Пепел. Книга вторая. Бездна

– Так, – пробормотал Злобин, это обстоятельство наверняка было ему известно. – В какой местности отдыхали?

– В Комше. В деревне под Старгородом. В гостях у Антона Велева, отчество не помню. Вы уже сообщили о случившемся моим родным?

– Конечно. Это сделали не мы. Но это сделали, как только выяснили вашу личность.

«Значит, уже сегодня они заявятся всей бандой, и начнутся слезы и причитания», – сообразил Федор и поморщился. Такая перспектива его совсем не устраивала.

– Вам стало хуже? – спросил Злобин с совершенно неожиданным сомнением в голосе.

– Нет, я чувствую себя превосходно, – съязвил Федор. – Всегда мечтал получить пулю в бок!

– А вот об этом мы поговорим детально и без иронии, – Злобин пододвинул диктофон еще ближе. – Ситуация на самом деле экстраординарная. У нас не каждый день стреляют в людей. Откровенно говоря, для нашего города это чрезвычайное происшествие. Это у вас в Екатеринбурге людей крошат, как на бойне.

– Я понятия не имею, что делается в городе Екатеринбурге! – перебил его Федор. – Я живу в другом городе!

– Да, – кивнул тот. – Этот ваш Каменск-Уральский тоже в первой пятерке по оперативной обстановке в Свердловской области.

– Не я сделал его таким! – огрызнулся Федор. – У меня сложилось впечатление, что вы разговариваете со мной не как с потерпевшим. Не как с жертвой бандитского нападения в вашем, заметьте, городе! Извините, мне трудно говорить…

– Это обстоятельство нам еще предстоит прояснить, – задумчиво произнес Злобин.

– Что?! – возмутился Федор. – Да меня чуть не угробили в вашем замечательном и безопасном Татске! Живого места не осталось.

– Я имею в виду не ваше ранение, – поправился тот. – Откровенно говоря, ваши навыки вызывают вопросы.

– Да какие к черту навыки! – не выдержал Федор. – По-вашему, я должен был под пули лезть?!

– Конечно, нет! Я этого не говорил! Но в ваших действиях очевиден навык. И это ваше поразительное сходство с Ивлиевым. Вы ведь уже встречались с ним?

– Послушайте, – миролюбиво улыбнулся Федор. – Я уже жалею, что нагрубил вам. Извините за грубость. Но и вы должны меня понять, все это какое-то опасное недоразумение. А мое сходство с коммерсантом Ивлиевым для меня является такой же загадкой, как и для вас.

– Говорите, загадка? А вот мне кажется, что подобные загадки на пустом месте не возникают. С этим Ивлиевым давно не все ясно! А вам я вот что советую: все-таки проявите благоразумие и начните сотрудничать со следствием. С нами начните сотрудничать, Федор Семенович! Это ваш единственный выход в сложившихся обстоятельствах!

Федор отвернулся к стене и застонал. Получилось вполне правдоподобно. Он не знал, что происходит за дверью, но в палате тотчас появился врач.

– Евгений Михайлович, заканчивайте! Прошу вас оставить больного в покое!

Тот убрал диктофон и пристально посмотрел на Федора.

– Мы еще встретимся! – пообещал он.

Федор устало закрыл глаза. «Господи, – подумал он. – Это называется – вляпался на ровном месте!» В какую неприятную и крайне нежелательную историю он попал, он понял сразу, как только пришел в сознание. «А ведь это только начало. Очень скоро за дело возьмутся настоящие профи. И вот тогда мне небо с овчинку покажется!»

– Доктор, киллера поймали?

– Насколько я знаю, нет. Кстати, их было двое.

– Двое, – прошептал Федор. – Я так и знал… И кроме меня никто не пострадал?

– Нет, – он взял его запястье. – Вам, молодой человек, крупно повезло. Я служил в Афганистане и могу такое рассказать, что вы не поверите.

«Это вы мне не поверите, – усмехнулся про себя Федор. – А ведь это только начало… Что же мне теперь делать?.. Под Иванушку-дурачка, что ли, закосить, пока окончательно не добили?»

– Однако, не думаю, что в вашем состоянии, будет интересно слушать о боли и страданиях даже других людей, – продолжал говорить тот. – Честно говоря, мне самому не хочется вспоминать об этом. Минут через пять вам принесут завтрак, а потом будут процедуры и перевязка. Так что обязательно подкрепитесь.

После перевязки Федор на несколько минут забылся. По телу медленно растекалась ноющая боль, от которой уже не спасало и обезболивающее. Но через несколько минут он проснулся уже с другим ощущением, глубоко вдохнул и произнес в пустоту:

– Эй, охрана! Заходи, гостем будешь.

Спустя мгновение дверь приоткрылась, и Федор увидел рыжую физиономию.

– Дай закурить!

– Тебе нельзя, – отозвался охранник.

– Ничего не забыл? Я вроде как в почете, – предупредил его Федор. – Под пули за твоего шефа подставился.

– Тебе это надо? – хмыкнул тот.

– Это вопрос другой. Дай уже закурить!

Охранник оказался рослым детиной с разлапистыми, чисто германскими чертами лица.

– Сам-то чего здесь забыл? Родина предков не ждет? – Федор затянулся и поплыл. В его ушах пропел паровозный гудок, а где-то на краю мира треснул винтовочный выстрел.

– А кому я там нужен? – сквозь шум донесся до него голос охранника. – Heimat ist nicht nur ein Ort, Heimat ist ein Gefühl!3

– Нормально! Типа, всех перестрелять, а дома сжечь! Кстати, Федор!

– Андрей, – они обменялись рукопожатием.

Охранник забрал у него сигарету и открыл форточку. Взгляд у него был спокойный и оценивающий, а движения точными и плавными.

– Лежать скучно, – пожаловался Федор.

В этот момент в дверях появилась высокая женщина в длинном меховом пальто. Вслед за ней шел Ивлиев. Он погрозил охраннику. И уже за ним в палату зашел врач и тотчас принялся принюхиваться.

– Зачем вы открыли форточку? – спросил он охранника.

Тот показал глазами на Федора и вышел в коридор.

– Здравствуйте, – улыбнулась женщина. – Как вы себя чувствуете, Федор?

– Это моя жена – Нина, – предупредил его Ивлиев.

Федор ухмыльнулся про себя – чисто семейная сцена: удачливый брат с женой-красавицей пришли навестить подстреленного шалопая-брательника. Как в сериале на НТВ.

– Поразительное сходство, – Нина села в изголовье.

– Однояйцовые близнецы, – скромно улыбнулся он.

Ивлиев ободряюще похлопал его по ноге, и Федор ощутил братскую заботу. «Ничего, – даже со злорадством подумал он. – Скоро появится мать семейства».

– К тебе приходил Злобин? – Ивлиев подошел к окну и закрыл форточку.

– Да. Обещал, что мы еще встретимся, – пожаловался Федор. – Похоже, он тебя недолюбливает.

В ответ Ивлиев хмыкнул:

– Под Старгородом живут твои друзья. Можно привезти их для компании.

– Нет, я не хочу расстраивать Антона, – Федор отчетливо представил, как в палату вваливается Велев, начинает хлестать самогон и вспоминать нехорошими словами тещу.

– После обеда приедут твои близкие, – улыбнулась Нина. – Надеюсь, их ты хочешь увидеть.

– Вы не представляете, что здесь начнется.

– Сережа, я могу поговорить с Федором наедине? – Нина села на стул возле кровати.

– Конечно, – после короткого размышления кивнул тот. – Доктор, нам тоже нужно потолковать с глазу на глаз.

Когда они вышли, Нина склонилась над Федором:

– Я не верю в совпадения.

– Я тоже.

– Сережа будет лгать, хотя он не любит обманывать меня. Но он будет лгать, я это знаю. Ответь мне только на один вопрос: ты его двойник? Ему угрожает опасность?

– Господи, – простонал Федор. – Если бы я знал, что здесь происходит! Но я сам ничего не понимаю!

– Это правда?

– Да! Я не лгу вам, Нина.

– Хорошо, я тебе верю, – кивнула она. – И давай перейдем на «ты», – она неожиданно склонилась над ним еще ниже и прошептала: – Ты очень похож на него. Но ты не он. Кто же ты, Федор?

В палату родственники ввалились так, словно небо обрушилось на землю. Без того небольшая комната сжалась до размеров телефонной будки. И поддатый Александр Эрихович, новый мамин муж, буквально вытолкал в шею разоравшегося врача, потрепал Федора по волосам и о чем-то долго толковал в дверях с охранником. Они часто смеялись и перемежали немецкую речь русскими словами. Если бы Федор не знал обоих, он бы решил, что это отец и сын, еще не вошедший в мужскую стать, потому что папа у него здоровенный, как бык. Под ногами у них путался Антон, младший брат Федора. Похоже, за последний год он наловчился шпрехать и их слитную русско-немецкую тарабарщину понимал. А Лена с матерью после короткого перемирия вновь преисполнились друг к другу неприязни.

И все же Федор едва не расплакался, увидев родных. В этом чужом северном городе с их приездом стало немного теплее.

– Как же это, сыночка?! – с ходу в голос запричитала мать.

– Перестаньте, мама! – перебила ее Лена. – Ему и так плохо, – и спросила нежным бархатным голоском: – Федя, как ты себя чувствуешь?

– Мне невыносимо одиноко!

– Да как же это так получилось?! – вскинулась было мать.

– А я тебя предупреждала: без меня ездить по гостям не нужно, – проворковала Лена. – Но ничего, скоро все заживет. Правда?

Убедившись, что разговора с сыном не получится, мать принялась шуршать пакетами и сыпать в пространство многословные тирады. А Александр Эрихович, досконально выяснив обстановку, приволок из коридора лавку и устроился возле окна. Время от времени в палату заглядывал Андрей и в какой-то момент передал ему пакет. Александр Эрихович выставил на тумбочку бутылку водки и горячие пирожки.

– Федя, ты как? – прогудел он густым басом.

– Нет, пока здоровье не позволяет, – отказался тот, краем глаза наблюдая за Леной. При виде бутылки лицо у нее стало остреньким и хищным.

– И то верно, – кивнул он, – не последний день живем. Поправляйся, Федя!

Но не успел он поднять стакан, как в палате появились врач с Ивлиевым. Увидев на тумбочке живописный натюрморт из бутылки водки и пирожков, врач онемел. Остальные, кроме привычных Андрея и Федора, потеряли дар речи, увидев политика и бизнесмена Ивлиева. На незнакомых с обстановкой людей картина новоявленных близнецов действовала безотказно. Отчим шепотом выругался. Антон стоял рядом с ним и изумленно лупал круглыми глазами. Взгляд у мамы плавно переходил с Ивлиева на сына, сказать ей было нечего. Только Лена восприняла щекотливую ситуацию так, словно ожидала увидеть что-то подобное.

Ивлиев сдержанно поздоровался, поцеловал женщин, с мужчинами обменялся рукопожатием.

Первым из оцепенения вышел врач.

– Ну, знаете ли! – он возмущенно посмотрел на бутылку. – Здесь вам не кабак!

– Ну вот что! – пробасил Александр Эрихович. – Я тоже кое-чего не понимаю, но в бутылку из-за этого не лезу!

– Это вы мне?! – возмутился врач.

– Довольно! – оборвал обоих Ивлиев.

– Это неслыханно! – напоследок буркнул тот, но из палаты все-таки вышел.

– Извините! – пискнула вконец ошалевшая мать.

– Да, вы уж извините нас, – Александр Эрихович наконец выпил. – Но мы на самом деле что-то пропустили, – весь его вид говорил о том, что больше всех пропустил именно он. – Получается, Федор из-за вас подставился?

– Для меня это такой же, если не больший сюрприз, – кивнул Ивлиев и выдал легенду: – Я – сирота. Родители погибли, когда был ребенком. Воспитала меня бабушка. Вероятно, есть дальние родственники, но я о них ничего не знаю. И вдруг такая неожиданная встреча! Сама по себе ситуация не из приятных. Федор серьезно ранен. Но тем не менее!

– К чему это, Сергей? – пробормотал Федор.

Он прекрасно понимал, что о пластической операции Ивлиева нужно помалкивать. Но уж больно беззастенчиво врал бизнесмен и политик.

– Господи! – воскликнула мать, не слушая уже ни того, ни другого. – Вы похожи, как родные братья!

– Да, – снова кивнул Ивлиев. – Видит бог, я сам ничего не понимаю! Видимо, придется принять это как должное. По крайней мере, для меня это неожиданное и приятное событие. А сейчас я хочу пригласить вас в гости и познакомить с супругой! Отметим нашу встречу! А молодых оставим наедине! – Против его предложения никто не возражал. – Федор, мы уезжаем! Твоей девушке поставят кровать, к вечеру привезут телевизор и музыкальный центр. С главврачом я обо всем договорился. Не скучайте!

Они с шумом собрались, с шумом попрощались и вышли из палаты.

– Все так странно, – тихо произнесла Лена. – Иногда мне кажется, что смотрю кино.

– Не то слово, – кивнул Федор. – Фильм ужасов!

Вскоре принесли еще одну кровать, моноблок и коробку видеокассет. День прошел незаметно, так же незаметно иссяк вечер. А утром, чуть свет, в палате появился Сергей Алексеевич. Для порядка сурово отчитал задремавшего охранника. С Леной поздоровался с таким видом, что она предпочла выйти в коридор. Он старался выглядеть молодцом, но едва открыл рот, стало понятно до какой степени он все еще пьян.

– Ты уж меня прости, что так получилось! – с чувством произнес он.

– Нормально все, – ухмыльнулся Федор. – Дерьмо случается.

– А мы ведь с тобой земляки! Может быть, это все объясняет? Но не будем ломать голову. Пока что не будем Я тебе обещаю, я во всем разберусь… О чем это я? – он задумчиво посмотрел в окно. – Ага! Я ведь тоже с Урала! И эта земля мне обрыдла!.. Наша вздыбленная родина и вечно хмурое небо, по ним я скучаю. Россия, – тихо добавил он. – Россия чересчур большая. В России все чересчур. Трудно ее любить всю разом. И где она Россия? Мы ее уже потеряли.

– Просто вернись домой. Станет легче, – посоветовал Федор.

– Не могу. Пока что я не могу этого сделать… А я ведь про тебя все знаю.

– Я сам про себя всего не знаю, – усмехнулся Федор.

– Вот это вот, – он обвел пальцем свое лицо. – Тут только два объяснения: или я за тебя, или ты за меня. Но что-то пошло не так, и мы оба живы. И сейчас ты нужен мне для дела.

Он вплотную придвинулся к Федору, и тот увидел перед собой совсем другого человека. Не был Ивлиев ни бизнесменом, ни политиком.

– Я мониторю ситуацию. Пока никакой реакции. Мой куратор молчит. Наверняка ходы считает, как обычно. Что делает твой куратор, не знаю, я с ним не знаком. Сейчас ты должен найти выход из этой ситуации. Не спеши с выводами. Деваться тебе все равно некуда. Осмотрись. Мы не такие уж разные, – он снова обвел пальцем свое лицо. – А для затравки расскажу свою историю, – и сказал негромко: – Ян, пригласи Лену.

– Лена, – Федор взял ее за руку, – мне нужно поговорить с Сергеем Алексеевичем. Тебя отвезут в гости, познакомишься с его супругой.

– Хорошо, – прохладно улыбнулась она.

– Лена, нам на самом деле нужно поговорить, – кивнул Ивлиев. – Не в коридоре же тебе сидеть.

– Да ради бога, разговаривайте!

Она оделась и вышла из палаты. Вслед за ней вышел Ян.

Ивлиев подошел к окну и закурил. Сейчас он уже не выглядел пьяным. Он расставил правильные акценты и готов был развивать отношения.

Ивлиев рассказывал о своей жизни, и Федор понимал, что видит перед собой самонадеянного и даже тщеславного человека. Если бы он был сейчас здоров, а не страдал от ранений, – это была бы совсем другая история. И Федор сказал ему об этом.

– Сам знаешь, если бы да кабы, – усмехнулся тот.

– Как тебя зовут на самом деле?

– Мое имя ни о чем не скажет.

– Если бы да кабы, – в тон ему усмехнулся Федор.

– Говорухин Михаил Александрович. Слышал о таком?

– Нет. И профиль у меня другой. К таким историям отношение не имею, людей не подставляю и не убиваю. Сбор информации, если потребуется – дезинформация, перевалочные базы, экстренная помощь. Но выбора у меня все равно нет. Как и у тебя его нет, верно? Мы можем только гадать, для чего оказались в нужном месте и в нужное время. Ведь так?

– Да. Но теперь за деревьями виден лес.

3. Нина

Особенной красотой она не отличалась, но всегда привлекала внимание. Время в ее обществе проходило незаметно. Хотя дело, конечно же, не в этом. Иногда невозможно объяснить, почему одних любят, а других нет. Она была довольно высокого роста, статная и стройная женщина. В отличие от чеканной красоты безупречных красавиц, у Нины было вполне земное лицо, выдававшее в ней ум и чувственную натуру. У нее были темно-русые волосы, тяжелые и густые, и темные выразительные глаза.

В жизни ей все удавалось очень легко: учеба, любовь, дети. Но только до тех пор, пока ее счастливая звезда не закатилась.

Нине было лет семь-восемь, когда ее еще незрелый ум был очарован опереточным блеском телевизионных фильмов и спектаклей. Она представляла себя актрисой и портила родительский гардероб. Влетало ей за это по первое число: за порванные шторы, изрезанные сорочки, испорченную косметику. Родители мучились с ней как с трудным, совершенно неуправляемым ребенком. Так прошло два года. И к десяти годам на нее подействовал метод кнута и пряника. Своими мечтами она не делилась больше ни с кем, и собой становилась только в одиночестве. За два года она превратилась в хитрую, сообразительную, не внушающую доверия бестию. Но только так и куется настоящий характер. До шестого класса она училась из рук вон плохо, только что по два года в одном классе не оставалась. К тому времени ее родители уже отчаялись, даже они не смогли разглядеть в этом гадком утенке своеобразного и во многом замечательного человека. Хотя, как и многие родители, не были лишены беспочвенных иллюзий насчет своего чада.

Но неожиданно в лето на тринадцатом году жизни Нина изменилась на глазах. Из начавшей прыщаветь девочки-подростка она вдруг превратилась в привлекательную и целеустремленную девушку. Она взялась за учебу, и вскоре оценки ниже четверки стали такой редкостью, что и сами четверки уже бросались в глаза. Незаметно она выдвинулась в число первых учеников, вслед за этим у нее появилась общественная нагрузка, и начали складываться личные отношения с людьми старше и опытнее ее.

Время незаметно гранило человека, не скрывавшего своих меркантильных интересов и желания жить в достатке. Хотя мещанкой она никогда не была. И родители снова перестали ее понимать. Поступив в университет, она решила полностью избавиться от их опеки и вышла замуж.

Произошло это в конце февраля восемьдесят четвертого года, спустя месяц после ее восемнадцатилетия. Ее суженым стал веселый, симпатичный паренек, факультетский фарцовщик Боря Лапин, Лапушка, как называли его друзья. Науки и наука-биология, в частности, как будущая его специальность, Борю интересовали мало, интересовали только в виде отметок в зачетке, которых он добивался только ему известными способами. В основном же Боря мотался по стране от портов Приморья до портов Прибалтики. На татской барахолке он вел темные дела с торгашами из Средней Азии. А среди студенческой братии приторговывал дорогими видеокассетами с американскими боевиками и американским же шмотьем. Это был хлопотливый денежный мешок, уже попавший под наблюдение компетентных органов.

Разумеется, родители Нины, узнав о бурной деятельности будущего зятя, воспротивились браку единственной дочери со спекулянтом. Но она и вышла за него замуж, чтобы покинуть родительское гнездо. Жили молодые в двухкомнатной кооперативной квартире. В конце первого курса Лапушка всеми правдами и неправдами перевелся в институт народного хозяйства, и публика в их квартире стала разнообразней. Появились среди гостей серьезные молодые люди: будущие директора и управляющие, будущие руководители предприятий и министры. На пикниках и в турпоходах, отдыхая в крымских пансионатах, на заре перемен, на заре восемьдесят пятого года, они строили планы и перекраивали географические карты, как это принято у молодых людей всех времен и народов, еще не догадываясь, что большинство их фантазий станет реальностью.

Между тем жизнь шла своим чередом. К восемьдесят седьмому году Нина уже нянчилась с малышами-погодками, Аней и Павликом. Сначала она взяла академический отпуск, но через год уже восстановилась на заочном отделении, рассудив, что ближе к тридцати будет не до учебы. Лапушка тоже изменил отношение к высшему образованию. Прилежно посещал лекции, успешно сдавал сессии, стал серьезным и рассудительным, говорил неторопливо и говорил очень умные вещи. Через Нину он сошелся с комсомольскими функционерами из городской администрации, а эти люди уже имели реальную власть и право слова в сферах ему недоступных. Вскоре под эгидой молодежного сектора областного комитета ВЛКСМ он и сотоварищи открыли кафетерий на правах кооператива. Еще через полгода, через тот же молодежный сектор приобрели видеомагнитофоны, цветные телевизоры и игровые автоматы. Дело расширялось.

К восемьдесят восьмому году на Лапушку обратили внимание люди, наделенные властью, и те, кто в то время находился в тени, но уже с капиталами и немеряным аппетитом. И тем, и другим он был понятен, молодой проныра, который с трибуны ли, или с экрана телевизора, страстно ратовал за хозрасчет, самоокупаемость и демократические перемены в обществе. Отличный образец перевертышей, говоривший на одном языке с партийными боссами и уголовными авторитетами, с хозяйственниками и коммерсантами. Предсказуемый парень, делающий большие деньги.

Это тоже талант – превращать в золото все, к чему прикасаешься. Лапин скупал партии краденых продуктов из воинских частей и снабжал ими сеть кафетериев по всей области. На ликеро-водочном заводе купил технологическую линию, замененную линией по производству фруктового сока. По смехотворной цене арендовал складские помещения в одном из совхозов под Татском и свозил туда бесхозное, брошенное оборудование. К переломному в истории России девяностому году он уже стал дипломированным специалистом, вконец заворовавшимся делягой, потерявшим остатки совести. Ради денег он был готов на все.

К тому времени Нина тоже получила диплом. Но, в отличие от супруга, она безнадежно отстала от жизни. А Россия бурлила, Россия вновь помолодела на тысячу лет. И государство вновь пожирало своих детей.

Отгремел август девяносто первого года, распался союз советских республик, и деньги хлынули в руки тех, кто успел пристроиться к пирогу. Деньги хлынули в их руки, как жидкое дерьмо. Не было им числа, и началась давка за место под солнцем. Те, кто замешкался, кому не полагалось по чину, столпились у высокого крыльца с крепко сжатыми кулаками, они знали за что бьются, и им бросили еще одну кость – приватизацию.

К этому времени Лапушку уже тошнило от денег. И он убедил себя в том, что работал чересчур много и теперь имеет полное право как следует отдохнуть. На семье невинное желание уставшего мужчины отразилось пагубно. Чем приятней ему отдыхалось с водкой и девками, тем стремительней разваливались отношения с супругой. Любовь детей он покупал сладостями и побрякушками. А с женой сначала дошло до побоев, а позже и до развода.

Стройный демагог и фарцовщик незаметно превратился в обрюзгшего неопрятного мужчину, внешности которого уже не помогали ни стильная одежда, ни дорогая косметика.

Развод прошел тихо. Все имущество Лапушка оформлял на родственников и компаньонов. Даже первая квартира была оформлена на мать. Формально оба супруга являлись неимущими. Но у Лапушки были адвокаты, а у Нины не было ничего. И она, как субъект, не имеющий постоянной работы и возможности обеспечить двух иждивенцев, была лишена на детей каких-либо прав и притязаний. А Лапушка даже не пытался разрешить дело полюбовно. В него словно бес вселился.

После развода Нина переехала к матери, отец к этому времени уже умер. Она устроилась на работу в среднюю школу учителем биологии и впала в ступор. В високосный девяносто второй год, когда ей исполнилось двадцать шесть лет, Лапушка ни семьи ее лишил – он из нее душу вынул.

Вскоре Лапин женился во второй раз. Его новая жена – бледная, невысокая блондинка – в дела мужа не совалась, не перечила ему, ублажала. С приемными детьми была ласкова и не теряла надежду завести своих. После оказалось, что совместная жизнь с Лапушкой ее не испортила. Она так и осталась тихим и добрым человеком. А вот дети распустились, воспитание на них совершенно не действовало. Это были хитрые, сообразительные, зажравшиеся бестии, которые не давали жизни воспитателям, учителям и охранникам. Мать они не видели годами и наверняка забыли бы ее вовсе, если бы не скоротечные предутренние сновидения. Жизнь у многих крадет счастье с раннего детства, оставив вместо души колючий осколок, в котором тесно и тому малому, что принято называть «я».

Между тем Нина медленно теряла себя. От молодой, насмешливой и чувственной женщины осталась стареющая, неопрятная баба со всеми признаками депрессивного синдрома и раннего маразма. Она то оживлялась и впадала в суетливую деловитость, то превращалась в злобного, загнанного в угол зверя.

Спустя два года из школы ее уволили за прогулы. Она еще работала уборщицей, работала токарем на заводе, работала посудомойщицей. Единственного несчастья избежала она в своем положении – не опустилась до пьянства, лишающего человека последнего достоинства. Дошло бы и до этого – по наклонной она катилась стремительно. Но в марте девяносто шестого года, когда она работала уборщицей во дворце культуры, Нина познакомилась с Ивлиевым.