Дело #1979. Том 2

- Скажите.

- Пётр не жалел, что не закрыл. Я потом у него спрашивала - за год до смерти, когда он уже болел. Он сказал: «Если бы закрыл - жил бы с этим. Это было бы хуже».

Она помолчала.

- Я тогда не поняла. Сейчас - понимаю. Есть вещи, с которыми жить нельзя. Лучше без них - даже если дороже.

Я смотрел на неё.

- Нина Васильевна.

- Что?

- Спасибо.

- Не за что. Просто - я не могла молчать. Видишь, и не молчу.

Она кивнула на книгу.

- Читай дальше.

Я читал дальше. Голос был чуть неровный - я выравнивал его через пару фраз. Она слушала, не двигаясь. За окном была ночь, и снег опять шёл - тихо, без ветра, как и всю эту неделю.

В понедельник в девять утра я был у Ирины в прокуратуре.

Она сидела за столом - в тёмном платье, волосы собраны, деловое лицо. Когда я вошёл, подняла голову, увидела папку в моей руке.

- По Потапову?

- По Потапову.

Я положил папку на стол. Сел напротив. Она открыла, начала читать.

Я не говорил - смотрел в окно. За окном двор прокуратуры, голые тополя, дворник чистил снег. Ирина читала минут двадцать. Я не торопил.

Прочитала. Положила папку, сняла очки для чтения - у неё были тонкие, для близорукости, она их носила только за столом.

- Это - возобновление дела против Громова? - спросила она.

- Новое дело. Но Громов - главный подозреваемый.

- Понимаю.

Пауза.

- Алексей, - сказала она. - Я понимаю, что это сложнее, чем просто подать. Там, возможно, будет давление - и на меня, и на тебя.

- Я знаю.

- Ты хочешь, чтобы я приняла?

Я подумал, как ответить. Сказал:

- Я хочу, чтобы ты решала сама. Если скажешь «не сейчас» - я пойму. Если скажешь «нужно больше материалов» - буду собирать. Если скажешь «принимаю» - будем работать.

Она смотрела на меня.

- Подай официально, - сказала она. - Я приму.

Сказано без паузы.

- Точно?

- Точно. - Она постучала пальцем по папке. - Это аналитика хорошая. Косвенный свидетель - слабо, но у тебя есть материал для следственных действий. Тело можно эксгумировать - современная экспертиза покажет больше. Номер машины - пробить по заводу. Лапшина - найти, допросить. Это настоящее дело, не фантазии. Я такие дела не закрываю.

Я кивнул.

- Тогда подаю сегодня.

- Подавай.

Я собрал папку. Встал.

- Алексей, - сказала она, когда я был у двери.

- Да?

- Спасибо, что спросил.

- Что спросил?

- Про решение. Мужчины обычно не спрашивают. Приносят - и ждут согласия.

Я посмотрел на неё.

- Это было твоё дело теперь. Не моё.

Она едва заметно кивнула. Я вышел.

На улице был снег - новый, с утра. Ложился поверх вчерашнего, делал всё снова белым и ровным.

Я пошёл в отдел. Папка в руке была тяжёлая - не весом, а тем, что внутри.

Думал: Горелов с Ириной, два человека. «Я с тобой» и «я приму». Каждый - своим способом. Оба знают, во что ввязываются.

Нина Васильевна - третья. Она не помогает делом. Она помогает тем, что видит и понимает и держит пространство. Её муж не закрыл дело и умер. Она живёт в этом тридцать с лишним лет. Теперь передаёт это мне - не как предостережение, а как свидетельство.

Три человека, которые знают, что я начинаю большое. И все трое - со мной.

Плюс Хорь, плюс Валя, плюс Митрич - которые помогают частями, не видя всей картины, но помогают реально.

В отделе я положил папку на стол Нечаева. Записал на обложке: «От ст. лейтенанта Воронова. Для рассмотрения. С согласованием помощника прокурора Савельевой И.В.». Оставил.

Нечаев придёт к одиннадцати. Прочитает к часу. К двум - вызовет меня.

А пока - я сел за свой стол и начал работать текущие бумаги. Рутину, которую никто не отменял.

За окном шёл снег.

Глава 3

Папка лежала у Нечаева до двух часов.

Он вернулся с совещания в управлении к одиннадцати, зашёл в кабинет, увидел папку. Кивнул дежурному - «пусть заходит, когда прочитаю». Прочитал за два часа. Я это знал - потому что дежурный позвонил в одиннадцать пятнадцать: «Нечаев пришёл, видел папку». А в два ровно Маша-машинистка пришла ко мне наверх: «К Петру Семёновичу, срочно».

Я спустился.

Нечаев сидел за столом. Папка открыта, страницы перелистаны - видно было, что читал внимательно, карандашом ставил галочки на полях. Он поднял голову, когда я вошёл. Кивнул на стул.

- Садись.

Я сел.

Он смотрел на меня секунд пять молча. Лицо было непроницаемое - служебное. Нечаев умел так смотреть. Не злой, не добрый - никакой.

- Воронов, - сказал он. - Ты понимаешь, что ты принёс.

- Понимаю.

- Скажи.

- Возобновление дела семьдесят четвёртого года, закрытого по указанию сверху. С выходом на Громова и, возможно, на лиц, стоявших над ним.

Он помолчал.

- С согласованием Савельевой.

- Да.

- До меня.

- Да.

- Почему?

Я подумал.

- Потому что мне нужно было понимать, пойдёт ли прокуратура. Если бы вы прочитали первым и сказали «нет» - ваше «нет» было бы административным. Я хотел иметь за спиной её «да», прежде чем идти к вам.

Нечаев смотрел на меня долго.

- Это неправильно по субординации.

- Знаю.

- Но это правильно по существу.

Я промолчал.

Он откинулся на стуле. Закурил - редко у него, только в сложных разговорах. «Беломор». Я подумал ненароком - такая же пачка, как у Хоря.

- Семьдесят четвёртый год, - сказал Нечаев. - Я тогда был зам начальника. Дело Потапова закрывал Лапшин. Закрывал - под моим началом. Я визу ставил.

Я кивнул. Это было в папке.

- Ты хочешь знать, знал ли я, что подпись была ложью?

- Хочу.

Пауза.

- Знал, - сказал Нечаев. - Неполно. Но знал, что дело закрывают не потому, что это несчастный случай. А потому, что сверху сказали - закрывайте.

- Сверху - это кто?

- Позвонили из прокуратуры области. Областной прокурор сам звонил моему тогдашнему начальнику. Начальник передал Лапшину. Лапшин закрыл. Я подписал.

- Почему подписали?

Он посмотрел на меня.

- Потому что у меня было двое детей, беременная жена и карьера. И потому что я знал: если не подпишу, подпишет следующий, а меня - снимут. Ничего не изменится, только мне станет хуже.

- Понимаю.

- Не понимаешь. - Он погасил папиросу. - Ты молодой. У тебя нет детей. У тебя всё впереди. Ты можешь рисковать. Я в свои сорок семь - не могу так рисковать, как ты в двадцать шесть. У меня - те же двое детей, теперь уже подростки, и старший через два года в институт. Я считаю риски иначе.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня.

- Но это не значит, - сказал он, - что я не хочу, чтобы это дело раскрылось.

- А значит что?

- Значит, что я его не возобновлю своим распоряжением. Но если прокуратура откроет - я не буду против. И буду помогать в пределах разумного. Негромко. Без резких движений.

Я кивнул.

- Хорошо.

- Савельева примет?

- Примет.

- Уверен?

- Уверен.

Нечаев снова закурил. Посмотрел в окно.

- Воронов.

- Да?

- Будь осторожен. Это не просто Громов. Это - выше. Там люди, которых я не знаю по именам, но про которых чувствую, что они есть. У тебя теперь будет меньше защиты, чем ты думаешь.

- Я знаю.

- Не знаешь. Но ладно. - Он повернулся ко мне. - Папку возьми. Неси в прокуратуру. Когда Савельева откроет производство - приходи, оформим следственные действия по линии отдела.

Я взял папку.

- Спасибо, Пётр Семёнович.

Он махнул рукой.

- Иди.

Я вышел.

В прокуратуре я был в три. Ирина приняла папку, зарегистрировала в журнале входящих как официальное сообщение от сотрудника угрозыска. Постановление о возбуждении производства она подпишет к концу недели - надо было ещё пройти по формальностям, согласовать с её руководителем.

- Рискованно, - сказала она, когда я выходил. - Но это уже не твой риск.

- Твой?

- Мой.

Я остановился у двери.

- Ира.

- Что?

- Если прижмут - скажи мне. Не одна.

Она посмотрела на меня.

- Скажу.

Я вышел.

В отделе я сел за свой стол. Горелов был на своём, писал. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

- Принял?

- Принял. И Нечаев принял.

- Нечаев?

- Он знал в семьдесят четвёртом. Не полностью, но знал, что закрывают не по делу. Сейчас - сам возобновлять не будет, но мешать не будет.

Горелов кивнул.

- Это хорошо. Лучше, чем если бы мешал.

Он отложил ручку.

- У меня новости. По Лапшину.

- Рассказывайте.

- Я запрос отправил ещё в пятницу - по неофициальным каналам, через знакомого в Ростовском управлении. Сегодня пришёл ответ по телефону. Лапшин в Ростове, работает в охране строительного треста, уволился из милиции по собственному в семьдесят шестом, причина ухода в личном деле не указана. Живёт один, жена умерла в семьдесят восьмом, детей нет. Пьёт.

- Пьёт сильно?

- Средне. Работу не теряет, но вечерами - да.

- Связаться сможем?

- Знакомый сказал - если приедешь, организует встречу неофициально. В отдел вызывать нельзя - Лапшин сразу закроется. А в пивной - может быть.

- Когда ехать?

- Когда закончишь с Ленинградом. Сейчас - смысла нет, ты уедешь через три недели.

Я кивнул. Правильно.

- И ещё, - сказал Горелов. - По номеру машины. Я пробил через знакомого в ГАИ - серия «К» с завода "Красный металлург". В семьдесят четвёртом году на заводе было четыре «Волги» с этой серией. Две директорские и одна - Громова. Четвертая - зам директора по производству, Ставровский Николай Иванович.

- Где он?

- В Москве. Перевели в министерство в семьдесят шестом. Курирует отрасль. Полковник в запасе, связи.

Я присвистнул. Тихо, внутренне.

- Значит, одна из этих машин могла быть той ночью в лесу.

- Могла. Ставровский или Громов - самые вероятные. Директорские машины - это с водителями обычно. Две остальные директорские - один директор был в командировке в Харькове в те даты (проверил), второй - умер в семьдесят пятом, деталей не найдёшь.

- То есть: Громов или Ставровский.

- Да.

Я смотрел на Горелова. Он смотрел на меня.

- Это большое, - сказал я.

- Очень.

- Ставровский - министерство. До него не дотянуться.

- Пока - нет. Пока собираем материал. Если выйдем на конкретное - тогда посмотрим, до кого можно дотянуться.

Я кивнул.

- Хорошо. Спасибо, Горелов.

- Не за что.

Он вернулся к своей работе. Я сидел, смотрел на свою пустую страницу блокнота.

Ставровский Николай Иванович. Министерство. Полковник в запасе.

Это было выше, чем я предполагал. Выше, чем Громов. Возможно, это и было то, на что намекал Зимин, когда прислал вырезку.

Вечером я пошёл к Вале-почтальонше.

Пушкинская 17, первый этаж, квартира два. Я знал дорогу - был там неделю назад, когда познакомился. В руке - пачка «Индийского» кофе из заказа, который Митрич достал для меня через знакомую на базе.

Валя открыла сразу - как будто ждала.

- Воронов! - сказала она, будто увидела родственника. - Заходи, милок.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги - в квартире было чисто, она стелила дорожки.

- Я ненадолго.

- Все так говорят. Потом - чай до ночи. Садись.

Я прошёл на кухню. Кот спал на том же стуле, что и в прошлый раз. Валя поставила чайник.

- Я тебе кое-что принёс, - сказал я. Достал из пакета кофе, положил на стол.

Она посмотрела. Взяла пачку. Понюхала сквозь упаковку.

- Ох, милок. Индийский. Настоящий.

- Настоящий.

- Я это не часто. Знаешь, мне подруга в Ленинграде привозит иногда - сестра моя, Аньку помнишь, я тебе про неё говорила. А здесь - не бывает. Тут только растворимый «Пеле», да и тот с очередью.

- Я знаю.

Она убрала пачку в буфет. Села.

- Зачем такие подарки?

- Я к вам с просьбой.

- Вижу, что с просьбой. Но ты - ты хороший, с тобой приятно. Даже если с просьбой. Что у тебя?

Я помолчал, собираясь. Потом сказал:

- В прошлый раз - я вас спрашивал про письма с Ленинграда. Вы упомянули фамилию отправителя - Гинзбург.

- Упомянула.

- Гинзбург - кому ещё писал на вашем участке? Кроме Осипа Марковича, пятая квартира?

Валя задумалась. Сидела, глядя в чашку, перебирала в памяти.

- Гинзбург, Гинзбург… - проговорила тихо. - Надо подумать. У меня память на фамилии хорошая, но не сразу - надо копаться.

Она молчала минуту. Я не торопил.

- Да, - сказала она наконец. - Был ещё один. Регулярно получал. Примерно год. Фельдман - фамилия получателя. Имя не помню. Жил не на моём участке, но у меня смена иногда перекрывалась с Петровной, соседним участком. Я за неё выходила, когда она болела. Тогда и видела.

- Где жил Фельдман?

- На Ленинском проспекте. Дом восемнадцать, кажется. Или двадцать. Точнее сказать - надо смотреть по карте, я не помню.

- Работал где?

- Преподавал в политехе. Это я знаю - потому что один раз случайно разговорилась с ним в подъезде. Тогда он сам мне сказал. Молодой, не старый. Лет тридцати пяти.

- Получал от Гинзбурга регулярно?

- Регулярно. Раз в две недели примерно. С семьдесят восьмого, может чуть раньше. Год или полтора.

- А потом?

- Потом - прекратилось. В этом году, летом. Примерно в июне. Я помню, потому что как раз в июне Петровна вышла с больничного, я перестала на её участок ходить. Но до этого - регулярно, а потом - ни одного.

Я записывал.

- Фельдман сейчас живёт там же?

- Не знаю. Я на том участке не хожу с июня. Можно у Петровны спросить.

- Спросите?

- Спрошу. Завтра, после работы.

- Спасибо.

Валя посмотрела на меня.

- А что это за Гинзбург, милок? В чём он нехороший?

Я подумал.

- Пока не знаю, - сказал я честно. - Возможно, ни в чём. Просто - регулярный отправитель из Ленинграда двум людям в нашем городе. Хочу понять, кто это такой и почему.

Она кивнула. Принимала.

- Хорошо. Спрошу у Петровны.

Чайник засвистел. Она заварила чай, достала варенье - вишнёвое, с косточками. Мы пили чай, разговаривали о разном. Про её сестру Аню в Ленинграде - «живёт в Василеостровском, работает в библиотеке, одна, дети уехали». Про соседей по дому - Семиглазовых, которые получают письма от сына. Про кота - «Барсик это, ему двенадцать, старше меня на дистанции».

- Старше вас?

- В кошачьих годах. Один год - семь наших. Ему двенадцать - значит, за восемьдесят. Старее меня.

Я улыбнулся. Барсик поднял голову, посмотрел на меня равнодушно, опустил.

- Валя.

- Что?

- Ещё вопрос. Не про Гинзбурга.

- Спрашивай.

- На вашем участке много кто получает переписку с другими городами? Ленинград, Москва, ещё куда?

Она задумалась.

- Ну, кто с кем. В основном - родственники. Семиглазовы - с сыном в Архангельске. Нюра из двенадцатой - с дочкой в Казани. Осип Маркович - вот он разнообразно, я тебе говорила. Фельдман был. Есть ещё учительница в четвёртом доме, Мария Петровна, она пишет подруге в Вильнюс - одна переписка уже лет двадцать, я знаю всё про них обеих, не встретив ни разу.

Она рассмеялась.

- Такая работа.

- Такая.

- А мужчин, которые переписываются с мужчинами в других городах регулярно - у вас кто?

Она подумала.

- Фельдман был. Осип Маркович - у него разные, но да, в основном мужчины. Ещё... - она задумалась. - Инженер один, Васильев с "Красного металлурга", он переписывался с кем-то из Горького. В семьдесят шестом, семьдесят седьмом. Потом перестало. Но это я помню смутно, можно не считать.

Я записал. Васильев, завод "Красный металлург", переписка из Горького, 1976–77. Не обязательно связано, но - пометил.

Мы ещё посидели. Я допил чай, встал.

- Пойду.

- Иди. Заходи ещё, милок. С кофе - с удовольствием. Без кофе - тоже с удовольствием, просто скажу «жадина».

Я улыбнулся.

- Постараюсь - с кофе.

На лестнице я записал в блокнот ещё две строки:

«Фельдман. Политех. Ленинский 18 или 20. Гинзбург писал с 78-го, прекратил в июне 79-го».

«Васильев, "Красный металлург". Горький, 76–77. Проверить».

Вторник и среда прошли в рутине.

Горелов и я работали по заявлению - хулиганство в общежитии швейной фабрики. Компания молодых парней из другого района приехала на танцы, подрались с местными. Одного из местных порезали - лёгкое ранение, но заявление подали. Мы допрашивали обе стороны по очереди - девушек, администрацию общежития, вахтёршу, которая всё видела.

К среде установили двоих приехавших, поехали к ним на квартиру - взяли одного, второй скрылся к родственникам в деревню. Мы оформили того, кто был, передали следователю. Второго - в розыск.

Обычное дело. Руки в этой работе - в глине и земле рутины. Пока я ворочал бумаги по хулиганам, в голове параллельно шли: Фельдман, Гинзбург, Ставровский, Лапшин, Ильин, Васильев. Список рос.

В четверг утром меня вызвал Нечаев.

Я поднялся. Он был один в кабинете - Маша вышла за чаем.

- Воронов. Садись.

Я сел.

- Есть запрос из Ленинграда. - Он протянул мне листок. - Управление ГУВД Ленинграда. Им нужен опер с опытом нестандартных дел - серия краж в музейной среде. Приглашают на командировку в порядке обмена опытом. Месяц, может, полтора.

Я посмотрел на листок. Формальное письмо - на бланке, с печатью. Приложена характеристика требуемого специалиста - молодой, до тридцати пяти, без семейных обязательств, готовый к длительной работе в Ленинграде.

- Странно - что именно ко мне?

- Они не к тебе. - Нечаев посмотрел на меня. - Запрос пришёл в управление области. Из области в отделы - по возможным кандидатурам. Мы предлагаем - тебя.

- Почему?

- Потому что у тебя дело Громова в послужном списке. Потому что ты молодой, без семьи, подходишь по формальным параметрам. И - потому что, честно говоря, ты сейчас копаешь Потапова, и тебе, возможно, в Ленинграде понадобятся кое-какие связи, которые мы местным оформить не можем.

Я смотрел на него.

- Вы это специально?

Нечаев пожал плечом.

- Запрос пришёл сам. Я мог предложить Горелова - ему полтора месяца в Ленинграде вредно, у него жена и дети. Я мог предложить Петрухина - он не справится. Я предложил тебя - по объективным причинам. А то, что тебе оно кстати - ну, оно кстати.

Я кивнул.

- Когда ехать?

- Пятнадцатого декабря. У тебя - три недели на закрытие текущих дел. Горелов возьмёт Потапова на время твоего отсутствия - я согласовал с ним вчера.

- Спасибо, Пётр Семёнович.

- Иди работай.

Я встал.

- Воронов.

- Да?

- В Ленинграде - осторожно. Другой город, другие правила. Не лезь, куда не просят. И - не забывай, что ты в командировке от нас. Любой твой ход там - отзовётся здесь.

- Понял.

Горелов узнал сразу - Нечаев уже с ним говорил накануне. Когда я вернулся в кабинет, он посмотрел и сказал:

- Значит, пятнадцатого.

- Пятнадцатого.

- Новый год там.

- Там.

Он покачал головой.

- Первый раз в Ленинграде?

- Первый.

- Тогда предупреждаю. Там - снобы. Краснозаводский опер для них - из деревни. Не играй в столичного, будь просто собой. Они это оценят больше.

- Понял.

- И - я на Потапова сяду, пока тебя нет. По Лапшину и Ставровскому - буду тихо двигать. Вернёшься - продолжим.

- Спасибо, Горелов.

- Да хватит меня благодарить. Мы же в одной команде теперь.

Он улыбнулся - редко у него. Я улыбнулся в ответ.

Вечером я пошёл к Ирине.

Не домой - в прокуратуру. У неё был поздний рабочий день. Я пришёл в шесть, она ещё сидела. Я постучал, вошёл. Она подняла голову.

- Алексей?

- Минуту есть?

- Есть. Садись.

Я сел.

- Меня отправляют в Ленинград. С пятнадцатого декабря. Месяц-полтора.

Она смотрела на меня. Положила ручку.

- Командировка?

- Серия краж в музеях. Запросили опера с опытом нестандартных дел.

- Тебя - специально.

- Формально - по соответствию параметрам. Фактически - да, специально.

Она подумала.

- Нечаев?

- Нечаев. Но и - возможно, выше. Не удивлюсь, если там есть рука, которая подставила мой запрос. Гинзбург - Фельдман - Ленинград. Всё сходится.

- Зимин?

- Возможно.

Она кивнула. Долго молчала. Смотрела на стопку дел перед собой - не на меня.

- Надолго?

- Месяц-полтора.

- Понятно.

Пауза.

- Ира.

- Что?

- Я тебя слышу.

Она подняла глаза.

- Что ты меня слышишь?

- Слышу, что тебе не нравится.

Она смотрела на меня. Долго. Потом сказала:

- Не нравится. Но - это глупо. Командировки бывают. Особенно у оперов. Я знала это, когда начала с тобой разговаривать.

- Не глупо.

- Что не глупо?

- То, что не нравится. Это - нормально.

Она слабо улыбнулась.

- Возвращайся, - сказала она. Просто, без интонации.

- Вернусь.

- Точно?

- Точно.

Мы помолчали. Она смотрела в окно - там уже было темно, горели фонари во дворе.

- Алексей.

- Что?

- Ты говорил в понедельник - если прижмут, сказать тебе. Пока ты здесь. А когда уедешь?

- Пиши. По почте - нельзя. По телефону - можно, но коротко. Лучше - через Горелова. Он будет на связи.

- Хорошо.

- И - Ира.

- Что?

- Ты можешь передумать по Потапову. Если тебя будут жать - имеешь право отступить. Я не обижусь.

Она посмотрела на меня.

- Не отступлю.

- Ира.

- Не отступлю, Алексей. Это моё решение. Я его уже приняла.

Я кивнул.

- Хорошо.

Она встала из-за стола, подошла ближе. Мы стояли в полуметре - в прокурорском кабинете, при включённой лампе, при открытой двери.

- Я буду ждать, - сказала она тихо. - Вот так - буду.

- Я буду возвращаться.

Она кивнула. Вернулась за стол.

- Иди. У меня ещё час работы.

Я вышел.

В пятницу вечером я сидел с Ниной Васильевной на кухне. Рассказал ей про командировку.

Она слушала. Помешивала суп - варила на выходные, наперёд.

- В Ленинград, - сказала она. - Надолго?

- До конца января примерно.

- Новый год там встретишь.

- Там.

Она помолчала.

- У меня в Ленинграде дочь.

- Знаю. Вы говорили когда-то, вскользь.

- Говорила. - Она отложила ложку. - Елена. Сорок три года. Научный сотрудник в Эрмитаже - по русской живописи восемнадцатого века. Замужем, двое детей. Муж - тоже искусствовед, в университете преподаёт.

- Она здесь бывает?

- Редко. Последний раз - на мои семьдесят, в прошлом году. До этого - за год. Звонит раз в две недели. Пишет письма - я храню.

Она встала, пошла в свою комнату. Вернулась с маленькой записной книжкой. Открыла, нашла страницу. Написала на отдельном листке адрес и телефон - аккуратным старым почерком, с закорючками.

- Вот. Если будет минута - передай ей привет. Скажи - от Нины. Не «от мамы» - от Нины. Так она поймёт.

- Почему «от Нины»?

Она посмотрела на меня.

- Она не любит слова «мама». Так было всегда, с детства. Я звала её Леночкой, она меня - Ниной. С пяти лет. Так у нас осталось.

- Хорошо. От Нины.

Она положила листок на стол передо мной. Я взял, посмотрел - адрес был на Петроградской стороне, улица Куйбышева.

- Она хорошая, Алёша. Просто - занятая. И - другая. Не как я. Не осуждай, если будет сухо.

- Не буду.

- Я тебе пирогов в дорогу испеку. В поезде кормят плохо - знаю, Петя всю жизнь ездил.

- Не надо, правда.

- Надо.

Я не стал спорить.

Мы молчали некоторое время. Потом она сказала:

- Алёша.

- Что?

- Не ищи там никаких ответов, которые тут не нашёл. Ленинград - красивый город. Но он - чужой город. Ответы - они всегда там, где ты есть.

Я посмотрел на неё. Она сказала это спокойно, глядя в суп, не на меня.

- Я не ищу ответов.

- Ищешь. Ты всегда ищешь. Я же вижу.

- Ну - может быть.

- Помни. Чужой город - не твой. Красота - не помощь. Помощь - здесь.

Я не стал отвечать. Сидел, смотрел, как она помешивает суп.

Ленинград. Гинзбург. Фельдман. Командировка, удобно совпавшая с моим делом. Елена Гавриловна, которая не любит слова «мама». Пироги в дорогу.

Слишком много всего - и всё сразу.

- Нина Васильевна.

- М?

- Спасибо.

- За что?

- За то, что видите.

Она посмотрела на меня.

- Это - ничего. Я - старая. Мне только и остаётся, что видеть. Ты - иди и работай.

Она снова помешала суп.

За окном опять шёл снег - после двух дней оттепели похолодало, и шёл снег. Декабрь приближался, уже дышал - через неделю первый день.

Я сидел на кухне с Ниной Васильевной и думал, что моя первая зима здесь теперь будет ленинградская. Большой, пышный, имперский город, который я в той жизни видел пару раз - по службе, в двухтысячных.