Дело #1979. Том 2

Сейчас он был другой. Восемьдесят первый год после революции. Третий год до Олимпиады. Полгода до Афгана - которого они ещё не знают, но я знаю.

Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл.

- Ещё суп будет готов минут через двадцать, - сказала Нина Васильевна. - Подождёшь?

- Подожду.

- Пока - чай?

- Чай.

Она поставила чайник. Я сидел, смотрел в окно.

Снег шёл.

Глава 4

Три недели до отъезда - это много и мало одновременно.

Я начал считать дни в субботу первого декабря. До поезда - ровно две недели. Странно - в обычной жизни две недели проходят, не оставляя следа. Здесь - каждый день был отдельным, со своими делами, лицами, разговорами.

Понедельник третьего декабря я начал с того, что закрывал то, что мог закрыть. Хулиганов из общежития - оба в итоге пойманы, второй сам пришёл с повинной к участковому, испугавшись ареста родственников в деревне. Дело в прокуратуру. Кражу на Кировой - оформили окончательно, грузчик признался во всех эпизодах. Мелкая жалоба от завода на спирт - передал Горелову, сам не успевал.

Во вторник на планёрке Нечаев официально объявил о моей командировке. Петрухин усмехнулся:

- В Ленинград. Поднимается лейтенант.

- На месяц, - сказал я.

- В Ленинграде остаются и не на месяц.

Это было полуподколка-полузависть. Я не ответил. Горелов посмотрел на Петрухина и сказал:

- Степан, твоё хулиганство в овощебазе ещё не закрыто. Ты бы лучше ходил, а не комментировал.

Петрухин что-то пробурчал. Планёрка пошла дальше.

После планёрки Горелов сказал мне:

- Не обращай внимания. Он завидует. Его в командировку не звали никогда.

- Я не обращаю.

- Хорошо.

В среду пятого декабря я зашёл к Митричу. Не по делу - просто.

Он сидел в каморке, топил печку. Чай у него уже был заварен - я попал на его перерыв.

- Воронов, - сказал он. - Слышал, уезжаешь.

- Слышал быстро.

- А как же. Город маленький.

Я сел. Он налил чай.

- Посоветовать что-нибудь хочешь? - спросил он.

- Скорее - попрощаться на полтора месяца.

- Прощаться - это до могилы. Ты в Ленинград едешь, не помирать.

- Хорошо. Не прощаться. Сказать «до свидания».

- Это другое дело.

Он отпил чай. Помолчал.

- Воронов. Ты в Ленинграде поосторожнее.

- Все говорят.

- Все правильно говорят. Слушай.

- Слушаю.

- Я там был два раза в жизни. В первый раз - после войны, в сорок шестом. Привёз сослуживца - он умирал, я его вёз умирать к матери. Дотащил. Жил ещё неделю, потом умер. Тогда я Ленинград не видел - видел только дорогу, мать его, вокзал и обратно.

- А второй?

- В шестидесятом. Тоже коротко. Меня послали по линии профсоюза, на конференцию. Три дня. Я там увидел кое-что - тебе пригодится.

- Что?

Митрич поставил кружку.

- Ленинградцы - особый народ. Они тебя сначала будут проверять. Не словами - взглядом, отношением. Ходить кругом. Смотреть, как ты ешь, как говоришь, как несёшь себя. Это у них не от снобизма - это от блокады.

- Блокады?

- Да. У них в каждой семье - свой блокадный опыт. Кто-то умер, кто-то выжил, кто-то спасал. Это поколение - они проверяют людей. Кто свой, кто чужой. Кто выдержит, кто сломается. Это в них въелось так глубоко, что они уже сами не замечают.

- А молодые?

- Молодые - наследуют. Через родителей. Через атмосферу города. Это чувствуется.

Я кивнул. Принял.

- Ещё одно. - Митрич закурил. - Ты там будешь работать с местными ментами. Они - другая школа. Жёстче, циничнее. Они в день видят больше, чем ты в нашем городе за месяц. У них всё быстрее, грубее, голее. Не пугайся - это не значит, что они хуже. Просто такая работа.

- Понимаю.

- И - последнее. Ты меня слышишь?

- Слышу.

- Не все, кто там тебе будет помогать, - будут чисто помогать. Кое-кто - будет вести. По своим целям. Ты молодой, можешь не отличить. Старайся отличать.

Я смотрел на него.

- Митрич.

- Что?

- Вы говорите так, будто знаете, что меня ждёт.

- Я не знаю. Я знаю только тип города и тип работы. Остальное - твоё.

Он погасил папиросу.

- Иди, опоздаешь.

В четверг я пошёл к Хорю.

Принёс две пачки «Беломора» и бутылку портвейна - он, я знал из разговоров, иногда вечерами выпивал, не сильно, по чуть-чуть. Не выпивон, а ритуал.

Хорь посмотрел на бутылку. Потом на меня.

- Что-то случилось?

- Уезжаю на полтора месяца. В Ленинград. С пятнадцатого.

- А.

Он взял бутылку, поставил на полку. Сигареты - в карман.

- Садись.

Я сел на табурет. Ковпак поднял голову, посмотрел, опустил.

- На сколько?

- До конца января, скорее всего.

- Долго.

- Да.

Хорь молчал. Налил себе чай. Мне - тоже, не спрашивая.

- Воронов. Я тебе помогу одной вещью.

- Какой?

- Ленинград - другой мир. У них там блатные - свои, не как у нас. Жёстче, организованнее. Кодексы старые держат, особенно старики. Если попадёшь в ситуацию - нужно знать, к кому.

- И?

- Есть человек. Колун. Старый блатной, пятидесяти семи лет. Сидел много, последний раз - выпустили в семьдесят пятом. Сейчас живёт на Лиговке. Не работает официально, но не тунеядствует - у него есть способы. Авторитет в среде. Если тебе придётся туда соваться - иди к нему.

- Как найти?

- Адреса не знаю. Спроси на Лиговке у кого попало - старики знают. Скажешь - «от Хоря с Краснозаводска». Он поймёт. Мы с ним сидели в шестьдесят восьмом, в Усть-Илимске.

- А я что ему скажу?

- Скажешь - что тебе нужно. Прямо. Колун не любит долгих разговоров. Скажи, что ты опер, что у тебя дело, что не лезешь в их кухню - нужна точечная помощь. Объяснишь конкретно. Он либо поможет, либо откажет. Если откажет - без обиды. Не торгуйся.

- Понял.

- И ещё. - Хорь посмотрел на меня. - Ты ему скажешь обо мне. О том, что я тебя послал. Он - должник. Я в Усть-Илимске ему один раз помог в драке, серьёзно. Он это помнит. Если скажешь от меня - это вес.

Я кивнул. Записал в блокнот: «Колун, Лиговка, от Хоря, Усть-Илимск 68».

- Спасибо.

- Не за что.

Хорь смотрел в окно. Помолчал.

- И ещё, Воронов. - Голос у него стал суше. - Ты там - смотри. У тебя дело пошло большое. Я не лезу, не спрашиваю. Но если ты в Ленинграде ввяжешься во что-то по своей линии - будь осторожен с людьми. Любой, кто тебе помогает, - может быть подставлен. У вас, ментов, это редкость, у нас - норма. Привыкай.

- Привыкаю уже.

- Хорошо.

Он встал, пошёл к печке, подкинул полено. Вернулся.

- Вернёшься - заходи.

- Зайду.

- И «Беломор» приноси. Я к нему привык.

- Принесу.

Я вышел на улицу. Снег сыпал крупный, медленный. На станции гудел тепловоз, вдалеке. Я шёл и думал: Колун. Лиговка. Если в Ленинграде придётся выйти на уголовный мир - это вес. Хорь дал мне нечто, что он сам не имел при выезде в Ленинград - введение.

В пятницу седьмого декабря я зашёл к Вале.

Она ждала - я предупредил. Открыла, в фартуке, с покрасневшими руками - пекла что-то.

- Воронов, заходи. Пироги делаю - с капустой и с яблоками. Тебе с собой положу.

- Не надо, Валя.

- Надо. Я уже договорилась с Ниной Васильевной - она тоже печёт. Она своё, я своё. Тебе - на двоих.

Я улыбнулся. Они уже договорились.

На кухне пахло выпечкой и сладким - печёные яблоки. Тесто на доске.

- Я к Петровне зашла, - сказала Валя, не отрываясь от теста. - Спросила про Фельдмана.

- И?

- Уехал. В сентябре.

- Куда?

- Не знает точно. Кто-то говорил - в Ленинград. Кто-то - что в Москву. Квартиру он не продал, числится в ЖЭКе, но фактически - съехал. Соседи говорят - вещи вывез летом, в августе. Дверь закрыл.

- Семейный? Один?

- Один. Жил один. Холостой, или разведённый - не знаю.

Я записал. Фельдман уехал в августе. Гинзбург перестал писать в июне. Между этими событиями - два месяца.

- Спасибо, Валя.

- Это всё.

- Уже много.

Она посмотрела на меня.

- Воронов.

- Да?

- Ты меня не используй.

Я поднял глаза. Она смотрела серьёзно - без улыбки.

- Я не использую.

- Я знаю. - Она кивнула. - Но скажу всё равно. Я тебе помогаю не потому, что должна. И не потому, что ты приносишь кофе. Я тебе помогаю, потому что вижу - ты делаешь что-то нужное. Если бы я видела, что нет, - я бы тебя в дом не пустила. Кофе или нет.

- Понял.

- И ещё - если что-то будет такое, что мне опасно, - ты мне скажешь. До того, как ввязать. Я не хочу узнавать про опасность задним числом. Понял?

- Понял.

- Тогда хорошо.

Она вернулась к тесту. Я сидел, смотрел, как она работает. Тесто было мягкое - она его раскатывала легко, движениями, отработанными десятилетиями. Барсик спал на стуле - как всегда.

- Сестре в Ленинграде, - сказала она через минуту. - Тебе адрес дать?

- Дайте.

Она вытерла руки, нашла листок. Записала. Имя - Анна Серафимовна, фамилия Костычева. Адрес на Васильевском, шестая линия.

- Передай ей привет от Вали. Скажи, что я жива. Что Барсик жив. Что зима ранняя, а сама держусь.

- Передам.

- Если будет трудно с кем-то говорить - звони ей. Она поможет, если в её силах. Старая, шестьдесят пять, но соображает.

- Спасибо.

Она кивнула. Я взял листок, положил в блокнот.

Третий человек, который посылает меня в Ленинград с весточкой. Митрич - нет, у него никого там не было. Хорь - Колун. Валя - сестра. Нина Васильевна - дочь.

Я начал думать - что-то странное в этом совпадении. Половина людей, которым я мало-помалу доверяю, имеют ленинградские связи. Это могло быть случайностью. Или - нет.

В выходные я закрывал быт.

Митрич договорился со своим знакомым на рынке - Семёнычем, тем самым, через которого сапоги. Тот достал зимнюю шапку - нормальную, ушанку из кролика. У меня была шапка-таблетка от милицейской формы, но в Ленинграде ходить полтора месяца в служебной шапке - мало того что неудобно, ещё и вроде как засветка. Кролик был тёплый, плотный, в раз нос-уши закрывал.

Купил перчатки - кожаные, на меху. Купил шарф - серый, простой. Свитер у меня был, тёплое нижнее - было.

Чемодан - тоже принёс Семёныч, не новый, но крепкий. С металлическими углами. «Фибровый, - сказал, - переживёт всех нас». Я его взял.

Нина Васильевна сидела на кухне с кучкой ткани. Вязала из шерсти что-то.

- Что вязете? - спросил я.

- Носки. Тебе. Шерстяные. Потолще.

- У меня есть.

- Не такие. У тебя - ходовые. Это - спать. В гостинице холодно бывает. Особенно на ленинградских вокзалах не ноги, а льдины.

Я не стал спорить. Сел за стол.

- Нина Васильевна.

- Что?

- Вы много думали про Ленинград?

Она не подняла глаз от вязания.

- Думала. Я там не была лет десять. Сейчас, наверное, изменилось. Город меняется быстро - даже когда снаружи всё то же.

- Какой он был тогда?

- Холодный. - Она задумалась. - Не от погоды. От города. Большой, прямой, серый. Красивый - да, очень. Но не уютный. Не как наш.

- А ваш - какой?

Она посмотрела на меня. Усмехнулась.

- Ты живёшь здесь четвёртый месяц и спрашиваешь меня?

- Любопытно ваше определение.

- Краснозаводск - он живой, но нескладный. У него ничего нет правильного - ни планировки, ни стиля, ни архитектуры. Но люди в нём - настоящие. Не модные. Простые. Вот и весь Краснозаводск.

- А Ленинград?

- Ленинград - наоборот. Снаружи всё правильно, внутри - холодно. Не плохо, не зло. Просто - на расстоянии.

Я кивнул. Она вернулась к носкам.

- Алёша.

- Что?

- Ты привезёшь мне фотографию Лены?

- Фотографию?

- Если у неё есть на руках. Просто - какую-нибудь. Я её последний раз видела в прошлом году. С ней рядом не была три года. Хочется увидеть.

- Привезу.

- Спасибо.

В воскресенье девятого декабря я пошёл к Ирине.

Не знаю, почему именно в этот день. Может быть, потому что других выходных оставалось не так много. Она была дома - в свитере, с распущенными волосами, без всякого делового. Открыла, увидела меня, отступила.

- Заходи.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги.

- Я ненадолго, - сказал я. - Просто зашёл.

- Хорошо.

Она пошла на кухню. Я за ней.

Она поставила чайник. Я сел. Мы молчали - не от напряжения, просто так.

- Ира.

- Что?

- Я уезжаю в эту субботу.

- Знаю.

- Я хотел тебе сказать. Не там, не в прокуратуре. Здесь, у тебя.

Она посмотрела на меня.

- Что сказать?

Я подумал. Сказал то, что было.

- Что - спасибо. За то, что приняла Потапова. За то, что ждёшь.

Она молчала.

- Это мало или много - не знаю. Просто хотел сказать.

- Не мало.

Она поставила чашки. Села напротив.

- Алексей.

- Да?

- Когда вернёшься - придёшь?

- Приду.

- Просто так? Не по делу?

Я смотрел на неё.

- Просто так.

Она кивнула. Тихо.

Мы пили чай. Говорили о другом - о её матери в Сочи, о том, что она хотела бы туда поехать летом. О книгах, которые она читала. О том, что в декабре в Ленинграде темно - почти круглые сутки.

- Ты привыкнешь к темноте? - спросила она.

- Я привык к разному.

- Это не ответ.

- Это правда. Я не знаю, привыкну или нет. Постараюсь.

Она кивнула.

К девяти я встал. Она проводила до двери.

- До субботы ещё увидимся? - спросил я.

- В пятницу. Подпишу постановление по Потапову окончательно. Ты должен быть.

- Хорошо.

Она стояла в дверях. Я смотрел на неё. Хотел подойти, обнять - но не подошёл. Не сейчас. Не на пороге, второпях, когда я уезжаю на полтора месяца.

- До пятницы, - сказал я.

- До пятницы.

Я вышел.

В понедельник - в среду я работал интенсивно. Сдавал текущие папки Горелову. Объяснял, что и как. По Потапову - особенно подробно. Все мои зацепки, имена, связи - я разворачивал перед ним, как карту.

- Лапшин, - сказал я. - Ставровский. Ильин - умер, но проверить, действительно ли инфаркт. Васильев - переписка с Горьким семьдесят шестого, проверить, кому писал. Горбатый - никаких официальных вызовов, помнишь.

- Помню.

- И - Хорь. Если что нужно по уголовной линии - сам сходи. Возьми «Беломор», скажи, что от меня. Он поможет.

- Хорошо.

- И Валя-почтальонша. Если что-то по почтовой линии - она тоже от меня. Можно зайти.

- Знаю Валю. Она моей жене двоюродная тётка по мужу.

Я посмотрел на него.

- Серьёзно?

- Серьёзно. Краснозаводск маленький, я тебе говорил.

Я усмехнулся.

- Ты её через меня не открыл, значит. Она тебя сама знала.

- Знала. Просто не вмешивалась - пока тебе она была нужнее, чем мне. Она правильная, Воронов. Цени.

- Ценю.

В четверг тринадцатого Нечаев устроил короткое совещание - со мной, Гореловым и Петрухиным. Финальный инструктаж.

- Воронов, - сказал он. - Ленинград - Управление ГУВД, Литейный проспект. Ты подчиняешься майору Савицкому, начальнику отдела по нестандартным делам. Связь со мной - раз в неделю по телефону. Если что-то срочное - телеграмма. Срок командировки - до десятого января, с возможным продлением до двадцать пятого.

- Принял.

- Документы я тебе подготовил. Командировочное удостоверение, справка по характеру задания, подъёмные - сто пятьдесят рублей. Гостиница «Октябрьская», номер за тобой забронирован. Билет в кармане. Поезд номер шесть, отправление в восемнадцать ноль-ноль с нашего вокзала пятнадцатого декабря. Прибытие на Московский вокзал Ленинграда в одиннадцать пятьдесят шестнадцатого декабря.

- Понял.

- Горелов, ты - ответственный по связи. Все запросы Воронова из Ленинграда - через тебя.

- Принято.

- Петрухин - на тебя ложится текучка из его дел. Хулиганство в овощебазе закрой за неделю до Нового года. Магазин на Кировой - следить, чтобы не повторилось.

- Понял, - сказал Петрухин кисло. На него падало больше работы.

- Всё. Свободны.

Мы вышли. Горелов посмотрел на меня:

- Готов?

- Готов.

- Тогда завтра - последний день. Пятница. И - поехал.

- Поехал.

В пятницу четырнадцатого я был в прокуратуре в десять. Ирина встретила в своём кабинете - в строгом платье, с папкой передо мной.

- Постановление. Подписано вчера прокурором. С сегодняшнего числа дело Потапова Алексея Ильича возобновлено, мне поручено как помощнику прокурора. Тебе - оперативное сопровождение.

Я взял папку. В ней - постановление о возобновлении, с подписью прокурора района и печатью. С завтрашнего дня - документ обретал юридическую силу.

- Спасибо.

- Это твоё спасибо, не моё.

- И моё тоже.

Она кивнула.

- Алексей, у тебя ещё есть полчаса?

- Есть.

- Зайди ко мне в шесть. Вечером. Перед поездом.

- Поезд в шесть.

- А, верно. Тогда - в час, на обед. Пойдём в столовую.

- Хорошо.

В час мы пошли в столовую - небольшую, при здании прокуратуры, для своих. Взяли борщ, котлеты с пюре. Сели в углу.

- Алексей.

- Что?

- Я не хочу, чтобы ты прощался со мной так, будто на войну.

Я улыбнулся.

- Я не прощаюсь так.

- Хорошо. Но и я не прощаюсь так. Я просто - буду здесь. Когда вернёшься, я буду здесь. Это всё.

- Это много.

- Не много. Это - нормально.

Мы ели. Молчали.

- Ира.

- М?

- Если будет совсем плохо с Потаповым - отступи. Я серьёзно.

- Я тебе вчера сказала. Не отступлю.

- Тогда - будь осторожна.

- Буду.

Мы доели. Она встала. Я тоже.

- Ну, до января, - сказала она.

- До января.

Мы стояли у двери столовой. Она протянула руку - я взял её. Подержал секунду. Отпустил.

- До свидания, Алексей.

- До свидания, Ира.

Она ушла.

Вечером в пятницу я зашёл к Горелову. Не в отдел - домой.

Он жил в пятиэтажке на улице Гагарина, в двушке. Аня открыла, впустила. Дети - Мишка с книгой, Танька с куклой - посмотрели на меня и кивнули. Они меня знали - я бывал здесь несколько раз летом, после Громова.

- Ужинать будешь? - спросила Аня.

- Я ненадолго. Заглянул проститься.

- Обижусь, если уйдёшь без ужина.

Я остался. Аня поставила на стол пельмени - настоящие, налепленные с утра. Капуста, солёные огурцы, водка. Горелов налил по рюмке.

- За дорогу, - сказал он.

- За дорогу.

Мы выпили. Дети ели молча, потом ушли смотреть телевизор в комнату.

- Алёша, - сказала Аня. - Ты там осторожно.

- Все говорят.

- Все правильно говорят.

Она вышла из кухни - что-то делать с детьми. Мы остались с Гореловым вдвоём.

- Юра.

- М?

- Если со мной что-то случится - посмотри после, чтобы тетрадь под матрасом у Нины Васильевны не пропала.

Он посмотрел на меня. Долго.

- Что в тетради?

- Записи. Для меня. Мои. Если что - там.

- Понял.

- И - Ирину. Подержи в курсе. По Потапову. И вообще.

- Подержу.

- И Нину Васильевну - навести разок-другой за это время. Просто так. Она будет рада.

- Алёша, - сказал Горелов. - Ты сейчас говоришь, как человек, который не уверен, что вернётся.

Я подумал.

- Я уверен, что вернусь. Просто - на всякий случай.

- На всякий случай - ладно. Договорились.

Мы ещё посидели. Допили чай. Я встал.

- Юра, спасибо. За всё.

- Иди уже. - Он улыбнулся. - Послезавтра уже будешь в Ленинграде завтракать.

Я обнял его - коротко, по-мужски, неловко. Он похлопал меня по спине. Аня вышла из коридора, обняла тоже, тихо сказала:

- Возвращайся.

- Вернусь.

В субботу пятнадцатого декабря я проснулся в пять.

Поезд в шесть. Я собрал чемодан с вечера - оставались мелочи. Пироги Нины Васильевны и Вали - в отдельной сумке, в платках. Носки, шапка, перчатки, шарф. Бельё, бритва, зубная паста. Книгу - взял ту самую, которую Нина дала мне летом, Чехова. Перечитать.

В коридоре включил свет - тихо, чтобы не разбудить Геннадия. Зашёл на кухню - она уже горела.

Нина Васильевна сидела за столом. В халате, с чашкой чая. Не спала. Ждала меня.

- Не ложились?

- Спала. Встала к тебе.

Я сел. Она налила чай. Хлеб с маслом и вареньем - стояло на столе.

- Не хочу есть.

- Поешь. Дорога долгая.

Я поел. Молча. Она тоже.

- Алёша.

- Да?

- Я не буду провожать на вокзале.

- Я и не звал.

- Знаю. Но всё равно скажу. Я не люблю вокзалы. Особенно зимой.

- Понимаю.

Она встала, пошла в свою комнату. Вернулась с маленькой иконкой - Николая Чудотворца, на дереве, потёртая, тёмная.

- Возьми.

- Нина Васильевна, я...

- Не споришь. Возьми. Это не моё - это Петину. Он с ней войну прошёл. Я её хранила. Тебе - на дорогу.

Я взял. Маленькая, тёплая на ощупь.

- Назад принесёшь, когда вернёшься.

- Принесу.

Она кивнула. Села.

- Иди.

- Сейчас.

- Иди, иди. Тебе ещё пешком до вокзала. И - холодно.

Я встал. Подошёл к ней. Стоял секунду - не знал, как. Потом наклонился, поцеловал её в седые волосы - над виском.

Она не двинулась. Только закрыла глаза.

- До января, - сказал я.

- До января, Алёша. Береги себя.

Я взял чемодан, сумку с пирогами. Вышел.

На улице было темно. Шесть минус. Снег лежал - выпал на той неделе, теперь утоптан.

Я шёл к вокзалу пешком - двадцать минут. Нёс чемодан в правой, сумку в левой. На улицах было пусто - суббота, раннее утро. Только дворники где-то скребли.

Дошёл до вокзала. Тёплый зал ожидания, пара пассажиров на скамейках. Я сел, ждал.

Горелов появился без четверти шесть. В форме - он тоже сегодня дежурил.

- Не опоздал?

- В самый раз.

Мы сидели. Молчали.

- Юр, - сказал я.

- Что?

- Спасибо.

- Хватит. Уже благодарил вчера.

- Ещё раз.

- Иди в свой Ленинград.

Объявили посадку. Поезд номер шесть, Краснозаводск - Ленинград, через Москву. Платформа третья.

Мы вышли на платформу. Поезд стоял - длинный, заснеженный, тёплый. Я нашёл свой вагон, шестой. Проводница - пожилая, в форме - посмотрела документы.

- Пройдёте.

Я зашёл в тамбур. Поставил чемодан.

- Юра.

- Что?

- Нет. Ничего.

- Иди.

Он стоял на платформе. Я стоял в тамбуре. Мы смотрели друг на друга секунду. Потом проводница махнула - поднимайся внутрь, дверь закрываю.

Я зашёл. Дверь закрылась.

В вагоне было тепло, пахло углём от титана и чьей-то едой. Я нашёл своё купе - четвёртое, нижняя полка. В купе сидели уже двое - пожилой мужчина в очках, с книгой, и молодая женщина с ребёнком лет четырёх. Я кивнул, занял своё место.

Поезд тронулся. Качнулся - раз, ещё раз, потом плавно пошёл.

Я смотрел в окно. Проплывала платформа - Горелов всё ещё стоял, поднял руку. Я поднял в ответ. Потом он остался позади.

Город уходил. Заводы, трубы, дым. Чёрные крыши, белые крыши. Двор моего дома где-то там - с Ниной Васильевной у окна, может быть, с её иконой. Прокуратура. Ирина в выходной у себя дома, ещё спит. Кабинет угро. Сторожка Хоря на товарной. Дом Вали с Барсиком на стуле. Каморка Митрича во дворе ЖЭКа.

Всё это уходило. Краснозаводск становился силуэтом. Потом и силуэт пропал - последняя труба завода скрылась за поворотом.

Я сел. В купе пожилой мужчина оторвался от книги.

- Далеко едете? - спросил он.

- До Ленинграда.

- Я - тоже. К сыну. Москвич, но женат на ленинградке, работает там в институте. Еду на месяц.

- Понятно.

- А вы зачем в Ленинград?

- По работе. Командировка.

- А по какой?

Я улыбнулся.

- По милиции.

Он кивнул. Не стал расспрашивать.

- Меня Лев Аронович, - сказал он. - Гольдштейн. А вас?

- Алексей.

- Очень приятно.

Он снова взялся за книгу. Я тоже достал свою - Чехова, рассказы. Открыл наугад - попал на «Студента».

«Погода вначале была хорошая, тихая. Кричали дрозды, и по соседству в болотах что-то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку…»

Я начал читать. Поезд мерно покачивался. Колёса стучали - раз-два, раз-два. За окном проплывали снежные поля, чёрные перелески, редкие деревеньки с дымами над крышами.

До Ленинграда - восемнадцать часов. К утру - Ленинград.

Я закрыл книгу пальцем на странице. Посмотрел в окно.

Ехал.

Глава 5

Ленинград встретил меня туманом.

Не снегом - туманом. Серой плотной взвесью, в которой растворялись здания. Когда поезд подходил к Московскому вокзалу, я смотрел в окно и видел только обрывки - фонарь, кусок забора, краешек дома - всё остальное гасло в тумане ещё до того, как взгляд успевал зацепиться.

- Ленинградский туман, - сказал Лев Аронович, не отрываясь от книги. - Дома обычное дело. Не пугайтесь.

- Не пугаюсь.