Горький хлеб остарбайтера

Павел Михайлюк

Горький хлеб остарбайтера

Пролог

Люди, прошедшие принудительные работы, долго молчали. Лишь в девяностые, когда немцы начали выплачивать компенсации тем, кто работал в Германии, они заговорили. Именно тогда я записал большинство этих историй. Люди рассказывали мне о тяготах и лишениях, которые им довелось пережить. Я слушал, записывал их воспоминания, бытовые детали. Когда материала накопилось много, я решил оформить его в виде художественной книги.

В ней нет одного реального прототипа: я соединил рассказы разных людей в единую историю, чтобы изложение было более плавным. Так что не стоит воспринимать эту книгу как жизнеописание конкретного человека. Однако все истории, приведённые в ней, записаны мной со слов реальных людей. Вряд ли они заинтересуют крупных историков, но человеку, интересующемуся бытом того времени, возможно покажутся любопытными.

Глава первая. Письмо

Утром я взял отцовский велосипед и поехал на почту.

Дорога после весны застыла горбылями, изрезанными следами колёс. На каждом горбе велосипед подпрыгивал так, что стучали зубы. Я гнал, чтобы тряска и ветер заглушили одно и то же: сегодня письма не будет.

Отца арестовали ровно год назад. За год мы получили от него два письма. Первое пришло почти сразу. Второе он сумел передать прохожему в Москве, на вокзале, когда их пересаживали. С тех пор мне казалось, что третье уже написано и лежит на почте: «Встречайте такого-то, я возвращаюсь».

Почта ютилась в маленькой душной комнате. На окнах висели выцветшие занавески, жужжали сонные мухи. За стойкой стояла Ольга Сергеевна. Обычно по её лицу я сразу понимал, что письма нет. В этот раз она сказала:

- Хорошо, что ты пришёл. Тебе письмо от отца. Ещё вчера пришло. Ты чего вчера не зашёл?

Я обрадовался и одновременно почувствовал вину: вчера я ходил на рыбалку и не зашёл на почту, хотя знал, что должны привезти почту из города.

Конверт был уже вскрыт. На почте всегда читали письма. Когда дядька Мусий служил в Архангельске, он прислал матери фотографию с боевыми товарищами за столом - они чокались рюмками. В ответном письме мать его отругала: Ольга Сергеевна видела эту фотографию, и теперь всё село будет знать, что он не служит, а пьянствует. Цензура писем на почте - дело обычное.

Я взял письмо, попрощался и вышел. Мне очень хотелось прочитать его, но я переборол себя, спрятал его в фуражку и помчался скорее домой. В одной руке у меня была палка, которую я подобрал по пути на почту. Палка всегда пригодится, особенно такая ровная и хорошая.

Когда я уже почти доехал до дома, на повороте я увидел бабу Ганну.

Неожиданно велосипед тряхнуло на кочке - палка соскочила и застряла между спицами переднего колеса. Колесо мгновенно остановилось, и велосипед резко затормозил. Я упал через руль, больно ударился ногой, ободрал колено. Встав, я припрыгнул, поджав ушибленную ногу, и зашипел от боли. Но, увидев, что баба Ганна смотрит на меня своими немигающими, внимательными чёрными глазами, сделал вид, что мне не больно.

В селе считали, что она ведьма. Целый день она ходила по селу, от одной хаты к другой, наговаривала на людей, ссорила соседей, разносила слухи. Все зарекались с ней общаться, но через какое-то время снова начинали: она часто бывала в городе и в соседних сёлах, много ходила по нашему селу и всегда была в курсе последних новостей и сплетен. Зачастую завиралась. Как-то раз она всем сказала, что у нас умерло молодое порося, и все проходившие по улице подходили к нам и сочувствовали. Но мы говорили, что с поросёнком всё нормально, некоторые даже заходили в сарай, чтобы убедиться.

Я подобрал упавшую фуражку и выпавшее из неё письмо. Оставшуюся часть пути мне пришлось пройти пешком, ведя велосипед руками: переднее колесо было погнуто восьмёркой, несколько спиц сломалось.

Мать, увидев меня, расстроилась и начала ругать:

- Это же тато тебе велосипед подарил, а ты его не бережёшь!

Тут я вспомнил про письмо. Пока я ехал, я мечтал о том, как лихо въеду через калитку, подниму над головой письмо и закричу: «Мама, письмо от папы!» К сожалению, получилось не так триумфально. Я отдал письмо матери.

- Ну, почитай нам, Мария, - сказала баба Ганна, вошедшая за мной во двор.

Радостный момент был сорван. Мать открыла письмо и стала читать вслух:

Здравствуйте, дорогие Мария и Андрей!

Я коммунист и остаюсь им. Я убеждён в правильности идей коммунизма. Идея равенства и братства стоит перед всеми людьми на Земле. Андрей, то, что произошло со мной, - ошибка, это не имеет никакого отношения к победному шествию коммунизма по всему миру. Это не должно мешать тебе следовать идеалам коммунизма. Советская власть самая справедливая, при советской власти мы стали жить лучше, дети получили возможность учиться. Постарайся делами улучшить жизнь своей страны.

С пламенным пролетарским приветом, Петр.

Прочитав письмо, мы долго молчали.

Письмо показалось мне странным. Отец никогда так не говорил - так говорили на собраниях, так писали в газетах. Я знал его голос: насмешливый, живой, он умел сказать так, что все смеялись. А тут - будто он писал под диктовку.

Тишину нарушила баба Ганна:

- Последнее письмо, пропадёт он.

Мать начала возражать.

- Да он же прощается, разве не понятно? - спорила баба Ганна.

Мама молчала. Слёзы проступили на её лице, и она убежала в хату.

Баба Ганна подошла ко мне и сказала:

- Встань со ступенек, а то срака кашлять будет... Эх, бедный хлопчик!

С этими словами она протянула мне конфету.

Конфеты были редкостью в нашем селе: магазин был давно закрыт, к тому же они дорого стоили. Родители конфет не покупали. Баба Ганна часто ездила в Белую Церковь на базар торговать и привозила оттуда разные товары. Говорили, что у неё в сарае спрятан бидон золотых царских монет. Несколько раз лихие хлопцы лазали к ней в сарай ночью и перерывали там всё, но ничего так и не нашли.

Я взял конфету, поблагодарил и понёс её матери, чтобы хоть как-то её утешить. Баба Ганна ещё немного постояла во дворе и вышла на улицу.

Мать вышла во двор и бросила конфету собаке. Собака понюхала и не стала есть. Я был удивлён.

- Не бери у неё конфеты, она злая, иголку туда может положить, - прокомментировала свой поступок мама.

- Мама, а баба Ганна правду про отца сказала?

- Нет! Конечно нет! Он Первую мировую прошёл, гражданскую, от тифа чуть не умер, голод 1933-го пережил. Если уж такое выдержал - и оттуда выберется!

Она говорила это громко, будто спорила не с бабой Ганной, а с кем-то ещё.

Я помнил тот голод.

Глава вторая. Голод

В 1933 году мне было восемь лет.

Отец приехал из соседнего села в большой спешке. Он даже не завёл коня во двор - бросил у ворот, вбежал в хату, и я услышал, как в сенях стукнула о порог сбруя.

- Забирают, - сказал он с порога. - В соседних сёлах забирают все продукты.

- Кто забирает? - спросила мать.

- Животных мелких и крупных, всё забирают!

- Да кто забирает? - ещё раз, тревожно, спросила мать.

- Комиссары, - ответил отец.

Он рассыпал на чердаке просо в сичке - мелко нарезанной траве, которую обычно давали зимой свинье. Зарыл картошку в огороде. Я сидел на печи и думал, как выглядят эти злые комиссары, которые забирают у всех еду. Мне представлялись люди в чёрных кожухах, с лицами, как у бабы Ганны, - немигающими и страшными.

Уже вечером к нам пришёл дядько Василь и солдаты с винтовками и примкнутыми штыками. Они начали собирать всю еду, которую смогли найти, а кроме того, зачем-то забрали вилы и другие инструменты. Я сначала не понял, что это и есть те самые комиссары, потому что там были люди с нашего и соседних сёл. Дядько Василь здоровался с матерью, спрашивал про здоровье, а потом шёл в сарай и выносил оттуда мешки. Солдаты стояли во дворе и смотрели в сторону, будто им было неловко.

Когда они зашли на гору, то есть на чердак, то увидели просо, просыпанное с сичкой. Времени выбирать у них не было, и они оставили нам и просо, и сичку, которой мы и питались зимой.

Тогда же забрали пару коней, корову с телёнком. Забрали конную молотилку, сичкарню. Кузнечные инструменты отец спрятал, и его долго тягали за них. Наковальню и остальные инструменты он позже тайно продал в Белой Церкви на рынке через подставных людей, чтобы не узнали, что это его.

Когда запасы кончились, отец два раза ездил в Киев продавать мамино приданое. Первый раз очень удачно, привёз даже белого хлеба.

Я помню этот хлеб. Мать резала его тонко, как режут что-то драгоценное, и каждый кусок клала на ладонь, будто взвешивала. Мы ели его медленно, не глотая, а держа во рту, чтобы подольше чувствовать вкус. Крошки со стола она собирала в ладонь и ссыпала в рот - не выбрасывала ни одной.

А во второй раз мы ждали его возле поезда, но он приехал пустой. Сказал, что его на вокзале остановил милиционер, и когда узнал, что он из Киевской области, забрал у него два мешка хлеба, оставив только одну буханку. Буханку он положил на стол и долго на неё смотрел. Потом сказал:

- Ешьте. Я уже не хочу.

Мать не поверила. Я тоже не поверил. Но он не сел за стол. Он вышел во двор и стоял там, у сарая, спиной к хате, пока мы ели.

В нашем селе меньше народа умерло, так как рядом была железнодорожная станция. А вот в соседнем селе погибло много народа. Каждый день проезжала телега, и из хат выносили трупы. Многие уехали работать на Донбасс.

Больше всего мне запомнился эпизод, когда родителей не было дома и вдруг в окно кто-то постучал. Родители строго-настрого запретили мне открывать дверь, когда их не было дома, даже знакомым. Я выглянул в окно и увидел незнакомого мужчину. Он заметил меня и начал стучать в окно и звать меня. Я спрятался на чердаке.

Когда пришли родители, я первым делом рассказал им про незнакомого дядьку. Отец пошёл и нашёл его труп за сараем.

- Если бы пустил - неизвестно, что бы было, может, даже съел бы тебя, - прокомментировал отец.

Он сказал это спокойно, без злости. И от этого спокойствия мне стало страшнее, чем от самого трупа.

Голод кончился, отец ушёл работать в школу к матери, она там работала учительницей. Сначала он был избачом - культработником, заведующим избой-читальней, - и постепенно дослужился до директора школы. В школе его любили и уважали. Он был строгий, требовательный, но справедливый. После того как отец стал директором, дела у нас пошли в гору. Мы даже построили во дворе новую хату.

Потом в школу начали приходить разные проверки. Постоянно выносили ему замечания: то забор не покрашен, то в столовой еда плохая, то учителей не хватает, а среди тех, кто есть, недостаточно партийных.

Однажды домой пришли с обыском. Что-то долго искали, перевернули весь дом. На вопрос, что ищут, не отвечали. В конце концов признались, что есть донос о том, что он не сдал оружие и готовит восстание против советской власти. Отец всё отрицал, из оружия нашли только старый штык. Но отца всё равно забрали.

Позже мы узнали, что донос на отца написал Панас, желавший занять его должность. У него был родственник в НКВД, который и посоветовал ему это. Так Панас занял место отца - сначала на работе, а потом и в нашем доме.

Глава третья. Прыймак

Панас был типичным горожанином и раньше жил в Киеве.

Что у него там случилось, никто точно не знал. Баба Ганна говорила, что он бывший партийный деятель, попал в какую-то нехорошую историю с деньгами, многих посадили, до него не дошло, но на всякий случай он решил уехать подальше от правосудия. Он приехал к нам в село и устроился счетоводом в колхозе, но отношения с главой колхоза у него не складывались, и отец позвал его работать в школу учителем. После ареста отца он занял его должность.

Территория школы была очень большой. Раньше это была усадьба богатой дворянки, которой принадлежали все близлежащие сёла. Вокруг школы раскинулся огромный фруктовый сад, а в конце сада стояла учительская хата. Это была старая мазанка, обложенная пуками камыша, с соломенной крышей. Ни огорода, ни какого-либо хозяйства держать там было невозможно. Домик был старый, мебели почти не было, требовался ремонт. Из преимуществ - близко идти в школу да свободный доступ в сад.

Панас мне не нравился.

Мой отец был строгий, требовательный, но справедливый. Панас был полной его противоположностью: в лицо всегда лебезил, был вежливым до приторности, а за спиной всех сорил, распускал слухи, подставлял. Он умел ждать, умел давить, умел быть незаметным, пока не придёт его время. И если он чего-то хотел - он всегда добивался своего.

На уроках он часто издевался над детьми.

Например, даст задание - напишите письмо другу в соседнее село. А потом читает перед всем классом и высмеивает:

- «В первых строках моего письма»... А что во вторых строках? «Погода у нас...» Зачем про погоду? У нас что, другая погода? У нас снег, а в соседнем селе, что ли, дождь?

Дети смеялись. Он ждал, пока смех стихнет, и продолжал читать, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Я сидел на задней парте и смотрел на него. У него были маленькие, аккуратные руки, и он всё время что-то вертел в пальцах - карандаш, бумажку, пуговицу. Никогда не оставлял руки без дела.

У него была дочь Оля, она училась в классе у моей мамы. Оля была болезненной девочкой, всегда одетой с иголочки. Зимой она ходила в белой шубке и шапочке. Остальные дети ходили в сапогах и платках. Оля ходила обедать в столовую, а остальные носили в газете запечённую тыкву или сладкую свеклу, так как денег для обеда в столовой хватало не всем. В перерыве они ели и пачкались сажей из печи, которой были измазаны овощи. Она же была всегда чистая, аккуратная, тихая, вежливая и очень хорошо училась.

У неё был детский кожаный портфель, а все остальные носили книги стопкой, перевязанной верёвочкой, а чернильницу-непроливайку несли просто в руке. За всё это её не любили в классе ни мальчики, ни девочки. Особенно лютовали два парня из её класса: заставляли носить их стопки книг, вытирали сапоги её белой шапочкой и при всяком удобном случае поджидали её после школы, чтобы поиздеваться. Зная это, мама закрывала их в классе после урока, чтобы Оля успевала добежать до дома. Но она не всегда успевала - иногда они её догоняли, дёргали за косички, рвали платье, кидались репейником или снежками - по времени года. Как-то мама подстерегла их в кустах с розгой и дала по жопе. После этого они перестали её задирать.

Оля очень любила мою маму, а мама любила её. Она часто говорила, что если бы у неё была дочка, она была бы очень довольна: дочка помогала бы ей по дому, а вечером читала бы книжку, пока мама вяжет или шьёт.

После того как забрали папу, Панас начал навязываться маме, но она не соглашалась, ждала мужа.

Баба Ганна говорила:

- Напрасно ты его ждёшь, нет его уже в живых, а тут хороший мужик пропадает. Не дело это бабе без мужика, да и за девочкой надо бы приглядеть.

- Я подумаю, - отвечала мама.

- Подумай, дурень думкою богатие.

Я продолжал ходить на почту, но писем больше не было. Потом мать написала запрос - один, другой, третий. Ответа не было ни из Киева, ни из Москвы. Только тишина, глухая, страшная тишина, которая говорила громче любых слов.

Стало понятно, что отца нет. Что его расстреляли. Что он никогда не вернётся.

Мать не плакала. Она просто стала другой - тихой, молчаливой, с потухшими глазами. Она ещё ходила на работу, готовила, стирала, но всё это делала как-то механически, будто во сне. Я видел, как она по ночам сидит у окна и смотрит в темноту.

Панас стал наведываться к нам домой, сначала редко, потом всё чаще. Приносил то муку, то сахар, то просто садился за стол и говорил, говорил, говорил. Мать слушала. Он был терпеливый - умел ждать. Он не давил. Просто был рядом. И однажды она сдалась. Не от любви. От усталости. От одиночества.

Мама считала, что мне нужен отец, а Оле нужна мать. И, наверное, в этом было что-то, что свело их вместе. Это была не любовь, а сделка. Каждый получал то, чего не хватало. И каждый делал вид, что так и надо.

На нашем участке стояло два дома: один старый, покосившийся, и второй новый, который построил мой отец. В старом доме у нас была мастерская, в которой я с отцом зимой чинил наши инструменты, и сарай. При появлении Панаса меня отселили жить в старый дом, а Олю поселили в моей комнате.

Сначала я обиделся, но, пожив чуть в своём доме, понял, что там мне гораздо лучше. Во-первых, ко мне никто не заходил, я не особо следил за чистотой, и меня за это не ругали. Мама была чистюлей, и раньше мне часто попадало за грязные коврики, за вовремя не принесённые дрова или воду. А тут было раздолье. Спал я на старой железной кровати. Изредка мать заходила ко мне поменять постельное бельё, вздыхала, качала головой, но ничего не говорила - чувствовала свою вину за то, что я оказался тут. А мне было хорошо.

Поначалу я ревновал маму к Оле, так как ей дозволялось больше, чем мне.

Например, когда в продаже появились авторучки-пипетницы - стоила она семнадцать рублей - Панас купил себе и маме такие ручки. Мама отдала свою ручку Оле. В школе их запрещали, но Оля была дочка директора, ей никто замечание не делал. Я завидовал ей очень сильно.

Как-то раз она пришла ко мне и протянула эту ручку.

- Бери!

- Да это же тебе подарили, - ответил я.

- Ребята на меня странно смотрят, это не по-пионерски. Я же вижу, что тебе она очень нравится.

Я взял ручку, заправил в неё чернила и попробовал писать.

- Спасибо! Я когда в первый класс пошёл, учитель нас спросил, кто умеет писать. А меня отец научил писать. Я подошёл к учительскому столу и начал писать дореволюционной каллиграфией, с нажимами и вензелями. Учитель засмеялся и сказал, что я с петухами пишу.

- А как это - с петухами? - спросила Оля.

Я взял перо и написал ей несколько слов, как научил меня отец. Оля попробовала писать так же, и у неё скоро тоже начало получаться. Она засмеялась.

- Хочешь, я полы у тебя помою? - предложила она.

- Не надо, знаю я, как ты полы моешь! - засмеялся я.

С мытьём полов у нас вышла смешная история. В летней кухне полы были мазаные, из глины. Их никто никогда не мыл, сверху бросали солому, а когда она становилась слишком грязной, её просто меняли. Когда сам пол становился слишком грязным, его мазали разведённой в воде глиной поверх старого слоя, и когда подсыхало, снова бросали солому. Глину брали в конце села, копали в овраге. Обычно за ней ходил я.

Оля очень любила мою маму и хотела ей помочь. Придя на кухню и увидев, что пол уже слишком грязный, она собрала солому и, не зная, что дальше делать, так как она была городская девочка, взяла подсолнечное масло вместо глины и помазала им полы. Панас, увидев это, начал её ругать, но мама сказала:

- Не ругай её, она же не специально!

Затем погладила Олю по голове и сказала:

- Моя ты хозяюшка!

Вспомнив эту историю, Оля покраснела, слёзы начали выступать на её глазах. Мне стало жалко её, и я сказал:

- Ну если хочешь - помой, я не против.

С тех пор Оля часто приходила ко мне, мы подружились. Я помогал ей делать уроки, она убиралась в моей комнате. Раньше мы с мамой проводили вечера вместе: разговаривали, читали, играли в карты. Теперь же я большей частью сидел у себя один или с Олей. Я научил её играть в карты, шашки и домино.

Как-то Оля пришла ко мне с газетой и сказала:

- Хочешь, я тебе почитаю?

Я клеил модель самолёта и сказал:

- Давай.

Она прочитала такую заметку:

Это произошло несколько дней назад. На одной железнодорожной станции близ Киева пионеры Гриша Бородняк и Ваня Рыба увидели женщину. Она была бедно одета, шла прихрамывая, опираясь на палку, на спине несла большой мешок.

Женщина остановила идущего навстречу мальчика и стала его о чём-то расспрашивать.

Наблюдая за разговаривающими, ребята заметили, как женщина достала что-то из кармана и дала мальчику, затем, погладив его по голове, она продолжала свой путь.

Догнав мальчика, ребята увидели в его руке пятирублёвку.

- О чём тебя расспрашивала эта тётя? - спросили Гриша и Ваня мальчика.

- Спрашивала, как ближе в лес пройти, - ответил он.

- Неспроста это, - решили ребята и пошли следом за женщиной.

Скоро показался лес. Оглянувшись по сторонам и не заметив ничего подозрительного, женщина бросила палку в сторону и пошла быстрым шагом. Ребята не отставали. Перебегая от дерева к дереву, они наблюдали за ней.

Вскоре женщина скрылась в кустарнике. Затаив дыхание, Гриша и Ваня спрятались за большим деревом и продолжали за ней следить. Вдруг раздался звук, как будто по дереву стучал дятел. Ребята подползли ближе к кустарнику и увидели, что эта женщина что-то передаёт по радиостанции. Через несколько минут женщина двинулась дальше.

О женщине и радиостанции Гриша и Ваня сообщили соответствующим органам. Подозрительная женщина была задержана.

Я слушал и клеил. Потом сказал:

- Ну с радиопередатчиком это понятно, что шпион. А вот у нас в классе у Гриши отца забрали: он принёс мужикам магарыч и селёдку в газете. Развернул, а на газете портрет Сталина. Выпили они, закусили и молча разошлись. А через неделю забрали его за антисоветскую агитацию и шпионаж. Кто-то из своих же и настучал.

- Ты хочешь сказать, что в «Пионерской правде» неправду пишут? - загорячилась Оля.

- Нет, конечно, просто хочу сказать, что людей сейчас и за меньшее, чем радиоприёмник, могут как шпиона забрать. Стук летит быстрей, чем звук. Ты бы видела Гришкиного папку - низкий, худой, выпивоха, типичный работяга. Да он всю жизнь из нашего села не выбирался, он даже в Киеве никогда не был, какой из него шпион?

Оля надулась, сидела молча. Я продолжил:

- Васыль спросил учительницу на уроке, за что арестовали Гришкиного папку, а она заплакала и сказала: «Вам, ребята, нельзя серьёзные вещи обсуждать, вы ещё не зрелые, политически не грамотные». А на перемене Васыля поймал твой папка и сказал: «Ты, малец, язык-то попридержи». И Васыля дома отец выпорол - твой папка, видать, нажаловался. А утром нас училка построила во дворе и сказала: «Вы недостойны звания пионеров, вы позорите советскую Родину, она для вас старается, а вы? Тоже мне будущие строители коммунизма! Школа - это цитадель, а каждый учитель - сторож коммунистических интересов!» И в таком духе два урока говорила. А вечером её кто-то с моста толкнул в реку.

- Мой папа - хороший, это твой Васыль плохой! - закричала Оля и ушла к себе.

В селе таких, как Панас, называли прыймаками - мужчинами без своего хозяйства, которые жили у женщины, в её доме. Слово это произносили с усмешкой, но не зло. «Прыймак - он и есть прыймак, что с него взять», - подумал я, но вслух ничего не сказал.

После этого она долго ко мне не ходила. Но однажды она сильно заболела, у неё поднялась температура, и её положили у меня. Её пришла навестить мама.

- Расскажи сказку! - попросила Оля.

- Курочку Рябу знаешь? - спросила мама уставшим голосом.

- Да.

- Ну вот, считай, рассказала.

Когда Оля выздоровела, мама устроила обед в её честь. В выходной день - до 1940 года выходной был каждый шестой день: 6, 12, 18, 24, 30 - мама пекла хлеб на всю неделю, а мы с Олей ей помогали. В этот раз она купила белого хлеба в магазине в Белой Церкви. Обычно в магазине мы покупали сахар-песок, соль, спички, остальное было своё. В этот раз мама купила даже конфет.

- Представляешь, Васыль, зять бабы Ганны, через год как стал жить с её Катарыной, привёл свою первую жену и лёг с ней на кровати, а ту положил на лежанке - и она с лежанки ночью бросила в них камень! - рассказала мама.

- Катарына, видчини, я принис горилки, в тебе нема чоловика, в мене нема жинки! - спела Оля. - Это в классе меня научили! - похвалилась она.

- Да уж, ведьма эта Катарына, такая же, как баба Ганна! - засмеялся Панас.

- А почему бабу Ганну ведьмой считают? - спросила Оля.

- Потому что она пьёт кровь кукушки, - ответил я.

- Откуда ты это знаешь?

- Кто кровь кукушки пьёт - тот колдовством занимается. А Мыкола у неё на куче навоза видел мёртвых кукушек.

- Так может, она просто нашла их и бросила на перегной.

- Сразу двоих?

Повисла пауза.

- Во времена Древней Руси людей отучали верить в Перуна и других богов, но даже после принятия православия многие ещё долго ходили в лес ему поклоняться. А сейчас после запрета церкви люди всё равно ходят крестить детей, сами крестятся и божатся, суеверия непобедимы! - сказал Панас.