Горький хлеб остарбайтера

- А баба Ганна может заживо отпеть в церкви, и ты умрёшь! - дразнил я Олю.

- Хорошо, что её снесли, теперь не сможет! - отвечала Оля.

В нашем селе недавно был митинг, во время которого снесли церковь со словами: «Колокола - на индустриализацию!», «Закрыть дом мракобесия!» Мы с Олей ходили смотреть.

- Так она на картах наговорить на тебя сможет! - продолжил я.

Оля заплакала. Мама стала её утешать и укоризненно на меня посмотрела. Панас мне ничего не сказал. Я начал вспоминать, как на луках прятался от дождя с отцом под низким навесом, а когда пришли домой, оказалось, что дождя дома не было - он прошёл только над половиной села. Когда я спросил отца, почему так, он ответил: «Велик Божий промысел!»

- Чушь это всё! - только и сказал отчим.

- Чего это чушь? На Новоселице мальчик прошлым летом собирал вишню, ему стало плохо, он сел под дерево и потерял сознание. Брызгали водой - не помогло. Побежали к гадалке. Она рукой по воде поводила и сказала: поздно, он уже мёртвый. Пришли к нему, а он действительно мёртвый, - рассказала мама.

- К врачу надо было мальчика отнести, а не к гадалке бежать, он бы и остался жив! - сказал Панас.

Вообще в селе было много суеверий, и люди часто в это всё верили.

- В селе у двух женщин заболели дети. Они пошли к гадалке - та им сказала покрутить яйцо и бросить в козье молоко с травами. У одной всплыло, а у другой утонуло. Так и вышло: один мальчик выздоровел, а второй умер, - рассказала ещё мама.

- Тьфу! - Панас плюнул на землю.

- Не плюйте на землю, она святая. Мужики потому и живут недолго, что на землю плюют, - сказала мама.

- Мужики недолго живут, потому что их на войне убивают. Давайте о чём-нибудь другом поговорим.

- Дядя Панас, расскажите, что там за комсомольский разбор был в школе? - спросил я.

- Подрались хлопцы с двух деревень, потом был комсомольский разбор. Вот и всё, нечего рассказывать. У нас бывает и село на село с цепями ходит - народная забава. Ты лучше расскажи, что там у вас натворил Мыкола? Он так и не рассказал мне, почему его в школе неделю не было.

- Собирали в школе металлолом. И никого не волнует, где ты его возьмёшь. Ну Мыкола пошёл в колхоз воровать, но не удалось. Тогда он у деда котёл украл, в котором тот брагу держал, и дед его так выпорол, что он неделю ходить в школу не мог, спина болела.

Мне не нравились эти посиделки. Панас часто выспрашивал у меня что-то про одноклассников или других учителей, чтобы потом воспользоваться этой информацией в своих целях. Мне хотелось поскорее уйти к себе. Но не прийти на редкие в нашей жизни угощения из магазина я тоже не мог. «Хорошо, что это не часто бывает», - думал я про себя.

Глава четвёртая. Москва'40

Обучение в нашей школе шло в две смены, в пятый-седьмой классы ходили во вторую. Последние уроки проходили при керосиновых лампах. Библиотека была маленькая - два шкафа, книг мало. Желающих учиться было не так много. Дотягивали до четвёртого класса, а там бросали - дальше учиться было необязательно. После седьмого класса некоторые шли в восьмой на Заречье, в тринадцатую школу, или на Ротку - в десятую. Там надо было нанимать квартиру.

В 1939 году я закончил седьмой класс, но на экзамены не пошёл. Мама сказала, что я маленький, чтобы я ещё раз учился в седьмом классе. Я так и сделал и закончил седьмой класс в 1940 году отличником. Фотографировался два раза на двух выпусках - 39 и 40 годов. Учеников было так много, что нам с Тарасом не хватило места. Мы легли с ним на землю, но он был босой, и его убрали.

Передо мной стал выбор, куда поступать. Я хотел в Московское военное авиационно-техническое училище. Я увлекался авиамоделированием, клеил планеры из дерева, знал наизусть, как устроено крыло и почему самолёт не падает.

Мама считала меня слишком маленьким и слабым, чтобы быть лётчиком. К тому же её брат погиб в авиакатастрофе. Он служил в армии, и к нему приехала в гости девушка. Они договорились пожениться. Когда она села в поезд ехать домой, он не смог её проводить - у него были учения в это утро. Тогда он решил отклониться от курса и, пролетая вдоль поезда, снизился так, чтобы самолёт было видно из окна. Он летел вдоль поезда и «махал» ей крылом. Затем самолёт зацепился крылом за провода и рухнул в лес. Девушка требовала остановить поезд, хотела дёрнуть стоп-кран. Ей не разрешили. Она сошла на следующей станции, вернулась в часть, осталась на похороны, а потом сошла с ума от горя.

Поэтому мать очень боялась самолётов, не поощряла мои занятия авиамоделированием и не хотела, чтобы я был лётчиком. Но я был слишком упрямым, чтобы она могла меня отговорить. И мы поехали в Москву.

Мы остановились у родички, которая жила в ближайшем Подмосковье. Она была головой совхоза. Дом у неё был деревянный, длинный, похожий на барак. На первом этаже - контора, на втором жили дирекция и приезжие агрономы. Мы с мамой спали в углу за шкафом, на раскладушках.

В совхозе заготовляли сено, складывали его в лесу, охраняли от лосей. Мы помогали ей, и один раз даже видели живого лося, а точнее лосиху, которая стояла недалеко от дороги. Она не испугалась шума мотора, когда мы проезжали мимо, и шофёр остановился, чтобы мы могли из кузова посмотреть на чудо природы.

- Почему вы сено ей не даёте? Пусть бы ела, - спросил я.

- Мы же не для них заготавливаем, - ответила тётя. И, помолчав, добавила, как будто объясняла что-то важное: - Если ей дать, она привыкнет. И зимой придёт к людям. А зимой её кто-нибудь застрелит.

В Москве мы побывали на Красной площади, ходили на балет, гуляли в ВДНХ, катались на чёртовом колесе в парке имени Горького. Вечером, уставшие, мы вернулись в барак.

Тётя начала меня расспрашивать про школу, я рассказывал:

- У нас слабые ученики, по часам не каждый может определить. Учитель послал Васыля Терещенко на часы посмотреть, он приходит, а сказать, сколько времени, не может. А меня отец научил! - хвастался я ей.

- Что тебе в Москве больше всего понравилось? - спросила она Олю.

- Магазин с игрушками! - оживилась Оля. - Такого даже в Киеве нет. Там и куклы в нарядных платьях, и заводные машинки, и железная дорога. А у нас в Белой Церкви только ваньки-встаньки да свистульки. А в селе и того нет - только у старьёвщиков выменять можно. Вон Андрей выменял старые штаны, набитые соломой, на резиновый мяч. Еврей как понял, что его обманули, ругался, гнался за ними, но они убежали!

Мать с укоризной посмотрела на меня, но ругать в гостях не стала. «Ну спасибо, Оля!» - подумал я про себя. «Надеру тебе уши дома!»

- И конфеты тут мне очень нравятся. Я конфеты, как мы из Киева уехали, очень редко ем. Пенка с варенья или смола с вишни - вот и все мои лакомства! - жаловалась Оля.

- Ну что ты говоришь, я же тебе на день рождения покупала торт! - сказала мама.

Я в душе злорадствовал: маме тоже от Оли досталось. Оля продолжала болтать, выдавая семейные секреты и не понимая, что дома её за это по головке не погладят.

- Да в Москве много чего можно купить, но денег не напасёшься. После финской войны продукты здорово подорожали, - сказала тётя.

- Ну они у вас хоть есть, а у нас в селе вообще магазин закрыли, теперь нужно в Белую Церковь на базар ездить каждый раз.

На экзамене было много сильных и умных ребят, у которых были направления от комсомольских организаций. У меня не было ни направления, ни твёрдых знаний - сельская школа их дать не могла.

Аудитория была большая, с высокими окнами. На столе перед экзаменатором лежала стопка билетов, придавленная линейкой, чтобы не разлетелись от сквозняка.

Я взял билет. Прочитал вопросы. Первый я знал. Второй - наполовину. Третий - не знал совсем.

Я сел за парту и взял ручку. Чернильница была полная, и от этого мне почему-то стало ещё тошнее. Я написал первое слово, потом второе. Буквы выходили ровные, красивые - отец научил меня писать с нажимом, с вензелями. Я писал красиво, а в голове было пусто. Я смотрел на третий вопрос и думал: вот сейчас я что-нибудь вспомню, сейчас. Не вспомнилось.

Экзаменатор, немолодой мужчина в очках с толстой оправой, ходил между рядами, заложив руки за спину. Он остановился возле меня, посмотрел на мой лист, постоял и пошёл дальше.

Я сдал лист. Он просмотрел его, не поднимая глаз, потом сказал:

- Свободны.

Я вышел в коридор и сел на подоконник.

Мимо шли ребята с папками, что-то обсуждали, смеялись. Никто не смотрел на меня. За окном был двор училища, плац, какие-то машины, и на плацу строились курсанты - я видел, как они ходили, как блестели на солнце их сапоги. Где-то там, за этими стенами, была Москва, Красная площадь, балет, чёртово колесо. А я сидел на подоконнике и думал: вот и всё. Всё, о чём я мечтал, кончилось, не начавшись. И как теперь смотреть в глаза матери.

Она не сказала мне ни слова упрёка. Только вздохнула и сказала:

- Ну что ж. Поедем домой.

В поезде я всю дорогу смотрел в окно. За окном тянулись поля, перелески, станции с водокачками, и мне казалось, что поезд едет не домой, а куда-то назад, в детство, где у меня ещё был отец и где я ещё не знал, что такое провал.

Мать сидела напротив, сложив руки на коленях, и молчала. Один раз она достала из сумки кусок хлеба, отломила половину и протянула мне.

- Ешь.

- Не хочу.

- Ешь, - сказала она. - Нельзя не есть.

Я взял хлеб и стал жевать. Хлеб был чёрствый, с твёрдой коркой, и мне казалось, что я жую не хлеб, а собственный стыд. Мать смотрела на меня и вдруг сказала, тихо, будто сама себе:

- Ничего. Проживём.

Я кивнул. Горло сжалось так, что я не мог выговорить ни слова.

Глава пятая. Авиационное училище

В конце лета 1940 года я решил с двумя друзьями, Тарасом и Мыколой, поступать в Харьковское авиационное училище. Как раз шёл второй набор - с первого по тридцатое августа.

Матери об этом я не сказал. Вечером написал ей прощальное письмо и сбежал из дома. Письмо получилось коротким. Я сидел над ним дольше, чем над любым школьным сочинением. Начал: «Дорогая мама», - зачеркнул. Написал: «Мама, не волнуйся», - зачеркнул. В конце оставил: «Я поехал поступать в авиационное училище. Не ищи меня. Я вернусь лётчиком». Положил на стол, придавил керосинкой, чтобы не сдуло.

Мы поехали на поезде. У Мыколы в Киеве был дядька, у которого мы собирались заночевать и поужинать. Он был профессором, поэтому мы надеялись и на другую помощь - советом и деньгами. Дядька жил в Липках, в старом доме для научных работников.

Он открыл дверь, посмотрел на нас и расхохотался:

- Вы откуда такие? С кочегарки, что ли?

Мы переглянулись. Рубашки были в саже, лица чёрные, руки липкие. Хоть мы ехали большую часть пути на ступеньках, а не на крыше, но и этого хватило. На крыше пришлось бы ещё хуже.

- Ну-ка, марш в ванную! - скомандовал дядька. - А то весь дом закоптите.

Квартира была большая, с высокими потолками, лепниной и широким коридором. Но больше всего меня поразила ванная.

Своя, отдельная, с горячей водой. Не баня, не корыто в чулане, а настоящая ванна - эмалированная, на львиных лапах, с двумя кранами. Я стоял и смотрел на неё, как на чудо. В селе об этом и мечтать было нечего. Мылись мы по очереди, долго, с наслаждением. Набирали полную ванну горячей воды и отмокали, пока вода не становилась серой. Тарас сказал с завистью:

- Живут же люди!

После ванны нас посадили за стол со всей семьёй: матерью, бабушкой и двумя дочерьми.

Когда его жена узнала, что мы собрались в авиационное училище, она всплеснула руками:

- И вы туда же! Идите лучше на завод. На заводе и платят хорошо, и жильё дадут. Нам сейчас рабочие ох как нужны. - Она помолчала, потом добавила тише: - У меня сын от первого брака, Адольф, на финской погиб. Я хотела отдать его на скрипку, а он захотел на бокс, потом лыжи. Пока срочную служил в Ленинграде, попал на финскую. Убили его там. Как пришла похоронка, я сказала: лучше бы скрипочкой занимался. Зачем ему эти финны?

- Да, особенно если он - немецкий еврей, - усмехнулся профессор.

- А у меня дядька Мусий чуть на финскую не попал, - сказал я. - Служил срочную в Архангельске, уже должен был домой возвращаться - отслужил положенное. Но их мобилизовали. Ждали в Архангельске погрузки на пароход, чтобы высадиться в Финляндии с другой стороны, открыть второй фронт. Но пароход пройти не мог: ледокол пошёл выручать «Седова». А когда ледокол пришёл, дядька пошёл его встречать и даже видел Папанина - тот был в большой меховой шапке. - Я показал руками, какая это была шапка. - Они думали, что теперь их точно на войну повезут, и тут по радио объявили: война с Финляндией кончилась. Они так обрадовались, танцевали, играли на баянах! Вернулся живой, хоть и продержали их до лета.

- Завтра постараюсь купить вам билеты до Харькова и провожу, - пообещал профессор. - А пока можете в кино сходить. Марья Николаевна вас бесплатно пустит. Света, своди мальчиков в кино!

Баба Маша прислуживала за столом как горничная - подкладывала нам ещё и ещё, старалась всех накормить. Она работала контролёром в кинотеатре и могла пропустить своих после трёх звонков.

На следующий день мы пошли в кино. Старшая дочь профессора, Светлана, была чуть старше нас. Она носила берет, её волосы были коротко острижены, губы накрашены помадой. Я не привык к тому, чтобы девушки так выглядели, так стриглись и пользовались косметикой.

В селе нравы были строгие: все следили друг за другом - нужно было со всеми здороваться, бельё развешивать во дворе от маленького к большому, нельзя было через окно или забор на свадьбу смотреть, если не пригласили, иначе прослывёшь злыднем. Девушкам полагалось одеваться скромно и вести себя тихо. Ограничений и предрассудков было множество. На их фоне Светлана и её семья поразили меня своей раскрепощённостью - они жили так, будто этих запретов вовсе не существовало.

Перед сеансом, как обычно, шёл документальный фильм. Мы пришли на десять минут позже, и баба Маша провела нас на свободные места.

- Если вас кто спросит, где билеты, - напутствовала она нас шёпотом, - говорите, что вы от Марьи Николаевны.

Шёл фильм «Освобождение» о вхождении Западной Украины в состав СССР в 1939 году.

После фильма мы пошли гулять по Киеву, и Тарас сказал:

- А я не знал, что сын Ивана Франко просил взять Западную Украину в УРСР.

- А всё-таки хорошо, что народ объединился, - сказала Света.

Я подумал про себя, в ироничном стиле её отца: «Тебе-то что, ты же немецкая еврейка». Но вслух сказал:

- Конечно хорошо.

- У меня дядька участвовал в освобождении Западной Украины. Говорит, им зарплату облигациями давали, то ли пяти-, то ли десятилетними. А они пошли к полякам в магазин и выдали их за советские деньги - сказали: «Вот же написано - сто рублей», и отоварились на всё. Потом поляки пришли в штаб и говорят: «Ваши бойцы нас обманули, давайте деньги». Пришлось руководству отдать, чтобы не позорить Советскую власть. Командир собрал после этого всех, построил и пообещал, что если найдёт, кто сделал - расстреляет, - рассказал Мыкола.

- Не говори плохо про армию! - повысила голос Света.

- Армии сейчас тяжело, вон и немцы себе Польшу забрали, хорошо хоть успели свои земли вернуть! - апеллировал Тарас.

- Не говори плохо про Германию!

- Да твоя Германия вторую половину Польши забрала. Ты что, не поняла?

- У меня мама немецкая коммунистка, у нас дома культ Германии, так что не говори мне плохо про две вещи - про армию и про Германию!

Она вызывала у меня смешанное чувство восторга и отчуждения. Я очень хотел бы встречаться с такой современной, умной девушкой, которая свободно рассуждала на любую тему и была очень непохожа на наших сельских девушек. И при этом чувствовал, что я ей не соответствую - слишком слабый, глупый, некрасивый. Не то что Тарас, который был бойким, умным и физически очень сильным. Он легко мог поддержать с ней разговор, когда я не мог связать и пары слов от стеснения. Вот Мыкола был обычный деревенский парень, но даже с ним она вела себя как-то игриво, чем больно колола моё самолюбие.

До самого вечера мы гуляли по городу. На Крещатике мы зашли в знаменитую кондитерскую «Семадени» с красивыми витринами и стеклянными цилиндрами для соков. Света нас угостила, потому что своих денег у нас не было.

- Раньше сюда только буржуи могли войти и что-то купить, очень дорого было и не пускали простых людей. А теперь можно всем!

- А для меня и сейчас дорого, - засмеялся Мыкола.

Она посмотрела на него с укоризной и продолжила:

- Вон там, - она показала рукой на холм, - был Институт благородных девиц. Туда простых людей не пускали, только дворянок. А теперь там Октябрьский дворец. Раньше ты бы и близко не подошёл, а теперь - пожалуйста, заходи и учись, если хочешь. А вон там, - она показала в сторону площади, - стояло здание Городской думы. Теперь там обком партии. И ты можешь ходить где захочешь!

Когда мы вернулись домой поздно вечером, нас уже ждала мать Мыколы. Оказывается, дядька дал ей телеграмму ещё вчера. Она отругала нас и на следующий же день забрала домой.

Вторая попытка бежать была уже вдвоём с Тарасом. В назначенное время Мыкола не пришёл - видать, родители стали стеречь его строже. Мы ждали до последнего, но он так и не появился. И мы поехали без него.

До Киева добирались на ступеньках вагонов. Поезд шатало, держаться было тяжело, ветер бил в лицо, швырял в глаза сажу от паровоза, от голода кружилась голова. Но мы ехали. Из Киева с большими трудностями добрались до Харькова. Денег не было совсем - ни на еду, ни на билет. Мы шли и не знали, что нас ждёт впереди.

В Харькове мы подали заявления в авиационное училище. Нас посадили в казарму и поставили на довольствие. Это было спасение: хоть какая-то еда, хоть какая-то крыша над головой. Мы ждали.

И вот результат: документы Тараса взяли, а мои - нет. Я сидел на подоконнике и плакал от обиды. Ко мне подошёл человек в форме и спросил, что случилось. Я рассказал, что хотел поступить в училище, но у меня отказались брать заявление.

- Почему? - спросил он.

- Я думаю, из-за отца. Его репрессировали.

Он помолчал. Посмотрел на меня. Потом сказал коротко:

- Пошли со мной.

Он поговорил с кем-то, показывая на меня. И моё заявление взяли. Я так и не узнал, кто он и почему помог мне.

Первым был экзамен по физкультуре. Меня поставили на вращающееся колесо - вертушку - и начали кружить. Сначала я держался. Потом мне стало плохо, и я попросил остановить. Теперь меня забраковали, и не без причины. А Тарас выдержал все экзамены и поступил. Он был счастлив и не мог сдержать радости, даже глядя на меня.

Денег на обратную дорогу и на еду у меня не было. Я просидел всю ночь под забором училища. Утром Тарас принёс на КПП деньги, которые помогли собрать поступившие товарищи. Больше я его никогда не видел.

Его сбили недалеко от нашего села в 1943 году, над торфяными болотами. Он сильно обгорел и кричал. Приехали немцы на машине, прибежали люди из села. Немецкий офицер открыл кабину, посмотрел на лётчика и застрелил его. О том, что это был Тарас, мне сказала мать Мыколы - она видела у немцев его документы.

По пути домой на одной из станций меня заметил железнодорожник. На нём был белый китель. Он расспросил, кто я и откуда, и до Киева разрешил мне ехать в купейном вагоне - в коридоре, на откидном стуле.

Там я впервые увидел мягкий вагон: в купе стоял умывальник, одна полка шла вдоль окна, другая - поперёк. Мне так понравилось ехать внутри, а не на подножке или на крыше, что я решил поступать в железнодорожный техникум. Кстати, мать и раньше предлагала мне этот техникум - у Панаса там были знакомые. Теперь, когда мечты об авиационном училище окончательно рухнули, я последовал её совету.

Глава шестая. Железнодорожный техникум

Я поступил в железнодорожный техникум на специальность «Материально-техническое снабжение».

Мать вздохнула с облегчением - всё-таки не авиация, не лётчик. Панас сказал, что специальность хорошая: при железной дороге всегда прокормишься. Баба Ганна, которая случайно зашла в тот момент, когда я собирал вещи, поглядела на меня своими чёрными немигающими глазами и сказала:

- В Киеве берегись трамвая...

Я отвернулся, чтобы не смотреть ей в глаза, - как бы не сглазила. Но слово это - «трамвай» - я потом вспоминал часто. И всякий раз, когда на повороте звенел звонок, вздрагивал.

Мама сняла для меня комнату в доме на улице Старая Поляна. Улица была тихая, мощёная булыжником, с низкими домами и вишнёвыми садами за заборами. Хозяйка, пожилая женщина, за квартплату наливала мне чай - чуть тёплый, с каким-то травяным привкусом. Хлеб я покупал сам: девяносто копеек за килограмм, его продавали на вес. Дома мать пекла сама раз в неделю, а тут приходилось покупать. Сахар стоил три пятьдесят - я его не покупал, да и дома мы его покупали очень редко, больше по праздникам.

В школе я всегда был отличником, на хорошем счету. К тому же я был пасынком директора - это много значило. Учителя со мной здоровались, относились хорошо: кто-то сочувствовал из-за отца, кто-то - из-за страха перед Панасом.

А тут я оказался никем. Со стороны учителей я чувствовал отчуждение, они держали дистанцию. Большинство ребят были городские - они хорошо ориентировались в городе, знали, где какие кинотеатры, где можно купить мороженое, куда сводить девушку. Я же чувствовал себя селюком. Друзей завести сразу не удалось, и я страдал от одиночества. Иногда были проблемы с учителями - мелкие замечания, которые я переживал очень остро, потому что привык быть на хорошем счету.

Однажды на занятии нам представили нового преподавателя. Я поднял голову - и узнал его. Это был профессор, тот самый, у которого мы когда-то гостили с Тарасом и Мыколой, отец Светланы.

Во время лекции он подошёл ко мне и спросил:

- Вы почему не пишете? Я спрошу вас на практическом занятии.

Затем он всмотрелся в меня, нахмурился, а потом лицо его прояснилось.

- А, молодой человек! - сказал он. - Вы тот самый... с кочегарки? Ну-ну, после пары зайдите.

На перемене я подошёл к нему. Он расспросил, как я устроился, где живу. Потом пригласил:

- Приходите в воскресенье к нам на ужин. Светлана будет рада.

Я покраснел, поблагодарил. Весь остаток дня я думал о Светлане... Перед моими глазами стоял её образ - с короткими волосами, в берете, с накрашенными губами. Я вспомнил, как мы ходили в кино, спорили про Польшу, армию, Германию. Тарас тогда легко с ней разговаривал, а я больше молчал, потому что боялся сказать что-то не то, показаться глупым. Теперь Тарас был в Харькове, в лётном училище. Я думал о нём с завистью и грустью. А Светлана... Может, теперь, когда рядом нет языкатого Тараса, у меня появится шанс?

В воскресенье я надел свою самую красивую рубашку - синюю, сатиновую, которую мать перед отъездом выстирала и накрахмалила, - и поехал к ним на трамвае.

Дверь открыла Светлана.

- Андрей! - улыбнулась она. - Заходи. Папа рассказывал, что ты теперь в техникуме. Молодец, что пришёл!

На ней было простое шерстяное платье, волосы чуть отросли, но всё так же коротко подстрижены. В прихожей вкусно пахло жареным луком и мясом - густо, по-домашнему, так, что у меня засосало под ложечкой. Я не ел вдоволь с тех пор, как уехал из дома. Обедать в столовой было дорого, а готовить я почти не умел, поэтому часто перебивался и голодал.

Из гостиной доносились голоса. Профессор встретил меня радушно, усадил за стол. За ужином он рассказывал про свою работу. Я слушал и не понимал половины слов - какие-то научные термины, названия институтов. Я спросил его, не понимая своей бестактности:

- А почему вы не в институте преподаёте?

Он хмыкнул, откинулся на спинку стула и хлопнул ладонью по столу:

- О, это целая история! - В глазах его зажглись знакомые искорки, с какими он читал нам лекции. - Слушайте. Я преподавал в институте. А потом произошло одно ЧП, которое перевернуло всё. - Он поднял палец, будто собирался рассказать анекдот, но тут же опустил его и продолжил уже серьёзнее. - Профессор с нашей кафедры, умнейший человек, но рассеянный, как все профессора, нёс домой портфель. В портфеле - секретный документ и бутылка водки: документ - для работы, водка - для души. Идёт он, значит, по улице, никого не трогает. И тут какой-то хулиган выхватывает у него портфель и бросается наутёк. Профессор как заорёт на всю улицу: «Брось портфель! Там секретный документ! Найдут - расстреляют!» Хулиган, надо отдать ему должное, оказался понятливым. Бросил портфель. Но - бах! - бутылка разбилась, и водка залила документ. Пришла комиссия разбираться: как так, почему профессор секреты домой носит? И завертелось. Нашли банду контрреволюционеров и вредителей, приписали к ним нашего профессора. Его расстреляли, часть посадили, остальных разогнали. А я... - Он развёл руками и улыбнулся, но улыбка вышла горькой. - Я после этого только в техникум и смог устроиться. Хорошо, хоть сам не сел!