Дело #1979. Том 2

- Читайте.

Я сел напротив. Она открыла книгу, нашла нужное место, начала читать.

Это был рассказ о Мещёре. Про озеро, про лес, про человека, который живёт рядом и слушает тишину. Нина Васильевна читала ровно, не торопясь. Голос у неё был низкий, спокойный.

Я слушал и смотрел в окно. За окном падал снег - мелкий, ровный, как с утра. Краснозаводск был тихим - в будний вечер все сидели по домам. Только дальний гудок тепловоза с товарной станции прошёл через двор и растаял в снегу.

Я подумал: вот - мой день. Утро со снегом. Пьяный в бараке, сторож со станции. Ирина на углу. Суп из фасоли. Ящики на Пушкинской, Валя с чаем. Митрич у печки. И сейчас - Паустовский вслух.

Маша в той жизни. Я ей редко читал вслух. Всё хотел, всё откладывал - «завтра, завтра». Не было завтра.

Здесь - есть.

Нина Васильевна читала. Я слушал.

За окном шёл снег.

Глава 2

Среда началась с оттепели.

Снег за ночь не шёл, и к утру температура поднялась - может быть, до нуля. Всё в городе подтаяло - крыши, карнизы, ветки. Капало с козырьков подъездов, с фонарных столбов. Тротуары стали скользкими - тонкий лёд под тонким слоем воды.

Я проснулся в шесть сорок. Лежал, слушал, как капает с подоконника. Думал: ранняя весна, как сказала Нина Васильевна. Но это была ещё не весна - ложная, на два-три дня. К выходным снова станет морозно, снег опять пойдёт. Я знал это по ощущению - или думал, что знал.

Встал. Оделся.

На кухне Нина Васильевна возилась с примусом - керогаз коптил, она его регулировала.

- Опять барахлит, - сказала она, не оборачиваясь. - Надо фитиль менять.

- Починю вечером.

- Починишь?

- Починю.

Она посмотрела на меня.

- Ты говоришь, будто на самом деле собираешься.

- Собираюсь.

- Хорошо. Тогда принесу фитили с работы.

Она варила кашу. Я сел, налил чай.

Сегодня был день, в который я ничего особенного не планировал. Рутина, отчёты, может быть, выезд на Кировую, если появятся зацепки. Простой день после двух насыщенных.

Но я ошибался.

В отделе я был в семь двадцать. Горелов пришёл в восемь без пятнадцати, уже с запахом валокордина - Мишка, видимо, ночью температурил.

- Как дети? - спросил я.

- Мишка получше. Танька теперь кашляет. По очереди, как положено.

- Сочувствую.

- Ничего. Аня справляется.

Планёрки в этот день не было - Нечаев уехал в управление, в райцентр, по каким-то делам. Мы с Гореловым разбирали бумаги.

В девять в кабинет заглянул Петрухин.

- Воронов.

- Что?

- Митрич просил передать, чтобы ты к нему заглянул. Если будет время.

- Когда сказал?

- С утра. Пришёл к дежурному, оставил тебе.

Я кивнул.

Митрич не присылал просьб зайти просто так. Если он просил - значит, у него было что-то конкретное. Я подумал, что пойду после обеда - доделаю бумаги и пойду.

Но проработал я недолго. В десять появилась ещё одна мысль - я увидел её в рапорте по Наумову, который перечитывал перед сдачей в архив. В строке «место работы пропавшего»: завод "Красный металлург", слесарь сборочного цеха.

Завод "Красный металлург".

Громов был там куратором до своего ареста. Громов сейчас сидел. Завод продолжал работать.

Я знал завод - заходил туда несколько раз по делам Громова прошлым летом. Но о его истории до семидесятых годов - ничего не знал. И вдруг подумал: а что было до Громова? Он же там не с первого кураторского дня. Кто был до него? Кого он сменил? В какой обстановке?

Я отложил рапорт. Подумал минуту. Потом встал.

- Пойду к Митричу, - сказал я Горелову. - Он звал.

- Когда вернёшься?

- К обеду.

- Угу.

Я вышел.

Митрич сидел в своей каморке во дворе ЖЭКа - топил печку. В этот раз - трезвый, собранный. Пиджак на плечах, под ним свитер. Книгу - тот же том Чехова с закладкой - закрыл, когда я вошёл.

- Воронов. Быстро.

- Петрухин передал.

- Садись.

Я сел на табурет. Он налил чай - чёрный, крепкий, без церемоний.

- Я тут подумал, - сказал Митрич. - Вчера, после того как ты ушёл. Про Валю, про Хоря, про то, что ты начинаешь - как бы сказать - расти.

- Расти?

- Не в смысле возраста. В смысле - набирать людей, становиться здешним. - Он отпил чай. - И подумал: есть одна вещь, которую я тебе летом не досказал. Теперь, может, время рассказать.

Я насторожился.

- Слушаю.

Он закурил. Папироса, спичка долго тлела - он прикуривал медленно, как будто тянул время. Погасил, бросил в пепельницу.

- Ты помнишь, я летом тебе говорил про мужика, который уехал с завода "Красный металлург"? В семьдесят четвёртом?

- Помню.

- Я сказал - уехал внезапно. Больше ничего.

- Было больше?

- Было. - Митрич выдохнул дым в сторону. - Он не уехал. Он исчез. И через три недели его нашли в лесу - мёртвого.

Я сидел неподвижно.

- Почему тогда не сказали?

- Потому что Громов был на свободе. Ты в нём тогда только разбирался. Сказать про того мужика - значит дать тебе ниточку, за которую ты бы полез. А Громов в то время мог тебя убрать, если бы понял, что ты копаешь глубоко. Я боялся за тебя.

Он посмотрел на меня. Я смотрел на него.

- Сейчас Громов сидит. Теперь можно. Думаю, ты найдёшь концы.

- Рассказывайте, - сказал я.

Митрич рассказывал не спеша - двумя приёмами, между которыми курил и пил чай.

- Мужика звали Потапов. Алексей Ильич. Инженер с "Красного металлурга" — тот самый завод, который Громов курировал из горкома. Громов в горкоме давно сидит, не первый год — но систему через завод выстроил с семьдесят четвёртого. До того просто согласовывал бумаги. Потапов работал там с пятидесятых. Хороший инженер, опытный.

- В каком цехе?

- В техническом отделе. Не на производстве, а в бумагах - спецификации, расчёты, документация. Тот, кто знает все бумаги завода.

Я кивнул.

- В семьдесят четвёртом, осенью, - продолжил Митрич, - он стал странно себя вести. Это мне жена его говорила - потом, через год. Она была соседкой моей родственницы, я её знал. Стал нервный, молчаливый. Дома - пил, хотя раньше не пил. На работу ходил, но - как будто под гнётом.

- Что-то случилось?

- Он что-то нашёл в документах. Что именно - не говорил жене. Только обмолвился: «Ильин знает». Ильин - его товарищ, тоже инженер, постарше. Работали вместе лет двадцать.

- Где сейчас Ильин?

- Умер в семьдесят шестом. Инфаркт.

Я записал. Митрич смотрел, как я пишу, не остановил.

- Дальше, - сказал он. - В ноябре Потапов пропал. Три дня не было дома, не было на работе. Жена пошла в милицию - заявление. Искали. Через три недели нашли тело. В лесу под городом - километрах в пятнадцати, в сторону Заречной области.

- Как нашли?

- Случайно. Охотники. Лежал у ствола, ружьё рядом. Вывод экспертизы: несчастный случай на охоте. Самострел из собственного ружья.

- Он охотился?

- В том и дело - нет. Ружья у него не было. Жена сказала - никогда. Ружьё, которое нашли рядом, - не его. Номер не пробивался - стёрт. Но в официальную версию это не вписалось. Написали: купил недавно у частника, зарегистрировать не успел. Дело закрыли за отсутствием состава преступления.

- Кто вёл?

- Опер Лапшин. Уволился из отдела в семьдесят шестом. Говорят, уехал в Ростов. Сейчас не знаю, где.

Митрич докурил. Потушил.

- Жена Потапова?

- Уехала к сестре в Воронеж в семьдесят пятом. Адреса не знаю.

- Тело есть в архиве?

- Дело должно быть. Тонкое, но должно лежать. Семьдесят четвёртый год, ноябрь.

Я закрыл блокнот.

- Ещё одно, - сказал Митрич. - Если будешь копать - осторожно. Потапов что-то нашёл. Его за это убрали. Что именно он нашёл - за это и сейчас могут убрать, если поймут, что ты близко.

- Понял.

- Не «понял», Воронов. Не по-ментовски «понял». По-настоящему.

Я посмотрел на него.

- По-настоящему понял.

Он кивнул.

- Иди.

В отдел я вернулся к двенадцати. Горелов ушёл на обед - я остался один в кабинете. Сел за стол, смотрел в окно. Во дворе таял снег, по карнизу капало.

Потапов. Инженер. Технический отдел, документы, спецификации. Нашёл что-то в бумагах. Сказал: «Ильин знает». Через месяц - мёртв. Ильин - умер через два года, инфаркт.

В плане работы Громова, о которой я узнал летом, - это звучало логично. Громов приторговывал через завод, схема была в документах. Если инженер случайно наткнулся на что-то в бумагах - его убирали. Но Громов пришёл куратором давно. Потапов исчез в семьдесят четвёртом. Громов работал при Потапове - значит, либо Потапов знал давно и молчал, либо нашёл что-то новое незадолго до смерти.

Или - Громов не один. Есть кто-то выше, кто держал схему. Потапов мог наткнуться на след кого-то, кто был над Громовым.

Я встал. Пошёл в архив.

Архив у нас в подвале. Железная дверь, зарешёченная лампочка, стеллажи до потолка, пыль. Архивариус - Лукьянчук, отставной, лет семидесяти. Сидит у входа за столом, дремлет до обеда.

- Лукьянчук.

Он открыл глаз.

- Воронов.

- Мне нужен архив семьдесят четвёртого. Ноябрь-декабрь. Закрытые дела.

- Зачем?

- Справка.

Он посмотрел на меня. Лукьянчук был не дурак - понимал, что «справка» значит копать.

- Распишись, - сказал он. - Ящик третий, стеллаж четыре.

Я расписался в журнале. Пошёл к стеллажу.

Дело Потапова Алексея Ильича лежало на своём месте - тонкая папка в сером картоне. Год семьдесят четвёртый, номер такой-то. Опер - Лапшин П.И.

Я взял папку, сел за маленький стол у лампочки. Открыл.

Внутри было мало. Заявление от жены о пропаже. Протокол осмотра места обнаружения тела. Акт судмедэкспертизы. Объяснение от охотников, нашедших тело. Постановление о прекращении дела - «за отсутствием состава преступления». Подпись - Лапшин, виза Нечаева.

Я читал внимательно.

Протокол осмотра был странным. Тело лежало у ствола дерева, навзничь, лицом вверх. Ружьё - рядом с правой рукой, стволом к телу. Выстрел - в грудь, с близкой дистанции. Одежда - рабочая куртка, брюки, сапоги. Документов не было. Опознали по особым приметам - шрам на левой руке, татуировка на предплечье (номер полевой почты, военный).

Дата осмотра - двадцать третье ноября семьдесят четвёртого. Смерть наступила, по экспертизе, за две-три недели до обнаружения. То есть - начало ноября.

Я пометил в блокноте: «Начало ноября. Две недели между исчезновением и смертью? Или исчез уже мёртвым?»

Акт экспертизы. Причина смерти - огнестрельное ранение грудной клетки, повреждение сердца. Смерть мгновенная. Посторонних следов на теле нет.

«Нет». Я перечитал. «Следов борьбы, связывания, иных повреждений не обнаружено». Но - тело пролежало три недели в лесу. Животные, гниение. Что там вообще можно было обнаружить через три недели?

И - ружьё без номера. Стёрт. «Частная покупка, регистрация не завершена».

Я закрыл папку. Сидел, думал.

Подделка - не грубая. Сделано аккуратно, с пониманием. Человек, который оформлял, знал, что важно подчеркнуть, что опустить. Лапшин, возможно, знал больше, чем написал. Или - писал под диктовку.

Я встал, вернул папку на место. Вышел.

Горелов уже вернулся с обеда. Сидел за столом, что-то писал. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

- Где пропадал?

- В архиве.

- Что смотрел?

Я сел. Помолчал. Потом сказал:

- Дело семьдесят четвёртого. Инженер с "Красного металлурга". Потапов.

Горелов положил ручку. Посмотрел на меня.

- Потапов.

- Знаете?

- Знаю. - Он откинулся на стуле. - Я тогда был молодой опер, год работал. Дело вёл Лапшин. Я помню - мне казалось странным.

- Что именно?

- Всё. - Горелов подумал. - Ружьё без номера. Три недели в лесу. И - сам Потапов. Я его не знал лично, но слышал. Инженер старой школы, педант, ни с кем не ссорился. Не тот человек, чтобы покупать ружьё без документов у частника и идти в лес в одиночку.

- Что вы тогда говорили Лапшину?

- Говорил - мутное. Лапшин отмахнулся. «Не наше дело, - говорит, - пришло сверху, закрыть». Сверху - то есть Нечаев или выше.

- Нечаев?

- Может быть. Но скорее - через Нечаева. От прокуратуры или от чего-то повыше.

Я смотрел на него.

- Горелов.

- Что?

- Я хочу его возобновить.

Он молчал. Долго.

- Тебе это надо?

- Надо.

- Ты понимаешь, что это означает?

- Понимаю.

- Не уверен, что понимаешь. - Он наклонился вперёд. - Если то дело закрывали сверху, значит, и открывать сверху не дадут. Тебе придётся идти в обход - через прокуратуру, через Савельеву. Савельева молодая, может и возьмётся. Но тебя за это будут тихо придавливать. Не громко, не явно. Командировки неудобные, отказы в запросах, мелкие палки в колёса. И - если найдёшь настоящее, - могут и не тихо.

- Я знаю.

- Знаешь.

- Знаю.

Горелов смотрел на меня.

- Ты зачем это, Воронов?

Я подумал, как ответить. Правду сказать нельзя. Половину правды - можно.

- Потому что Громов сидит за одно убийство, а их было больше. Потому что Потапов - не единственный, я думаю. И потому что в моей работе есть моменты, когда я понимаю: я делаю это не ради показателей. Вот сейчас - такой момент.

Горелов кивнул. Один раз.

- Хорошо, - сказал он. - Тогда я с тобой.

- Не обязательно.

- Обязательно. Один ты не потянешь. И - я тогда Лапшину не помог. Сейчас помогу тебе.

Я посмотрел на него. Не знал, что сказать.

- Спасибо.

- Потом будешь благодарить. Сейчас работаем.

До конца рабочего дня мы делили задачи. Горелов брал на себя поиск Лапшина - в Ростове его можно было найти через милицейский учёт уволенных, если подать запрос с хорошей формулировкой. Я - находил Хоря и просил вывести на свидетеля из семьдесят четвёртого года.

На следующий день, в четверг двадцать второго, я поехал к Хорю.

Товарная станция к утру ожила - разгружали вагоны, ходили грузчики в ватниках, гудели тепловозы. Я прошёл к сторожке.

Хорь был внутри - чай пил. Ковпак лежал у печки, поднял голову на меня, опустил.

- Воронов.

- Хорь.

Я достал пачку «Беломора», положил на стол. Хорь посмотрел на пачку, потом на меня. Взял, распечатал, закурил одну. Вторую убрал в карман.

- Проходи.

Я сел на табурет.

- У меня вопрос, - сказал я. - Семьдесят четвёртый год, ноябрь. В лесу под городом нашли мёртвого мужика - инженер с "Красного металлурга", Потапов. Думаю, убили. Нужен свидетель - кто-то, кто в те дни был в лесу, что-то видел.

Хорь курил, смотрел в окно.

- В каком именно месте нашли?

- Пятнадцать километров от города, в сторону Заречной области. У старой вырубки.

- Знаю место. - Он помолчал. - Есть один. Горбатый. Жил тогда в бараке на Лесной, за грибами ходил часто, в том числе в те места. Если что видел - помнит. Память у него хорошая, несмотря на водку.

- Где он сейчас?

- В хибаре за городом. За полустанком, по тропе направо, метров триста. Один живёт. Пьёт.

- Говорить со мной будет?

Хорь подумал.

- Со мной - будет. Один не ходи - может не открыть.

- Поедем?

- Сегодня?

- Сегодня.

Он посмотрел на Ковпака.

- Смену сдам в пять. Жди в половине шестого у станции.

- Договорились.

В половине шестого было уже темно. Зима подходила - темнело рано. Я ждал у сторожки, Хорь вышел в пять тридцать пять. В ватнике, в шапке-ушанке, валенки. Собаку оставил - Ковпак смотрел из сторожки, недовольный.

- Пешком? - спросил я.

- Автобусом до полустанка. Оттуда - пешком. Километра полтора.

Мы сели в автобус. Ехали молча. В автобусе было тепло и пахло соляркой. Окна запотели - я протёр рукавом, смотрел, как уходит город. Фонари, трубы завода, низкие дома окраины. Потом - лес, поле, снова лес.

Хорь сидел рядом, смотрел вперёд.

- Хорь.

- М?

- Кто такой Горбатый?

- Пьяница. Лет шестьдесят, может, больше. Был на зоне в пятидесятых - первый раз за что-то несерьёзное, потом ещё пару раз за мелкое. Сейчас - инвалид, пенсию получает, пропивает. Живёт один. Спину повредил в молодости - отсюда горб и кличка.

- Почему он будет говорить?

- Я его знал ещё по зоне - в одну попали в шестьдесят третьем. Он меня помнит. И - он не боится. Бояться ему уже нечего.

Я кивнул.

Полустанок оказался остановкой в поле. Автобус отъехал - мы стояли в темноте, снег под ногами, лес чёрной стеной впереди. Хорь пошёл первым - по тропе, чуть в сторону от дороги.

Мы шли минут двадцать. Тропа виляла между деревьями. Тишина - только снег скрипел. Хорь не говорил. Я - тоже.

Хибара Горбатого появилась в распадке - низкий сруб, засыпанный снегом, одно окно светилось жёлтым. Дым из трубы. Хорь подошёл к двери, постучал - два раза, пауза, ещё один.

Дверь открылась не сразу. Сначала голос - хриплый:

- Кто?

- Хорь. Со мной - свой.

Пауза. Потом дверь открылась.

Горбатый был маленький, скрюченный, в ватнике на голое тело, в валенках. Лицо - в морщинах, щетина седая. Глаза острые. Посмотрел на меня.

- Ментура?

- Угро, - сказал я. - Воронов.

Горбатый посмотрел на Хоря.

- Зачем привёл?

- Поговорить. Не про тебя.

Горбатый подумал. Отступил от двери.

- Заходи.

Внутри было тесно, жарко, пахло куревом, перегаром и чем-то ещё - жилым, кислым. Печка топилась. Стол, табуретки, лежак в углу, этажерка с банками. На столе - початая бутылка водки, огурцы в банке, кусок хлеба.

Горбатый сел за стол. Кивнул на табуретки - мы сели. Он налил себе в стакан, посмотрел на нас.

- Будете?

- Не буду, - сказал я. - На работе.

- Я тоже, - сказал Хорь.

Горбатый пожал плечом, выпил сам. Закусил огурцом. Вытер рот.

- Говори.

- Семьдесят четвёртый год, ноябрь, - сказал я. - В лесу, у старой вырубки - той, что за вторым полустанком. Нашли мёртвого мужика. Инженер, Потапов. Вы тогда ходили в те места?

Горбатый смотрел на меня. Долго. Потом налил ещё, выпил. Закурил.

- Ходил.

- Что видели?

Он курил, смотрел в печку. Молчал минуту. Я ждал.

- В ноябре, - сказал он наконец. - Точно не скажу, число не помню. Но - в первой половине. Снег уже лежал, но тонко. Я за грибами ходил - поздние, зимние. Опёнки иногда попадаются. Шёл через лес, мимо той вырубки - знаешь, там дорога просёлочная проходит, заброшенная.

- Знаю.

- Ночью шёл. С вечера попал, задержался, возвращался в темноте. Луна была - видно. На дороге, у вырубки, стояла «Волга». Чёрная.

Я напрягся.

- Одна?

- Одна. Мотор заглушен. Я из леса смотрел - не выходил, затаился. Было у меня тогда чувство - не лезь. Чуйка такая.

- Видели людей?

- Двое. Вышли из машины, открыли багажник. Достали что-то тяжёлое - вдвоём несли. Понесли в лес, в сторону от дороги. Метров тридцать. Потом вернулись без этого. Сели в машину, уехали.

- Лица видели?

- Нет. Темно, далеко. Роста высокого оба. Одеты - в пальто, шапки. Больше не скажу.

- Номер машины?

Горбатый усмехнулся.

- Глаза у меня тогда были получше. Номер записал - цифры, серии. В блокноте писал, потом в избе потерял. Но кое-что запомнил: две цифры в конце - шестьдесят семь. И серия - завод, номерной. Я знаю, у завода "Красный металлург" своя серия была - «К» с номером. Вот такая и была - «К»-что-то-шестьдесят семь.

Я записывал. Быстро, не думая.

- Почему вы молчали тогда?

Он посмотрел на меня. Долго смотрел.

- Ментура, - сказал он. - Ты молодой. Не знаешь. В семьдесят четвёртом - кто бы меня слушал? Алкаш, судимый трижды, с горбом. Я бы пришёл в отдел - меня бы посадили за клевету на советский завод. Или - просто замяли бы, а потом я бы исчез. Я тогда подумал: видел - и видел. Молчи, старый, живи дальше.

- А сейчас?

- А сейчас - ты пришёл. С Хорём. Хорь - человек свой, он зря не приведёт. Значит, что-то изменилось. Может, Громова наконец упаковали, я слышал?

- Упаковали.

- Ну вот. Теперь можно говорить. Теперь - нестрашно.

Я кивнул.

- Спасибо.

Горбатый налил третий стакан. Выпил. Поставил.

- Только одно, ментура.

- Что?

- Ты не вздумай протокол писать и меня в свидетели вызывать. Я в суд не пойду - старый, больной, ничего не помню. Для тебя - сказал. Для бумаги - не скажу. Понял?

- Понял.

- Работай дальше сам.

Мы вышли от Горбатого около семи. Снег пошёл - слабый, крупный. Мы шли обратно к полустанку молча. На полустанке ждали автобус - он был через полчаса.

Стояли на остановке. Хорь закурил «Беломор», я - свою «Ляну».

- Спасибо, Хорь.

- За что. Нормально.

Мы стояли, курили. Автобус подошёл в темноте, пустой, тёплый. Сели в конец.

- Хорь, - сказал я тихо, когда отъехали.

- М?

- Если мне понадобится ещё - что-то подобное, - вы будете?

Он подумал.

- Буду. Пока - буду.

- Спасибо.

Он кивнул и больше ничего не сказал. Я смотрел в окно - темнота, редкие огни, снег в свете фар. Думал: «К»-шестьдесят семь. Серия завода. Надо проверить, у кого из завода в те годы были машины с такой серией. Это сузит круг.

В пятницу я работал с Гореловым - кража на Кировой, наконец появилась зацепка через одного из грузчиков. Мы его взяли, оформили, он быстро признался в трёх эпизодах. Дело закрылось, один эпизод перешёл к ОБХСС. К пяти всё было оформлено.

В субботу я сидел дома, писал рапорт по Потапову. Не официальный - аналитическая записка, которую я хотел передать Ирине.

Писал часа три. К обеду было готово.

Я излагал: дело Потапова 1974 года, закрытое как несчастный случай. Признаки, указывающие на убийство: ружьё без номера, несоответствие заявленного механизма и обстоятельств, отсутствие у потерпевшего оружия и опыта охоты, показания косвенного свидетеля (не называя имени) о чёрной «Волге» с заводской серией в ночь примерного времени смерти, связь с "Красным металлургом", где впоследствии был арестован Громов А.П. по другому делу. Предложение: возобновить расследование.

Показал Горелову в субботу вечером - он зашёл ко мне в коммуналку специально, чтобы прочитать до понедельника. Прочитал. Два места поправил - сделал формулировки суше, менее эмоциональными.

- Теперь хорошо, - сказал он. - Неси.

- Ей отдельно покажу. До Нечаева.

- Правильно. Если Ирина примет - Нечаеву придётся принимать. Если Нечаев первый посмотрит - может замять.

- Знаю.

Горелов ушёл. Я сидел один, смотрел на свою аналитическую записку. Десять страниц, напечатанные на казённой машинке в отделе - Маша мне дала напечатать в нерабочее время.

Завтра - воскресенье. К Ирине я не мог прийти в воскресенье просто так, с работой. Это был её единственный выходной. В понедельник с утра - отдам ей в прокуратуре официально.

В воскресенье вечером я остался дома. Починил Нине Васильевне керогаз - она принесла новые фитили, я заменил. Примус заработал, запах керосина ушёл.

- Молодец, - сказала она. - Не ожидала.

- Почему?

- Городские молодые руками не умеют. А ты умеешь.

- Деревенский отец был.

Это было полуправдой. Мой отец - тот, настоящий, в другой жизни, - был инженером, работал с руками хорошо, учил меня. А отец здешнего Воронова - я про него ничего не знал. Но «деревенский отец» звучало правдоподобно, и я уже второй месяц это использовал как объяснение своих неожиданных умений.

Нина Васильевна кивнула. Не стала расспрашивать.

Я поставил чайник. Она села за стол, разложила свою книгу - снова Паустовский, тот же том.

- Почитать? - спросил я.

- Почитай.

Я сел, взял книгу. Она закладкой отметила страницу - я открыл. Рассказ про сбор клюквы - я начал оттуда.

Читал медленно, проговаривая. Мне нравилось читать вслух - не Маше, которой я не успел. Здесь. Нине Васильевне, которая слушала, сложив руки на коленях.

На середине рассказа она сказала:

- Муж у меня читал вслух тоже. По вечерам.

Я поднял голову. Она смотрела в окно, не на меня.

- Следователь, - сказал я. - Вы говорили.

- Говорила. - Пауза. - Пётр. Пётр Сергеевич. Тридцать три года вместе прожили.

Я не закрывал книгу. Держал палец на строке, ждал.

- В шестьдесят втором было дело, - сказала она. - Большое. Он вёл. Против одного человека - тоже большого, тогдашнего секретаря райкома. Дело было не политическое - хозяйственное. Воровство. Петя собрал материалы - прочные, с документами, со свидетелями.

- Закрыли?

- Попросили закрыть. Сначала - вежливо. Потом - не очень. Он не закрыл.

- И?

- Сняли с должности. Отправили на пенсию досрочно, в шестьдесят три. Через два года - инфаркт, умер.

Она перевела взгляд на меня.

- Я знаю, Алёша, ты сейчас тоже во что-то ввязался. Я вижу, что ты ходишь с бумагами. Что ты поздно возвращаешься. Что у тебя лицо как у Пети тогда. Я не спрашиваю, во что. Это не моё дело. Но хочу сказать одно.