Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

Хуану поручалось носить фрукты в фонды, в коллегии (по крайней мере ректору) и людям покрупнее, что закупали много - и, среди прочего, дыни и арбузы, в платок не влезающие. Из самых постоянных покупателей Сесилии были депутат - он обращал на себя внимание великой тучностью и добродушнейшей физиономией - и адвокат из тех, что кладезь науки и мудрости и образец честности. Первого звали дон Мариано, второго - дон Педро Мартин де Оланьета. Покупка депутата тянула на три-четыре песо в день. Фрукты носил им Хуан, он же собирал плату по субботам; в доме ему всякий раз давали песету за труды. А кроме того - стоило Сесилии открыть рот, мальчик угадывал её мысли, летел по улицам, распихивая народ, и через минуты возвращался с сигаретами, с ананасным пульке, со сдачей с песо, с чем угодно. Эта деятельная жизнь, этот постоянный труд, плоды которого он видел в песетах, реалах и куартильях, наполнявших его карманы, это надёжное и сносное существование делали его счастливым, и из памяти понемногу стирались долгие страшные дни мастерской, окровавленный образ Тулес и печальный иссохший скелет старушки. Он жил одним днём; не было у него ни иного честолюбия, ни иного будущего, кроме как и дальше зарабатывать на жизнь. Привязанности его сошлись на Сесилии и собаке Комодине, которой он соорудил из сухих листьев и досок отличное жильё - по утрам его разбирал по приказу сторожа, когда мели у прилавка, а вечером строил заново. Собака, через силу и уже по естественному порядку старости, тянула, как говорится, лямку; кротостью она завоевала любовь сторожей и торговок, но к уличным псам сохраняла свирепость и близко не подпускала их к прилавку - что тоже нравилось Сесилии: она не любила, чтобы обнюхивали её фрукты и те лакомые кусочки, которые всегда добавлялись к её завтраку.

4

Лучше дела идти не могли; но мы уже говорили: полного счастья на этом свете не бывает, и ничто не доказывает этого вернее, чем заботы и злоключения дона Эспиридиона и доньи Паскуалы - к этим героям мы скоро вернёмся.

Управляющий рынком - штатный - занемог ревматизмом, и, так как лечение обещало затянуться, рехидор назначил временно своего крестника: молодого... вернее, мужчину (ему было за тридцать пять), шалопая, способного только обделывать собственные дела. Все его заслуги состояли в том, что он был привратником йоркской ложи, и масоны в насмешку звали его Сан-Хусто - «Святой Праведник».

Явление этого чиновника произвело на рынке переворот. Каждая торговка должна была платить ему ежедневную дань: одна - латуком и редиской, другая - артишоками, третья - томатами, та, что подальше, - пучком лука, и так все. Сесилии он назначил пару авокадо и несколько бананов-гинео, а по воскресеньям полный набор фруктов; не говоря о том, что индейцев, приходивших торговать из Толуки, он осыпал бранью, а когда видел, что они уже запуганы, отбирал масло, сыр или связку чорисо. Под вечер у прилавка Сесилии - большой сбор и крик. По её подсказке составили комиссию, которая, голося и решившись на всё, направилась в Депутацию - жаловаться губернатору на бесчинства нового управляющего. Комиссия весёлых кумушек прождала два часа; наконец губернатор вышел из кабинета в сопровождении адъютанта - и не удостоил их вниманием: руками раздвинул дорогу, которую загораживали жалобщицы, смешавшиеся с множеством других просителей, ждавших по переходам и лестницам, чтобы их выслушала первая власть Округа.

Вернулись они безутешные - но всё так же голося и кипя - доложить Сесилии о поражении. А назавтра управляющий, гордый победой, явился на рынок и перед прилавком Сесилии объявил во всеуслышание:

— По распоряжению рехидора каждая из тех, кто вчера устроил бунт, заплатит двенадцать реалов штрафа - или восемь дней тюрьмы. Донья Сесилия, зачинщица беспорядков, - пять песо или пятнадцать дней тюрьмы.

Сесилия кричала, божилась и говорила, что скорее останется без рубахи, чем заплатит штраф; но дон Педро Мартин де Оланьета, пришедший, по обыкновению, за фруктами и введённый в курс дела, сказал им:

— Дочки мои, советую: заплатите штраф и не говорите больше ни слова, - не то, чего доброго, посадят, а это хуже. Говорят ведь: власть всегда права.

— Бедные люди! - продолжал он сквозь зубы, выбирая пару груш-гамбоа и черимойю, уже сочившуюся своим бальзамным сахаром. - Так ими правят от Конкисты до наших дней; ничего они не выиграли, никогда они не правы; попробовали не дать себя обокрасть управляющему - и, логично, наказаны штрафом.

На том до поры и кончилось. Торговки заплатили, а чиновник продолжал пополнять свою кладовую и есть по-княжески. Его держали масоны: они покровительствовали Сан-Хусто, а большего и не требовалось.

Сесилия, своевольная и привыкшая верховодить на рынке, сопротивлялась постоянно, и не проходило дня без стычки с чиновником - а тот и не думал оставлять место: болезнь штатного управляющего объявили хронической те самые доктора Университета, что не сумели разрешить важный случай доньи Паскуалы, столь изумивший, как было сказано, всех знакомых семьи с ранчо Санта-Мария-де-ла-Ладрильера.

Между Сесилией и управляющим установилась глухая война; а тот, помимо экономии и подношений, желал заполучить ещё и женщину, которая не стоила бы ему ничего, а, напротив, потворствовала бы хотя бы его гастрономическим наклонностям. Он был, одним словом, влюблён в свежее, открытое лицо Сесилии, в жемчуга на её полной шее; не мог равнодушно видеть, как колышутся под тонкой рубахой два твёрдых полушария, и у него текли слюнки, когда он подходил к прилавку и глядел, с каким аппетитом и удовольствием Сесилия, её служанки и Хуан едят народные кушанья, украшенные сельдереем, авокадо, редиской и всем, что было на фруктовом прилавке Сесилии, - а он казался срезанным с райских деревьев.

5

Честный и ревностный Сан-Хусто - а по словам патриотов-рехидоров, никогда ещё Воладор не управлялся лучше - переменил тактику. Никаких штрафов, никаких выговоров, никаких криков и поборов. Торговки вернулись к привычной нечистоплотности, заваливая проходы и стоки луковыми хвостами и гнилью, моя в фонтане грязную посуду, а заодно ноги, - и терпел это управляющий потому, что думал этим угодить Сесилии. Хуану тоже перепало от этого благоденствия: он стал любимчиком, его гоняли с личными поручениями, а в свободные часы - и ради предлога быть поближе к Сесилии - он учил их обеих читать и считать, чем обе не преминули воспользоваться. Так шли месяцы; хронический больной не выздоравливал; Сан-Хусто был всё милее рехидору рынков, которому по субботам слал часть масла и сыров, силой отобранных у индейцев. Дон Педро Мартин де Оланьета время от времени спрашивал, как идут дела; Сесилия лукаво улыбалась, а мудрый адвокат выходил с площади, сопровождаемый Хуаном с полными корзинами, и всё бормотал сквозь зубы:

— Бедные люди! Их грабят и мучат от Конкисты до наших дней, и всё их средство - терпеть.

Такое положение вещей должно было чем-то разрешиться. Управляющий решился высказать Сесилии свою дерзкую мысль. Однажды вечером, когда площадь уже опустела, Сан-Хусто по-свойски вошёл под навес, уселся на помост и обнял Сесилию за шею.

— К чему нам ходить кругами да прятаться, донья Сесилия? Я вас люблю, и вы это давно поняли; надоело мне разыгрывать воздыхателя. Подать сюда это свежее личико и эти губки, что как два помидора! - И сказано - сделано: он влепил ей в губы поцелуй, прогремевший на всю площадь.

— Но-но, без вольностей! - сказала Сесилия, вытирая губы одной рукой, а другой резко сбрасывая и отшвыривая обнимавшую её руку. - У вас сила, вас покрывают рехидор и губернатор, вы нам на горло наступили - вот и всё; но взять меня иначе - это нет. Вы, видно, ещё не знаете, кто я такая. Подите прочь!

Сесилия перешла на другую сторону прилавка и выстроила между собой и пылким воздыхателем гору душистых апельсинов, которые принялась укладывать один на другой к завтрашней торговле; кликнула Хуана - тот под навесом лечил свежими капустными листьями лапу Комодины, - и при мальчике Сан-Хусто уже не мог ни сказать, ни сделать ничего и удалился, полный злобы, обдумывать месть за афронт, который он, привратник масонской ложи, потерпел от простой фруктовщицы.

6

Поскольку Хуан был любимцем Сесилии, а напасть на неё прямо он пока не мог, управляющий решил начать с него - и ничего не было проще. Рыночные мальчишки всех возрастов, промышлявшие тем же, завидовали Хуану: он был исправнее, работы у него было больше, зарабатывал он больше, и дон Педро Мартин де Оланьета покровительствовал ему - не желал, чтобы фрукты ему носил кто-то другой. Этого хватало; управляющий умело раздувал эти дрянные страсти, и не проходило дня без стычки Хуана с кем-нибудь из них. Частенько они выходили с площади и сцеплялись на улице; но, нападай на него хоть трое-четверо - скопом и трусливо, - он выходил победителем: был ловчее, сильнее и старше. Тогда, как к последнему средству, они бежали жаловаться - к Сесилии, которая посылала их гулять, и к управляющему, который вызывал Хуана, осыпал его бранью и штрафовал на два-три реала, отщипывая таким образом половину его дневного заработка. Сесилия понимала, откуда ветер дует, - но сговорчивее к любовным притязаниям Сан-Хусто не становилась.

Однажды Хуан нёс на голове большую корзину, полную фруктов, а в свободной руке - другую, с виноградом и испанскими сливами, редкими и отменными; дон Педро Мартин де Оланьета шёл впереди. Устав, Хуан позвал на подмогу одного из мальчишек-товарищей - те шли следом, канюча у адвоката куартилью или медио, что тот частенько и давал, лишь бы отвязались. В какой-то миг они незаметно припрятали дыню - Хуан хватился её только у дома. Адвокат, который был без ума от хороших дынь, сурово его отчитал.

Вернувшись на рынок, Хуан бросился с кулаками на мальчишку, которого подозревал в краже, - и на площади поднялся большой шум. Сесилия вступилась за своего подопечного, остальные торговки - за воришку; крики, брань, и немного недоставало, чтобы женщины сцепились и вцепились друг другу в волосы. Вся орава, голося и перебивая друг друга, ввалилась в контору управляющего. Хуана обвинили в краже. Мальчишка, стащивший у него дыню, обвинил его вдобавок в том, что тот вытащил у него из кармана четыре с половиной реала и куартилью. Хуан протестовал, плакал, топал ногами, призывал в свидетели Сесилию и всех, кто его знал, - всё напрасно: рок, преследовавший Хуана, не отпустил его и на этот раз. Управляющий велел его обыскать - и в кармане у него оказалось ровно четыре с половиной реала и куартилья. Сомнений не было: обвинение подтвердилось. Хуан был вор.

Глава 24

1

Когда из его кармана извлекли четыре с половиной реала и куартилью, он сам на миг усомнился в собственной честности: подумал, что, может, и вправду украл - или что его оставило то Провидение, которое выковало его первобытную, грубую совесть. Усомнилась на миг и Сесилия - и посмотрела на него с какой-то жалостью. Хуана же страшнее всего поразила мысль, что Сесилия сочтёт его виновным. Он чутьём понимал: она - его единственная опора на свете, и, потеряй он её, обратиться будет не к кому. Глаза его наполнились слезами; он утёрся тыльной стороной ладони, перекрестился и, повернувшись к Сесилии, сказал с той правдой и твёрдостью в голосе, которая на мгновение пробрала даже самого Сан-Хусто:

— Донья Сесилия, этим святым крестом клянусь вам: я ничего не крал. Деньги в моём кармане - мои, я их вчера заработал: лиценциат дал мне песету; тот сеньор, что из дворца, - ещё песету; а медио с куартильей - кухарка с улицы Сан-Бернардо, которой я, как каждую неделю, носил сыры и масло.

Сесилия вмиг поняла правду и, стряхнув минутное сомнение, ответила:

— Да, Маркос, верю; клясться не надо: ты человек честный. А этим сеньорам всего-то и дела - сходить по домам и спросить, правду ли ты говоришь. Что в кармане оказалась та же сумма - случайность.

— Больно нам нужно теперь ходить да выведывать, соваться в чужие дела ради этакого прохвоста, - ответил Сан-Хусто. - Я уже послал за рехидором; он и решит.

2

Рехидором же был не кто иной, как наш друг лиценциат Лампарилья. Он в самом деле явился через несколько минут; ему изложили дело, сгустив краски как могли. Сесилия защищала мальчика, божилась, горячилась; но остальные свидетели показали против.

— Эй! Молчать! - сказал лиценциат Лампарилья. - Я никому не позволю мне перечить. Вы, за дерзость, - обратился он к Сесилии, - заслужили бы восемь дней тюрьмы, но я не хочу вам вредить: заплатите всего пять песо штрафа. А этот прохвост не только вор, но ещё и грубиян и смутьян. В приют его - и с особой рекомендацией: пусть обращаются с ним, как он заслуживает.

Как далёк был Лампарилья от мысли, что только что вынес приговор мальчику, которого украла ведьма ради исцеления доньи Паскуалы!

Довольный этим актом твёрдости, он повернулся уходить и вполголоса сказал управляющему:

— Не забудьте про сыры и масло, и пришлите хороших фруктов с прилавка Сесилии. Вы знаете: ровно в три у меня в доме обедают.

— Вся площадь должна бы вас на руках носить: избавили меня от этого прохвоста, что мне весь народ мутил, и оштрафовали эту Сесилию - она день ото дня всё заносчивее; не оттого ли, что на шее у неё жемчуга да кораллы.

— Полноте, будьте снисходительнее, - сказал Лампарилья, - у всех свои недостатки. Терпите её; штраф, моим распоряжением, ей простите - лишь бы слала нам лучшие фрукты. Понадоблюсь - в два пополудни выйду из капитула. У нас нынче дело серьёзное: хотят убрать отсюда рынок и перенести его к мосту Ленья. Здесь устроят хрустальный салон для балов и концертов. Дело может дать доход. А вас мы устроим управляющим нового рынка: у штатного ревматизм поднялся к сердцу - эндоперикардит; вы в этом не смыслите, да оно и всё равно. Молите Бога, чтобы он поскорее кончился: все мы, в конце концов, смертны.

— Помолюсь, хоть это и грех, сеньор лиценциат.

Лампарилья скользнул в толпу индейцев, кухарок и слуг, заполнявших рынок; сторожа разогнали сбежавшийся народ, и тот расходился, приговаривая:

— Ничего... пустяки, обычное дело: поймали мальчишку-вора.

Сесилия вернулась к прилавку злая и удручённая, а Маркоса - вернее, нашего бедного Хуана - «орлёнок» выволок за ухо и пинками погнал в приют; следом увязались мальчишки, потешаясь над ним, и кухарки со служанками, причитавшие:

— Экая жалость: молоденький, собой недурён, сильный - работать бы да работать, а уже вор! Куда катимся? Заступник наш, спаси и помилуй; по улице уж не пройдёшь - и ребосо не убережёшь!

3

Худо ли, хорошо ли, падая и поднимаясь от тычков - кровь в нём кипела, и несправедливость, которую над ним творили, бунтовала его, так что он упирался и порывался вырваться, - Хуан добрался до большого здания, и его ввели в нижнюю белёную комнату: несколько продавленных стульев, шкаф, грязный стол со свинцовым прибором - чернильницей и песочницей - и ворохом бумаг всех размеров в беспорядке. Здесь правил лысый седой старик в зелёных очках - директор, заведующий, полновластный диктатор этого старинного богоугодного заведения.

— Ещё один? - сказал он, снимая и протирая очки, едва увидел полицейского, не выпускавшего уха Хуана. - Этак к концу месяца нечем будет кормить всю эту ораву мальчишек. Крупа вздорожала, городской совет денег не даёт, и вот уже две недели не спрашивают бедняков из приюта на похороны. Посмотрим, сколько их у нас.

Жалобы эти адресовались писарю, сидевшему во главе стола с пером за ухом и дрожавшему от холода: в спину ему, прикрытую лёгкой старой полотняной курткой, дуло из щели.

— Плутарко Лопес, - ответил писарь, читая записку из папки.

— За что? - спросил директор.

— За то, что запустил в голову матери кувшином с атоле. Кутберто...

— Кут - как?..

— Кутберто Мелькиадес - за бродяжничество и дурное поведение; Сотеро Гарсия - за то, что, прислуживая на мессе, украл сосуды для вина в приходе Соледад-де-Санта-Крус; Омобоно Пахарито - за то, что шарил по карманам под порталом и таскал часы и платки; Эустакио Буйтрон - за то, что пустил в отчима петарду и подпалил ему зад.

— Карамба! - перебил директор. - Сколько за неделю?

— Двадцать два, - ответил писарь. - Кого прислал сеньор губернатор, кого рехидоры, а одного - священник из Соледад.

— Но священник приютом не распоряжается!

— Он велел передать, что он ваш друг; и записочку прислал, и корзиночку смокв - мёдом сочатся, со смоковниц прихода.

— Ах да! Запамятовал. Святой человек - и точно, большой мой друг.

— А тебя как звать? - продолжал он, оборотясь туда, где Хуан с полицейским простояли в углу добрых полчаса.

— Маркос, - ответил мальчик.

— Маркос - какой?..

— Маркос - никакой... - повторил тот.

— Фамилии нет? Из травы, что ли, родился?

— Хуже того, - пробормотал Хуан, опустив голову.

— Зачем этого верзилу сюда? - проворчал чиновник. - С этакой спиной работать бы - в солдаты бы его.

— Его шлёт его милость лиценциат Лампарилья, рехидор рынков, за воровство на площади: никому от него покоя не было, всех кухарок обчищал, крал даже арбузы и дыни.

— Ложь! Ложь! - крикнул Хуан в гневе.

— Молчи, дерзкий, - сказал ему писарь.

— Ничего, собьём с него спесь. Во двор его, а вечером - запереть в тёмную комнату. Через восемь дней будет как шёлковый. Запишите всё в книгу и кончайте мне счета: у нас три месяца запущено, а в один прекрасный день нагрянет с ревизией лиценциат Лампарилья.

— Да он сроду не приходит, - ответил писарь, - а придёт - занимается одними девочками; а среди них, право, есть уже прехорошенькие.

— Молодость, молодость... а ведь Лампарилья уж не молод; мы, старики, о таком больше не помышляем, - сказал директор, поднимаясь и снова протирая очки. - Пойду проведаю кума, управляющего рынком: говорят, врачи от него отказались. Заприте наконец этого плутишку - ишь, какими глазами на нас смотрит... Вот увидишь: в этом доме милосердия ты за неполных три месяца станешь настоящим порядочным человеком.

4

Директор ушёл; писарь кликнул двух мальчишек постарше, подслушивавших у двери, и сказал:

— Отведите этого оборванца в тёмную комнату, заприте дверь, ключ принесите и повесьте на гвоздь.

В конторе, о которой шла речь, и вправду были вбиты в стену вешалки для шляп и доски с ключами и замками всех размеров, распластанный календарь и старинная копия нескольких статей приютского устава.

Хуана отвели в какой-то проход, вернее закоулок, на дальнем конце двора. Отворили тяжёлую кедровую дверь и толчком впихнули его в тёмное логово. Столько выпало на долю Хуана, можно сказать, за считаные часы, и так круто переломилась его жизнь, что он остался стоять раздавленный, отупевший, в этой кромешной тьме, куда его буквально швырнули, как швыряют гнилую жердь или негодную мебель. Понемногу глаза привыкли к темноте, и он разглядел свою тюрьму. Пол усеян вонючим сором; плесень и селитра поднимались до половины стен; потолок из добрых толстых кедровых балок затянут паутиной; мыши разгуливали безбоязненно или высовывали из нор гладкие смышлёные головки. В углу - старые циновки и грязное одеяло, забытое кем-то из его предшественников по тёмной комнате: вот и вся мягкая постель.

Хуан в конце концов закутался в одеяло - сырой, липкий воздух свёл ему тело - и прилёг на циновки. Через несколько часов сгустившаяся тьма и тишина дворов дали понять, что настала ночь. Никто не подходил к двери; никто не нёс еды; он был начисто забыт и погребён заживо.

Лишь под вечер следующего дня директор, расспрашивая писаря о разных разностях, поинтересовался, что сталось с Хуаном - противился ли он наказанию или вошёл смирно, - и взгляд его упал на большой ржавый ключ с длинным ремешком, отличавшим его от остальных.

— Что говорит новый воришка? - спросил он писаря.

— Канарейка! - вскрикнул тот, подпрыгнув на стуле и кидаясь за ключом. - По правде сказать, я про этого мальчишку забыл, как про первую свою рубаху.

— И есть ему не давали?

Писарь замялся.

— Он, поди, уже помер: почитай, два дня как заперт. Что со мной будет, если узнают, что он умер с голоду! Непростительная забывчивость - она может стоить вам места.

— Не тревожьтесь: парень был гладкий и крепкий.

— Идёмте, идёмте, - отозвался директор и, сняв злополучный ключ с гвоздя, оба направились к тёмной комнате.

Хуан, отчаявшись от голода, кричал и колотил в дверь что было сил - всё напрасно. Мальчишки, слышавшие его, смеялись над ним, передразнивали и в ответ стучали в дверь снаружи: они привыкли к плачу, причитаниям и грохоту наказанных и давно обратили это в потеху.

Когда директор с писарем вошли, засветив спичку, они нашли Хуана без чувств, завёрнутым в одеяло.

— Умер, умер, кончено! - сказал директор. - Придётся сочинить какую-нибудь ложь, что-то сказать.

— Нет-нет, тёплый, дышит; чашка бульона и рюмка ликёра приведут его в себя: это голод, и только. Сам схожу.

И правда: скоро он вернулся с жестяной чашкой жирного водянистого бульона и рюмкой анисовой мистелы из бутылки, которую держал под замком в шкафу (для личного употребления) и к которой прикладывался добрыми глотками, когда директора не было, - то есть большую часть дня. Вдвоём они разжали мальчику рот и влили бульон и ликёр; по мере того как желудок принимал пищу, глаза его открывались, и он приподнялся на локте.

— Ну, поспи пока, - сказали ему. - Скоро принесут тебе поесть, а завтра выйдешь из тёмной комнаты; но комнату эту ты попомнишь - и в жизни больше не украдёшь.

В одиннадцать Хуану принесли водянистый несолёный рис, кусок свинины и жёсткую, недоваренную фасоль, и эту отвратительную еду он пожрал в исступлении, и она показалась ему вкуснее сытных завтраков Сесилии. Потом он лёг и проспал до шести, когда писарь сам отпер ему дверь. Молчаливый, измождённый и печальный, он медленно вышел из смрадного логова и сел - как человек, потерявший интерес к жизни, - под одним из раскидистых ясеней главного двора.

Глава 25

1

В века испанского владычества в Новом Свете не было и отдалённых понятий о железных дорогах, висячих мостах, телеграфах, телефонах и стольких прочих чудесных открытиях, в которые мы верим, потому что нельзя не верить очевидности; но в те времена всё это сошло бы за колдовство, и учёным, чей талант привёл бы их к таким находкам, наверняка приписали бы сделку с дьяволом, и, представ перед грозным трибуналом Инквизиции, венец своего дарования они обрели бы в застенках и на кострах. Устремления и битвы той поры были религиозные: протестанты, католики-раскольники и непримиримые римские апостолики - вот действующие лица и господствующие идеи. В Новую Испанию был закрыт въезд иностранцам и иностранным книгам; общество жило под властью церкви, и римско-католическое учение хранилось годами и годами не только чистым и подлинным, каким родилось в Иерусалиме, но и в сопровождении свиты чудес, преданий и явлений, почитавшихся за догмат веры. Но так как очевидно, что, какие бы изъяны и несообразности ни выводили на свет вольнодумцы и враги католичества, в основании религии Иисуса лежит милосердие, - жители испано-мексиканской колонии творили его по мере средств; отсюда и великолепные храмы, и богоугодные заведения, что стоят в Мехико по сей день, как свидетельства истории тех веков. Дойди тогда науки до нынешнего состояния - Новая Испания, почти наверное, раньше самой метрополии получила бы всё, что ныне облегчает жизнь, торговлю и взаимные сношения народов земли.

Среди благотворительных учреждений столицы значится и Приют для бедных.

Мы не хотим отнимать у читателей серьёзными и претенциозными строками тот интерес - большой или малый, - какой они успели почувствовать к героям, которых мы представляем им такими, каковы они в натуре. Поэтому желающих узнать историю приюта отошлём в библиотеку: там они найдут себе в назидание разные труды со всеми сведениями о монастырях, коллегиях и богоугодных заведениях, какие были и ещё есть в великом Теночтитлане.

2

Хуан, переживший голодную муку и двое суток просидевший в темноте, дыша сырым, отравленным воздухом, почувствовал, как здоровый вольный воздух просторного двора возвращает ему силу и жизнь. На кроны раскидистых ясеней, стоявших по углам, слетались стаи дроздов и воробьёв: они выделывали свои эволюции, взмывая к карнизам крыш, стремительно падая во двор за насекомыми и крошками - и вновь отдыхая в ветвях. Десятков восемь, а то и сотня мальчишек - кто играл, кто болтал, кто носился туда-сюда - оживляли картину, залитую великолепным солнцем. Смиренное окровавленное лицо Тулес, иссохшее лицо Настаситы и румяные щёки Сесилии с её широкой, всей в жемчугах, грудью вставали перед воображением Хуана; ему чудилось, что эти призраки выходят из-под ясеней и пересекают толпу мальчишек, которые в своих тёмных одеждах казались какой-то особой породой животных, населяющих двор; двор представлялся ему огромным - но повсюду в нём мерещились тесный закоулок и тёмная комната. Видение это держало его неподвижным и задумчивым, словно душа его отлучилась, оставив тело - застывшее, брошенное и холодное - там, где он сел.