Пепел. Книга вторая. Бездна

«Расчет был верным. Спустя несколько лет девчонки и мальчишки выросли. Но те, кому не хватило ума, так и остались верны хозяевам душой и телом. Таких было большинство.

Еще через полтора десятка лет человек по кличке Пулька взял в руки обрез, но вместо того, чтобы прострелить грудь одному негодяю, приставил ствол к собственной груди.

Я немного знал его. Хотя в свое время считал, что знаю этого человека, как свои пять пальцев. Но в одном я уверен: перед тем как нажать на спусковой крючок, Пулька посмотрел на свое отражение в зеркале – он тоже верил в следующее рождение. В зеркале он увидел искалеченного, наполовину оглохшего, высохшего человека. По утрам от ударов, которые он часто пропускал в драках, у него невыносимо болела голова и начал слепнуть левый глаз. Вот кого он увидел. И еще он увидел наше отдаленное будущее, из которого уже вычеркнул себя. И улыбнулся на прощание своей хищной и дикой, непередаваемой словами улыбкой.

Умер он не сразу. По крайней мере, такой вывод был сделан в протоколе осмотра места происшествия. Наверняка у него была жестокая агония. Жаль все-таки, что я не увидел этого. Сказали бы на прощание друг другу пару слов.

При обыске у него была найдена рукопись: выправленная, отпечатанная на принтере, с графическими, искусными иллюстрациями. И. С. Тургенев «Записки охотника». Вещица в лучших самиздатовских традициях. Естественно, Тургеневым в этих «Записках» не пахло. Когда следователь прокуратуры по особо важным делам прочитал первые пять страниц, он снял с нее титульные листы, взял из своего стола собственноручно написанную совершеннейшую чепуху, которую никому еще не показывал и совершил должностной подлог. Спустя год «Записки охотника» под другим названием и под именем плагиатора вышли отдельным изданием, имели шумный успех и были многократно переизданы. Они пахли настоящей кровью.

Откровенно говоря, я был удивлен мужеством, безответственностью и тщеславием этого человека. В книге были подробно описаны события, действительно имевшие место. Разумеется, узнал «Записки» не только я. Вдаваться в подробности смысла нет. Приведу лишь одну из сентенций: «Когда руки обагрены кровью, а душа просит прощение». У душегубов обычное дело, когда покаяние ходит рука об руку с грехом человекоубийства.

Кстати, написал «Записки» даже не Пулька, и я был удивлен, что рукопись оказалась у него. Потому что Пулька ненавидел настоящего автора книги. Не сказать об этой ненависти, значит, не сказать ничего.

Так или иначе, но «Записки» стали его настольной книгой. Он их наверняка перелистывал и добавил кое-что от себя. Хотя к существу дела это тоже не имеет отношение.

Для отвода глаз бойцов с кличкой Пулька было пятеро. Со временем один из них был убит, второй просто исчез без всяких последствий, а двое поменяли документы и выбились постепенно в люди, стали независимыми и богатыми, и делали услуги бывшей кодле уже по старой памяти, да, пожалуй, на всякий случай. Из пятерых остался один. Хотя это тоже не суть. Существеннее другое. В свое время эти пятеро были связаны кличкой, как материнской пуповиной. Они очень хорошо знали друг друга, хотя встречались нечасто. И они хорошо знали, о ком именно идет речь, когда говорили: «Пулька сделал то-то и то-то».

Когда Пулька по малолетству вляпался в криминал, идея использовать несовершеннолетних в качестве гонцов уже прижилась среди местных бандитов. Пока юнец безрассуден, не ценит ни своей, ни чужой жизни – используй его… Но первыми все же были азиаты. В Россию это веяние пришло из солнечного Узбекистана и сопредельных государств.

Многие считают, что в какой-то момент блатные договорились с деловыми поделить Советский Союз на сферы влияния. Думаю, ничего подобного не было. А была алчность и неразбериха. И в этой мутной воде самые проворные нажили капиталы. Хотя все, что произошло с Россией, можно считать пробным шаром грядущего мироустройства. Приветом из нового мира, в котором государственную власть не отличить от плутократии, а регулируемая потеря общечеловеческих и моральных ценностей становится нормой.

Но вернемся к Пульке. Система прижилась, оказалась весьма эффективной в тогдашних условиях. А это были семидесятые-восьмидесятые годы двадцатого века. Отныне молодые кадры для грядущей криминальной революции ковались не только за колючей проволокой. Сильные и жадные твари без стыда и совести плодились под боком будущих жертв. Пройдет десяток-другой лет, и они обретут полнокровное право легализовать свой «хозяйственный» навык. А спекуляцию и мошенничество власть предержащие нарекут предпринимательской деятельностью.

Это были истоки темного потока, чья сакральная субстанция окончательно разъела советскую империю. Те, кого я описываю, не оступившиеся люди. Это преступный элемент, и его с избытком хватает в любой стране. Они не оступились, они сделали преступный промысел своим ремеслом: жить за счет ограбленного, убитого, обманутого. А попавшись с поличным, проливать крокодиловы слезы. На свою беду, определив явную угрозу для собственного существования, государство выставило против внутреннего врага цепных псов – людей умных, решительных и беспощадных. Но по разрушительной силе противоядие оказалось сравнимо с самим ядом. Взяв на вооружение опыт и тактику противника, эти люди оглянуться не успели, как увязли в трясине по самую маковку. С этого момента, пересекаясь и постоянно противоборствуя, в нашей стране присутствует два темных потока.

Хотя и это дополнение имеет к Пульке косвенное отношение. Он всегда стоял по одну сторону баррикад. Странно все-таки что он покарал себя сам…

Когда Пулька приставил ствол обреза к груди и посмотрел в зеркало, вместо отражения он увидел что-то темное и неопределенное. Этого он объяснить не смог, а вглядеться в темную массу пристальней уже не было сил. Ему хотелось одного – закончить все как можно быстрее и уснуть, закрыть глаза. В его голове гудело и стучало мерно и глухо. Казалось, в груди вместо сердца кипит старый неисправный котел. Пулька посмотрел на вороненую сталь ствола и понял, что увидел в зеркале… Он увидел себя…»

Федор перевернул десятка два страниц, посмотрел в окно на заснеженные крыши домов и вновь углубился в чтение.

«… и вдруг он позавидовал животному. Прошептал:

– Господи, за что мне это? За что?.. Ведь я уже давно не тот, я стал другим. И ты это знаешь.

«Нет, – думал уже отстраненно, – от прошлого не уйти. Но, черт возьми, это выше моих сил. И не сбежать мне, как этой кошке, не спрятаться от беды. Поздно, уже поздно что-то менять».

И совсем уже неожиданно вспомнил Вика Лейднера по кличке Алекс, чья рукопись хранилась в ящике его стола. Вспомнил, как тот однажды сказал:

– Нас уже нет…

Пулька всегда недолюбливал его, а после этих разговоров просто возненавидел.

Тогда они застряли в Маргилане. Охота за живчиком Керимом Шариповым зашла в тупик. У таджика было сверхъестественное чутье на засады и топтунов. В начале мая он приехал в Свердловск, и вскоре эстафету слежки передали им. С этого момента два месяца они вели Керима через Уральский регион, Казахстан и республики Средней Азии, пока таджик не канул, как в омут, на высокогорьях Памира.

В конце июня они вернулись в Фергану. Встретились со здешним резидентом высокорослым, лысоватым блондином по кличке Старик. Он выдал им ключи от большого дома в одной из махалли9 Маргилана и три сотни на расходы. В то время, в июне восемьдесят седьмого года, Пулька еще тешил себя надеждами относительно будущего. В отличие от него Алекс уже начинал кое-что понимать. Но он спускал курок и уже тогда знал, что все закончится плохо.

– Нельзя убивать людей и оставаться человеком, – говорил он. – Нет нам прощения ни на земле, ни на небе.

– Смерти боишься? – Пулька каждый вечер напивался яблочного вина и разговаривал с напарником из неизменно горизонтального положения.

– Тебя тоже уберут. Не обольщайся. Если до тебя не доберутся они, ты сам себя прикончишь.

– Как-то так. Вот так сам себе и стрельну в лоб или в сердце.

– Тогда уж стреляй в сердце. Один выстрел в голову не всегда гарантирует смерть. А выстрелить второй раз, ты уже не сможешь.

Обычно договорившись до такого, они теряли друг к другу интерес. Пулька утыкался в телевизор, а Алекс бродил по ночному саду. С утра Пулька уходил в город, Алекс же две недели безвылазно просидел за забором. Его изуродованная душа металась как птица в клетке. В то лето он впервые задумался о будущем и попытался объяснить все, что узнал и успел понять. В то лето Вик Лейднер, потомок поволжских немцев, в глазах своего окружения слегка рехнется и начнет делать первые неуклюжие наметки «Записок». А спустя четыре года его на самом деле застрелят, как бешеного пса. Застрелят свои же, когда он возьмет за правило выходить по ночам в городской парк и убивать бродяг. Каждую неделю по два человека. Он совсем уже спятит в свои неполные двадцать два года. И когда они придут за ним, он встретит палачей улыбкой. Встанет на колени и завяжет глаза витым каратеистским поясом.

Он будет стоять перед ними на коленях, обнаженный по пояс, мускулистый и сухой, похожий на фаворита с воскресных скачек. И мастер слежки Пулька не выдержит и отвернется. В этот момент в нем тоже что-то сломается.

После того, как с Алексом было покончено, они обыскали квартиру и забрали все, что могло выдать связь убитого и убийц. Тогда же Пулька нашел шизофреническая исповедь свихнувшегося убийцы и назвал ее «Записки охотника».

А в восемьдесят седьмом году он вполне понимал и себя, и Алекса. И Алекс еще понимал себя и все остальное.

– Нужно стать неприметным, – говорил он. – Мы проехали полстраны, прикрываясь ученическими билетами. Мы можем проехать полмира и найти кого угодно, если это потребуется. Дай только срок.

К вечеру Пулька приносил полиэтиленовую канистру яблочного вина, в которых русские мужики носят бочковое пиво, и неизменно приглашал к столу напарника.

– Нет, – также неизменно отказывался тот. – Голова должна быть ясной…»

Страница закончилась. Федор аккуратно сложил листы в стопку, но не удержался, выдернул последний, прочитал завершающий абзац и вслух произнес слово: «Конец».

Федор произнес слово: «Конец!», и вдруг почувствовал такое облегчение, словно разрешился от бремени, которое не давало покоя ни душе его, ни воображению.

– Ну, – как бы оправдываясь, сказал он. – Может быть, ничего этого не было. Но очень похоже на правду. Очень похоже!

Он откинулся на жесткую спинку рабочего стула и, заломив руки за голову, посмотрел в потолок. Вытянул губы трубочкой, погримасничал и вновь заговорил вслух. Заговорил так, словно в кабинете был кто-то еще:

– Ты уж меня, Пулька, прости, но я тебя умертвил! Можно было в живых оставить, но ведь ты у нас всегда хотел быть героем! А герои погибают в страшных мучениях, в отличие от нас простых смертных. Это закон человечьего бытия. Герои обязаны принимать танталовы муки, вдохновляя нас на будничный подвиг жизни. Друг мой, – оставив пафос, задумчиво пробормотал он. – Вместо того чтобы вытравливать из себя героя и превращаться в полную задницу, ты обязан был принять мученический венец. Но человек слаб, человек слаб…

– С кем это ты?

Он не заметил, как в кабинет заглянула Лена.

– Иди сюда, – Федор притянул ее к себе, посадил на колени и прошептал на ухо: – Закончил я свой рассказ. Все теперь в нем, кого знал и кого придумал. И ты, и я…

– Успокоился наконец? – улыбнулась она.

– Нет! – Федор рассмеялся.

Она прижалась к нему, положила на плечо голову. В кабинете стало тихо. За окном белел ноябрьский вечер. Изредка пролетали в воздухе снежинки.

Так в тишине просидели они несколько минут. В голове у Федора колобродили невесомые мысли, громоздились одна на одну, складывались, как в детском калейдоскопе в сказочные картины. Если бы не Лена, навалившаяся на него ласковой тяжестью, он наверняка забылся бы в этой протяжной тишине.

– Нина звонила, – тихо сказала она.

– Да? – Федор посмотрел в окно.

– Ей очень плохо.

– Да, ей нужно быть сильной сейчас.

Она уловила в его голосе равнодушные нотки:

– Что-то я тебя, Верхошатцев, не пойму!

– А что такое? – не понял он.

– Тебе плевать на нее?

– О, Господи! Да с чего бы это? – попытался оправдаться он, но Лена уже ничего не слушала.

– Она, между прочим, ждет ребенка и сейчас ей очень тяжело!

Она решительно высвободилась из объятия и вышла из кабинета. Федор проводил ее задумчивым взглядом.

Он тоже встал и прошелся, разминая затекшие ноги. Но вскоре вернулся за стол и принялся перебирать черновики.

Через час ударил долгожданный мороз. И дома, и деревья, и потемневшие от времени заборы, все стало седым от инея. Малоснежная уральская осень подходила к концу.

Еще через час зашло солнце. На полнеба расплескался холодный малиновый закат, и чисто выбеленные снегом и изморосью улицы окутались синеватыми сумерками.

Федор стоял возле окна и смотрел на вечернюю зарю. В этот час у него вдруг появилось осязаемое предчувствие беды. Он попытался отогнать его, но не смог. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, он лег на диван и взял в руки журнал. Но спустя несколько минут, поймал себя на том, что из всего текста видит только две строчки, два изречения Будды Шакьямуни10.

Незаметно его мысли обратились к прошлому. А вскоре он задремал, только вскинулся еще и пробормотал сквозь сон:

– Мы встретимся в следующих жизнях…

Проснулся уже среди ночи. Долго лежал в темноте, пытаясь отделить реальность от сновидения. Перед глазами все еще плавилось багровое, темное небо со всполохами молний и столбами смерчей на горизонте.

Постепенно он вспомнил, что ему приснился Михаил. Он о чем-то предупреждал, но о чем именно Федор так и не вспомнил.

Он закрыл глаза и попытался услышать его голос.

«Странно иногда оборачивается жизнь, – думал он. – Таким как Говорухин, жизнь отмеряют короткую, но как много они успевают сделать. Наверное, это и есть настоящие герои. Не полукровки вроде Пульки. А высеченные из гранита титаны! Как хорошо и приятно быть героем. Наверняка они не знают сомнений, но прекрасно знают, что есть зло. И знают, как с ним бороться. Хотя, если судить по делам Михаила, в этом вопросе он был слегка близорук».

Федор попытался вспомнить его. Вспомнить, как Говорухин говорил, ходил, улыбался. Но не смог. И это было странно, потому что при жизни Михаила их невозможно было отличить.

– Каждый выбирает для себя11, – Федор подошел к окну.

Ночь была светлой, за облаками пряталась луна. Крыши домов и построек, дороги и палисадники припорошило свежим снегом. Свет уличных фонарей играл на тонком рисунке, намерзшем по краешку оконного стекла.

Он нашел на столе сигареты и присел на столешницу. На сердце у него было невыразимо печально оттого, что жизнь струится как ручей с горы и по прошествии лет вновь иссякнет.

– Не уберегли мы тебя, Миша…

Он щелкнул зажигалкой и увидел свое отражение в окне. Он еще раз попытался вспомнить Говорухина и вдруг осознал, что почти все осталось в прошлом. Но иногда его будут навещать призраки ушедших в небытие.

А утро было морозным и свежим. И они решили прогуляться по городу. И Федор вновь ощутил, как время плавно перетекает из будущего в прошлое. А Лена без умолку говорила о Нине. Накануне они весь вечер болтали по телефону. Вчерашняя обида растаяла. Федор улыбнулся, он уже понимал, что жена скрывает от него беременность. Но едва он заговорил с ней об этом, как она вновь завела разговор о скорой поездке в Татск.

– Ты ведь не хочешь к ним, Верхошатцев. Я это вижу!

– Неправда!

– А Нина нас ждет, – с обидой выговаривала ему Лена. – А ну-ка, посмотри мне в глаза! Что-то ты темнишь!

Времени было около одиннадцати часов утра. Улица в этот час казалась пустой. Через три квартала от них начинались районы многоэтажек. Но тишина в городе была такой, словно впереди раскинулось чистое поле.

Федор резко остановился и притянул ее к себе.

– Тебе нравится здесь?

Она смотрела на него так, словно не расслышала ни единого слова.

– Давай, уедем к Нине прямо сейчас! – он еще крепче обнял ее.

Она улыбнулась и покачала головой:

– Нет. Мы с ней обо всем договорились.

Ровно через неделю таким же морозным утром Федор долил в бак горючее, завел двигатель и оставил машину прогреваться. И только сейчас он пожалел, что летом решил не возвращаться в Каменск, а остановил свой выбор на Медянске12, где ни родни у них не было, ни знакомых. Но в то время ему казалось, что это лучший из вариантов поменять обстановку после тоскливого и долгого сидения в огромной ивлиевской квартире, когда они боялись оставить Нину без присмотра и пытались повлиять на нее, убедить, доказать очевидные вещи. Именно тогда у него закружились на грани предощущений первые сцены из «Гибельных записок».

Когда Нина пришла в себя, когда миновала опасность, что она сделает с собой какую-нибудь глупость, Федор уехал на родину и после недолгого путешествия остановил выбор на небольшом уральском городке. Медянск ничем не отличался от близлежащих городов. Но выбор был сделан, и Федор решил поселиться в незнакомом месте, где никто не помешал бы ему работать над повестью. Сейчас он уже не помнил: думал ли о жене? Видно решил, что для нее рай будет и в шалаше. Но сегодня вдруг усомнился в том, захочет ли она вернуться из Татска.

Он вышел со двора и принялся расхаживать перед воротами.

«Пока нас не будет, – думал он, – навалит по колено снега, и соседи решат, что дом снова решили продавать, и потянется о нем дурная слава».

– Здорово, Федор! – окликнул его с дороги старик-сосед. Одет он был как полярник или альпинист.

– Здорово, Петрович!

– Прибавилось? – он имел в виду его хаотичные промеры возле ворот.

– Усохло. Зима, мать ее так!

– Ну-ну, – Петрович махнул рукой на прощание и пошел в сторону магазина.

В этот момент во дворе хлопнула дверь. Федор поджал губы и сделал задумчивые глаза.

– Федор! – раздраженно произнесла Лена.

– Да, милая моя?! – немедленно откликнулся он.

– Ты мне поможешь наконец?

– Я вот о чем думаю, – издалека начал он. Она стояла во дворе, он за воротами. – Рядом лыжная база есть. Когда вернемся, может, в лес сходим? Места здесь замечательные, бажовские…

– Хорошо, – ответила Лена.

По голосу он понял, что она улыбается.

В начале двенадцатого он перекрыл газовый кран, немного завернул вентиль на трубе центрального отопления, выключил электрические пробки и закрыл дом.

– С богом! – сказал бодро, выезжая на дорогу.

За окном мелькали дома, деревья, магазины. По объездной они выехали из южной части города, обогнули возле пруда Медянский новотрубный завод и покатили через северную часть. Справа мелькнуло электронное табло над центральной проходной завода, часы показывали половину двенадцатого, термометр тринадцать градусов мороза. Магнитола была настроена на «Радио СИ». Ведущая Эля Палем задорно рассказывала очередную байку про певичек из «Spice Girls» и смеялась над собственными шутками.

Лена откинулась на спинку сиденья.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Федор.

– Хорошо.

– Что-то с тобой происходит, милая моя?

Лена промолчала. Он подождал несколько мгновений и посмотрел на нее в зеркало заднего вида. У него даже внутри похолодело на мгновение, когда снова увидел ее непонимающий взгляд. Словно она опять не расслышала его. Федор ободряюще улыбнулся:

– Отдохни немного, я приемник выключу.

– Не надо, он не мешает.

Федор все же убавил громкость, и спустя минуту она на самом деле задремала.

За окном стремительно сменяли друг друга рабочие поселки, карьеры, заснеженные копры и отвалы пустой породы, дикие густые леса. А когда он свернул на Московский тракт и поехал в сторону Перми, на обочинах замелькали придорожные заведения, кемпинги, бензоколонки и посты Госавтоинспекции. Плескалось в эфире «Радио СИ», в салоне было тепло и было совсем неинтересно смотреть по сторонам.

– Если те, кого мы любим, покидают нас, надо просто не переставать их любить, и тогда они остаются с нами… Дома сгорают, люди умирают, но настоящая любовь длится вечно! – процитировал он фразу из фильма «Ворон»13 и улыбнулся своей любимой.

6. Обретение

Глядя на бывшего мужа, Нина все чаще задумывалась о себе. Временами ей казалось, что неисповедимыми путями господними он повторяет ее жизненный путь, только в его случае все получается ущербней и страшней, словно он уже приоткрыл заслонку ада. Наверное, он тоже понимал это и пытался искупить грехи. Да только сил и здоровья у него уже не осталось.

Лапин сильно изменился после сердечного приступа и клинической смерти, даже внешне стал другим. Похудел, занимался восстановительными упражнениями, придерживался диеты. Стал молчаливым и уравновешенным, доброты и чуткости в нем не прибавилось, но появилось спокойствие. Он уже не раздражался по пустякам и терпеливо выслушивал собеседников, с какой бы просьбой или предложением не обратились к нему.

– Я твоих глаз не узнаю, – сказала Нина при их первой встрече после развода.

– Ты тоже изменилась.

– Помогаешь детским домам, старикам. Теперь многие тебя запомнят.

– Никто меня не запомнит. Все заняты собой. А на том свете меня черти заждались.

– Говоришь страшные слова…

– Правда – это не страшно.

Наверное, он на самом деле хотел опередить время и обрести прощение еще при жизни. Но чтобы он ни делал, лучше не становилось. Все время происходили неприятности и инциденты, и становилось только хуже. Вскоре после того, как он выкарабкался с того света, отравилась жена. Оставила странную и трогательную прощальную записку. И только после ее смерти Лапин понял, что любил эту женщину больше, чем понимал это сам. Потом погибли на курорте родители, начали гореть склады и магазины, один за другим умирали самые верные друзья и надежные деловые партнеры. И он понял, что не выдержит этот марафон. Он связался с Ниной, предложил ей встретиться и обсудить общие дела.

– Борис, какие у нас могут быть дела? – она только что вышла из клинча и бывшего мужа не воспринимала совершенно. А телефонный звонок от него и вовсе казался бредом. – Борис, я не хочу тебя видеть. Я не хочу ничего слышать о тебе. И тем более не хочу иметь с тобой дел.

– Нам нужно встретиться, – повторил Лапин. Чувствовалось, что говорит он с трудом, словно не хватает для слитных фраз воздуха. – Нам нужно поговорить о детях.

Услышав это, Нина задержала дыхание, чтобы не закричать от накатившего ужаса. Сейчас разговор с ним уже казался ей изощренной пыткой.

– Почему ты молчишь?

– Я поверить не могу, что ты заговорил о них.

– Нина, у меня никого не осталось. Кроме тебя и детей у меня нет родных.

– Что же мы натворили, Борис? Что же мы натворили…

– Извини, я не вовремя. Поговорим позже, когда тебе станет легче.

– С детьми что-то случилось? – уже с тревогой спросила она.

– С ними все в порядке. Но нам нужно поговорить.

– Хорошо, где встретимся?

– Мы можем приехать к тебе.

– Нет, только не ко мне!

А про себя подумала, что ее уже тошнит от этого места.

– В таком случае, ты приезжай к нам, – предложил Лапин.

– Когда?

– Если можешь приехать сегодня, приезжай сегодня.

Нина посмотрелась в зеркало. Под глазами мешки, волосы не прибраны.

– Хорошо, я приеду к шести часам.

Так в начале сентября судьба еще раз вынесла ее из разверзшейся под ногами бездны. Так вышло, что до этого дня она не нашла опору ни в себе, ни в друзьях, ни в родных. Нашла ее в детях. Наверное, так и должно было произойти, если есть на свете бог. Но до этого момента никто не смог вывести ее из депрессии.

Федор уехал из города в начале августа, вскоре вернулся и забрал Лену. Это было даже к лучшему. Она уже не могла видеть их, особенно Федора. Видимо, он почувствовал это. А временами Нине казалось, что ей он тоже не доверяет. Это было почти недопустимое убеждение, но пересилить себя она так не смогла.

Прислугу она рассчитала на следующий день после гибели Сергея. А потом вся ее бухгалтерия и вовсе пошла на самотек. Видимо, Сергей такое развитие событий предвидел. Спустя какое-то время денежные вопросы взял на себя некто Киселев, юрист по образованию. Она видела его несколько раз, но так и не запомнила в лицо. Все проблемы он решал по телефону с ее теткой, хваткой и расчетливой Софьей Марковной Бочаровой.

Дни после гибели Сергея слились для Нины в серую ленту, отягощенную депрессией. А потом судьба выбросила из рукава еще один козырь.

Лапин жил в двухэтажном кирпичном особняке неподалеку от центра города. Начинался хмурый сентябрьский вечер. Холодный ветер трепал пожелтевшую листву на деревьях. Особняк Лапина был обнесен забором из красного кирпича и кованых решеток. За палисадом14 ухоженные клумбы полыхали осенними цветами.