лампарилья. - Мне бы узнать тебя по стати, по этим славным ногам и по тому, как ты поводишь бёдрами, - Бог тебя таким наградил. Что поделываешь? Почему бросила свой прилавок на рынке? С тех пор как тебя там нет, фрукты никуда не годятся: то зелень, то гниль. Я уж месяцы не ел хорошей дыни. Я тебя искал, спрашивал; девушки при прилавке говорили, что ты всё в Чалько, - я и там искал, да не свиделись.

— А что прикажете делать бедной одинокой женщине, - ответила Сесилия равнодушно, - когда её преследуют за то одно, что она честная?.. Надоело мне кормить фруктами этого самого Сан-Хусто - его бы Грешником звать, такой он дурной; только ему другой фрукт подавай, а этого фрукта ему не едать вовек. А хуже всего - он мне говорил, что всё, что я ему даю, идёт вам.

— Вот прохвост! - перебил Лампарилья. - Да он мне и яблока не прислал с тех пор, как я не рехидор! Ужо сведу с ним счёты, как смогу, - и вернёшься на свой трон из фруктов и цветов; и если ты слыхала о богине Церере, знай: ты - Церера площади Воладор; сам Президент глядел на тебя с дворцового балкона.

— Не слыхала я про эту фруктовщицу Цереру, сеньор лиценциат; но верно одно: пойди она на площадь да потерпи, что я, - ангельский у неё должен быть нрав, чтобы не своротить этому Сан-Хусто скулу оплеухой.

— Хорошо говоришь, Сесилия, - сказал лиценциат, смеясь малой осведомлённости Сесилии в греческой мифологии. - Повторяю: не тревожься; мы с той фруктовщицей Церерой - а она не краше тебя - уберём Сан-Хусто с площади, чтобы ты спокойно вернулась к месту, с которым управляешься лучше многих, кто получает четыре тысячи песо жалованья.

— Евангельская правда, сеньор лиценциат, - прибавил лейтенант заставы, - и я знаю многих, кого мог бы назвать по имени и фамилии. А кто такая эта Церера? Можно ли узнать, сеньор лиценциат? - продолжал он, наклоняясь к уху Лампарильи.

— Расскажу вам после, - ответил лиценциат, смеясь и отмечая про себя, что правительственный служащий продвинулся в науках не дальше фруктовщицы. - А теперь надо сговориться о каноа Сесилии.

— За тем я её к вам и привёл.

— Так у тебя грузовые каноа, Сесилия? - сказал Лампарилья. - Мне и не говорили...

— Одна только и осталась; да и случая не было об этом говорить: я думала, вы друг Сан-Хусто и с ним заодно - меня разорять.

— Никогда, Сесилия! Никогда я не был против такой славной девицы, как ты...

— «Летунья» к вашим услугам.

— Уговор: тюфяк, добрый ужин и...

— Всё, что в порядке и в разуме, у вас будет, и останетесь довольны, как все, кто ездит на «Летунье».

— Верю. А во сколько отход?

— Как стемнеет.

— И когда будем в Чалько?

— Завтра к семи, даст Бог.

— Уговор; до вечера, Сесилия.

— До вечера, на пристани, сеньор лиценциат.

— Лучше, чем я думал, - сказал Лампарилья, оборотясь к лейтенанту. - Рекомендательное письмо, сторож в провожатые моему слуге, добрый ужин и красавица-капитанша на судне. Везёт мне. Какие дни нас ждут на асьендах Вулкана - Темоайя, Томакоко, Буэна-Виста, да мало ли! Целая империя, больше Франции; и я, как говорится, всему этому хозяин. Итак, уговор; еду домой и тотчас шлю слугу с лошадьми. До вечера, друг мой.

— Сторож будет готов к возвращению слуги. До вечера, сеньор лиценциат.

Лампарилья сел на коня, лейтенант ушёл в контору, а Сесилия направилась к пристани - разгружать каноа и сдавать сахар приказчику отцов-доминиканцев, который уже час ждал на солнце, кляня сторожей и трахинеру.

3

К двенадцати каноа была разгружена, выметена и чиста, и Сесилия собиралась завтракать, когда её остановил человек.

— Сеньора лодочница, - сказал он, - не найдётся ли у вас места в каноа до Чалько?

— Место-то найдётся, да стоит дорого. За двенадцать реалов вам его дадут в любой каноа; только они, каноа эти, грязные и вонючие. На «Летунье» - пять песо; но с вас четыре: с виду вы человек порядочный.

— Согласен, и лучше заплачу дороже, лишь бы ехать удобно. Будет мне тюфяк и отдельный навес, для меня одного?

— Будет вам и тюфяк, и навес для вас одного; но тогда - пять песо.

— И ни на медио меньше?

— Ни на медио.

Человек достал из кармана пять песо и вложил их в протянутую руку Сесилии.

— Во сколько отходит каноа?

— Как стемнеет; во всяком случае, до восьми - в восемь запирают заставу Виги.

— Буду здесь.

Человек ушёл, а Сесилия забралась в свой отсек - смаковать завтрак, который приготовила и подала ей служанка; гребцы отправились в квартал пройтись и принять свой чингирито в ближней винной лавке.

Новый пассажир «Летуньи», показавшийся Сесилии таким порядочным человеком, был не кто иной, как Эваристо-Токарь.

Выйдя из подворотни, отдав ключ от мастерской домоправительнице, Эваристо на минуту остановился поразмыслить; потом, как и Хуан, поспешил прочь от места преступления - но не как ученик, сломя голову, а медленно, спокойно, поглядывая, по привычке, на всех женщин: вдруг среди них отыщется Касильда. Он всё думал, что ученик мог побежать за патрулём; но и в этом случае у него было больше суток в запасе, прежде чем полиция начнёт его искать. Пока снимут показания с соседок, найдут тело, свезут его в Акордаду или в Депутацию - пробьёт пять вечера; в этот час судья уйдёт домой, и суд откроется только назавтра в десять. Прикидывая и высчитывая так, он, попетляв по улицам, очутился у нижних этажей Гран-Сосьедад, где помещалась знаменитая обойная мастерская Компаньона. Ему там были должны по счёту - и пришлось как нельзя кстати получить. Он вошёл с полнейшей невозмутимостью, расписал будущий гарнитур по парижским картинкам, попросил Компаньона обменять ему серебро на золото - и семью унциями пополнил небольшой капитал, что уже лежал в кармане. Заветной его мыслью было уйти в Рио-Фрио - традиционное и надёжное убежище разбойников и беглых; но как идти одному, без оружия, без всякой рекомендации к ворам, засевшим в логовах густого леса? Вместо приюта и разбойного промысла его самого оберут и убьют. Позже, при иных комбинациях, это станет возможно - и на этом решение его стояло твёрдо. Другого пути, кроме как в разбойники, у него не оставалось. Задержаться на несколько дней в городе - тоже нельзя: он слишком известен, его непременно откроют и повесят, попадись он в руки фискала Касасолы, который не щадил никого. Идти в глубь страны пешком или купить коня, седло и оружие для дороги - тоже значило сильно подставиться. Он решил взять место в грузовой каноа и ехать в Чалько: там будет время подумать, а в крайнем случае - купить оружие и коня и уйти в горы, благо они недалеко. Но первым делом надо было изменить облик.

Он направил шаги по улице Сепулькрос-де-Санто-Доминго, где его не знали и где не жил никто из его заказчиков, и понемногу, словно сама судьба ему указала, набрёл на цирюльню. Напомним: у Эваристо были чёрные густые волосы, усы и большие бакенбарды.

— Остригите меня, мастер, и выбрейте начисто; и поосторожнее с раной на голове - она ещё не затянулась. Воры-разбойники напали на меня у самого дома; я отбился, обратил их в бегство, но меня ранили. Врач будет делать операцию и велел остричь волосы и бороду.

Цирюльник посмотрел на Эваристо, россказням не поверил и подумал, что перед ним, скорее всего, один из тех страшных бандитов - может, сообщник, а то и сам убийца Тулес: о происшествии он уже читал в газетах. Но ему стало страшно; он усадил клиента в кресло, повязал ему полотенце и принялся срезать густые космы, слипшиеся от крови, что натекла из раны, которую нанёс Хуан ножовкой. Потом выбрил его и поднёс зеркальце. Эваристо сам себя не узнал. Довольная усмешка тронула его губы, но он сдержался; заплатил цирюльнику песету, вышел - и глухими переулками добрался до пристани Сан-Ласаро, где мы и видели, как он сторговал себе место на трахинере нашей старой знакомой Сесилии.

Глава 31

1

Когда стемнело, каноа Труханосов - пустые и гружёные - с трудом бороздили илистые воды канала; бревенчатый плот только что пристал, а трахинера Сесилии была уже нагружена тюками полотна с пуэблинской фабрики Антуньяно, отправленными торговцам Чалько и Амеки. Каноа Сесилии предпочитали: она ходила быстрее, и погонщикам не приходилось подолгу ждать груза; к тому же хозяйка судна была очень заботлива - укрывала кладь циновками и воловьими шкурами и сдавала её без порчи.

Лиценциат Лампарилья не заставил себя ждать: прибыл на извозчике, в дорожном платье. Суконные кальсонеры, шляпа-харано, пара пистолетов с капсюлями и маленький чемодан в руке - со сменой платья, чтобы предстать перед городским советом Амеки и расположить его в пользу интересов Монтесумы Третьего. Лейтенант заставы встретил его сердечно, и оба направились к пристани, где их ждала Сесилия. Человек, взявший утром место, уже сидел на каменной скамье у лавчонки на берегу канала.

— Всё готово, сеньор лиценциат, - сказала Сесилия, завидев его. - Каноа нагружена, а ужин вам не в досаду будет; уголь и жаровня, как всегда, при мне - разогреть.

— Знаешь, Сесилия, мне пришла мысль.

— Как вам угодно, сеньор лиценциат.

— Пропустим вперёд каноа Труханосов, - продолжал Лампарилья, - и пусть уйдут остальные, что стоят здесь: потом они равняются с тобой на канале и докучают песнями пассажиров - у тех, случается, гитары, и они напиваются. Со мной такое уже бывало в дороге, не считая толчков, которые гребцы устраивают нарочно.

— Дело говорите, сеньор лиценциат; лишь бы поспеть к заставе городка до восьми.

— Успеем, - ответил Лампарилья, прозвонив у уха часами с репетицией: - семь; да и лейтенант нам поможет.

Лейтенант решительным голосом велел каноа поторапливаться с отходом, и одна за другой они покидали пристань; длинная вереница флота Труханосов истаяла в темноте, и под конец остались лишь несколько чалуп да трахинера Сесилии.

— До возвращения.

— До возвращения, сеньор лиценциат, - ответил лейтенант, подавая Лампарилье руку, чтобы тот сошёл в каноа.

Молчаливый пассажир прыгнул на борт следом.

— Кто этот человек? - спросил лиценциат у Сесилии.

— Пассажир. С тех пор как вы сказали, - ответила Сесилия, - что поедете на моей каноа, я никого больше не брала; с этого спросила пять песо - он дал, и деваться было некуда; но он, кажется, человек добрый, смирный и молчаливый. Заберётся под свой навес, уснёт и сеньору лиценциату докучать не станет.

Лампарилья заметно скис. С самого утра, увидав Сесилию такой свежей, такой ладной, в чистом платье, с пышной грудью в кораллах и жемчуге, он строил прожекты один другого дерзновеннее и заманчивее - как скрасить плавание и провести добрую ночь, даром что до Рождества было далеко. У Эваристо, при всём его положении, тоже прогулялось в голове невесть сколько всякого. Безлюдье канала и озёр, навесы каноа - и красивая женщина капитаном: какая удача! И Эваристо с досадой увидел, что прожекты его рушатся из-за другого пассажира - тот держался со сторожами и с капитаншей по-свойски и, чего доброго, мог его узнать, хоть он и сам себя не узнал в цирюльничьем зеркальце.

В каноа было пять навесов, или отделений, - назовём их каютами, - крытых клеёнкой и разделённых внутри занавесями толстой парусины. Это была роскошь: прочие трахинеры обходились циновками, сквозь которые сочился дождь, и они стояли сырые и капающие весь путь. Сесилия вкладывала в своё судно, как говорится, все пять чувств; иных забот и занятий у неё не осталось с тех пор, как из-за пакостей и гонений масона Сан-Хусто ей пришлось сдать фруктовый прилавок служанкам. Звалась каноа «Летунья», и имя это большими красными буквами было скорее вырезано рельефом, чем написано, на широкой корме - память о добрых временах площади Воладор, когда она правила и распоряжалась по своей воле мальчишками-носильщиками, товарками-зеленщицами, индейцами, возившими сыр и масло из Толуки, - словом, всем; ибо сладкое отеческое управление кума приютского директора, хоть и держало рынок в грязи и запустении неописуемых, было куда как далеко от поборов, прямых податей фруктами, зеленью и чорисо и от деспотской манеры, с какой обращался с торговками Сан-Хусто. Сесилия, как капитаны дальнего плавания, была всегда на борту: ходила туда и обратно, надзирала за погрузкой и выгрузкой, возила поручения дам Чалько, промышляла порой своей контрабандочкой - в расчёте на добрый нрав и снисходительность лейтенанта заставы Сан-Ласаро, которому никогда не забывала привезти тыквы в патоке и сластей с асьенд Жаркой земли; словом, это был пакетбот по всей форме. Рейсы её были быстры и исправны; дамы и лучшие люди Чалько не ездили в Мехико ни на шестнадцатое сентября, ни на Страстную неделю, если не находилось места на «Летунье». Прочие каноа разных флотилий канала и озёр - запущенные, текущие и грязные - были все на один лад, и вдобавок в каждую каюту набивали по четыре человека, хоть бы и незнакомых и разного пола; так что ночью, по тесноте, ложиться приходилось валетом, как сардины в банке, - и происходили неудобства, которые легко предвидеть: иные матери закрывали глаза и спали, а другие, христианки и ревнительницы, не позволяли дочерям спать чуть не вплотную с незнакомыми пассажирами. За любовными приключениями только и было, что ездить на трахинерах. Спутниками и спутницами по навесу бывали сельские лавочники, разносчики, перекупщицы, старухи, ехавшие в Чалько за фруктами или кукурузой; и что творилось той ночью - с храпом, с запахами водорослей из канавы и похуже, с сыростью и ветром, сквозившим через циновки, - того не расскажешь и подавно не напишешь, как ни в моде нынче вольность до последних пределов. А случалось, при всех сквернейших свойствах каноа, сцена бывала иного рода. Сносно чистый тюфяк устилал пол каюты. В углу - фигурка, сидящая, укутанная в ребосо: виден краешек лба, кончик носа, глаза, иногда один глаз; но и из одного, и из двух сыпались искры. В другом углу - фигурка подобная же; в третьем - индеаночка из тех, что в Амеке: первобытная, невинная, чистая, гладкая и глянцевая, словно тело её отлито из гипса. А в четвёртом углу, сложив ноги вдвое, со шляпой на брови и с руками ловкими и вкрадчивыми, - лиценциат Лампарилья; да, лиценциат Лампарилья: этот прожжённый плут и ветеран, который, как мы видели, горько жаловался на трахинеры, частенько совершал на них переправы по своим делам - и в поисках приключений, которые ему не раз удавались; а не везло - довольствовался дурной ночью. Картина, набросанная нами вначале, была сумрачна, черна в глубине, как у Рембрандта, и, чтобы разглядеть её и оценить достоинства девиц, съёжившихся по углам, приходилось то и дело чиркать спичку под предлогом курения; спичек у Лампарильи в карманах всегда был запас. Фигурки, о которых сказано, сидели неподвижно, точно каменные. Каноа трогалась; на ухо говорились словечки, сдерживался смех; принималась сигарка, предложенная Лампарильей; открывались лица, чтобы прикурить; и в нескромных вопросах без ответа, в полусловах без склада и последствий шло время. Но за полночь приходил сон: глаза слипались, рты открывались в зевоте; холодная роса и мерный плеск воды под вёслами будто сами подсказывали закутаться получше, поискать позу поудобнее и скоротать остаток ночи в том внезапном оцепенении чувств, которое хоть и не крепкий сон, как дома в своей постели, а для того, кто ищет неведомого - чего-нибудь, что нежданно перебьёт однообразие пути, - пожалуй, и приятнее. Ещё два часа - и пассажиры и пассажирки, не в силах противиться властной потребности природы, требующей покоя, тишины и горизонтального положения... укладывались и грелись друг о друга. К рассвету плут-лиценциат спал в каюте покойнее, чем в собственной спальне, - как в кругу самой близкой родни. У многих благосклонных читателей потекут слюнки, и я уверен: кабы могли, они разыскали бы нашего друга Лампарилью, сопроводили бы его в одном из этих плаваний и даже помогли бы ему отвоевать наследие Монтесумы Третьего. Но эти летучие амуры и эти народные услады исчезли; времена переменились вконец, и придётся им нынче довольствоваться субсидированной железной дорогой, в которой больше привлекательности для ловких дельцов, кладущих деньги в карман, чем для пассажиров: с теми обращаются точно с тюками полотна или мешками муки - если вовсе не сбрасывают их в овраг.

2

Но необходимо одно уточнение. В каноа Сесилии подобных вещей не бывало никогда. Строгая, как аббатиса монастыря, она сдавала навесы только одному человеку или одной семье и никогда не допускала этого смешения полов, этих случайных встреч в тесноте людей незнакомых, которым предстоит провести ночь вместе и которых неизбежно сморит сон. «У себя дома и на улице, - говорила она, - всяк волен делать что хочет; а в моей каноа извольте держаться как приличные сеньоры и честные девицы». Оттого-то, как сказано, самые почтенные семьи Чалько и предпочитали «Летунью» и с превеликой охотой платили двойную цену.

В плавании, о котором речь, Лампарилья, ища желанного плода и почитая его уже верным, пока Сесилия толковала с гребцами и отдавала последние распоряжения, проскользнул по каютам. Кормовая была Сесилии, и без преувеличения её можно было назвать роскошной. Кусок подержанного ковра устилал пол; помимо клеёнчатого навеса, белая занавесь - чистая, хоть и ношеная - скрывала жерди, каркас и борта; мягкий тюфяк, тонкое постельное бельё, зеркало в раме, почерневшей с позолотой от сырости, жаровня на деревянном помосте, а у входа - тарелки, стаканы, ложки, бутылки и приборы, методично расставленные в подобии маленькой горки; длинный ящик, в котором она возила поручения, служил скамейкой. Так довершалось убранство этого маленького салона, где ничто не мешало; и, пригнувшись и сложившись втрое, любой, самый привередливый, в конце концов находил удобство. Прочие каюты ничего особенного не являли. В одной уже устроились и улеглись две торговки птицей - они везли пустые клетки, чтобы наполнить их пернатыми Жаркой земли и вернуться в Мехико.

Носовая каюта, у входа почти заваленная грузом, была занята циновками, глиняными горшками и мисками, пустыми клетями, кукурузой, голубями; там же обитала бойкая, смышлёная девочка-индеаночка, служившая Сесилии горничной, кухаркой и всем на свете, - её можно было аттестовать лейтенантом судна.

— Ничего, ровно ничего чрезвычайного нынче в каноа нет; тем лучше: буду один с капитаншей, - сказал себе Лампарилья; но, выходя из носовой каюты, наткнулся взглядом на фигуру Эваристо: тот взгромоздился на тюки полотна, так и не выбрав и не заняв навеса, где ему предстояло ночевать. - Чёртово пугало! - продолжал он вполголоса. - И дёрнуло же его взять место в этой каноа! Уговорить бы его не ехать - или ехать на другой... - Но было нельзя: Труханосы уже ушли вперёд, да он сам того и хотел. По наружному борту он прошёл на корму и уговорил Сесилию потолковать с путником.