Шёпот полуночи в объятиях тёмного пламени

– Я защищал твою жизнь, маленькая жрица, – Каэлин сделал шаг к ней, и Элара невольно отступила, пока не уперлась спиной в холодный обсидиан стены. Он был так близко, что она чувствовала жар его тела и тонкий аромат мускуса, мокрой земли и чего-то еще, неуловимо притягательного. – Те воины, которых ты так оплакиваешь, собирались «очистить» тебя пламенем. Ты знаешь, что это значит на их языке? Это значит – сжечь твое тело, чтобы твоя душа вернулась к их богу в виде пепла. Такова цена их «милосердия».

Он наклонился к ней, его лицо оказалось в нескольких дюймах от её лица. Элара затаила дыхание. Её сердце колотилось так сильно, что ей казалось, он слышит его ритм. Химия между ними была почти физически ощутимой – это было столкновение двух противоположных зарядов, вызывающее бурю.

– Твой Совет лгал тебе о многом, – прошептал он, и его голос был похож на шелест листвы в ночном лесу. – Они сказали тебе, что Тьма – это зло, потому что во тьме они теряют власть над умами людей. Тьма – это свобода. Это место, где можно снять маску и увидеть свои истинные желания. Чего ты хочешь на самом деле, Элара? Кроме того, чтобы вернуться в мир, который уже приговорил тебя к смерти?

– Я хочу… я хочу, чтобы мир был целым, – выдавила она, глядя в его пылающие глаза. – Вы называете это свободой, а я вижу одиночество. Вы заперлись в этом замке, в этой вечной ночи, и ненавидите всё, что светит.

Каэлин внезапно рассмеялся – это был короткий, сухой смех, лишенный веселья.

– Ненавижу? Дитя, я – страж этой ночи. Если бы не мой замок и не моё Тёмное Пламя, Бездна, которая копится под этим миром со времен Раскола, давно бы поглотила и твой драгоценный Этельгард, и мою Нокстерру. Твой Свет – это лишь тонкая корка льда над океаном хаоса. А я – тот, кто держит этот лед, чтобы он не провалился.

Он внезапно схватил её за руку. Его пальцы были длинными и сильными, и в месте соприкосновения Элара почувствовала вспышку – не боли, а невероятного, пронизывающего жара. Её магия Света мгновенно среагировала, вспыхнув ярким золотом под его кожей. На мгновение их силы смешались, создав вокруг их рук ореол невозможного, мерцающего цвета – не светлого и не темного, а чего-то среднего, похожего на сумерки.

Каэлин резко отдернул руку, его лицо исказилось от непонятной эмоции – то ли отвращения, то ли изумления. Он долго смотрел на свою ладонь, где еще мерцали золотистые искорки её магии.

– Уходи, – резко бросил он, отворачиваясь. – Вара принесет тебе всё необходимое. Не пытайся покинуть башню ночью. Мои стражи не так терпеливы, как я, а тени в коридорах замка имеют привычку пробовать на вкус тех, в ком течет слишком много чужого света.

Он ушел так же стремительно, как и появился, оставив Элару в состоянии полного смятения. Она сползла по стене на пол, прижимая руку, которой он касался, к своей груди. В месте его прикосновения кожа всё еще горела. Это не было похоже на ожог от солнца; это было внутреннее пламя, которое, казалось, пробудило в ней струны, о существовании которых она даже не подозревала.

Она провела остаток ночи, если это можно было назвать ночью, в состоянии полузабытья. Её мысли возвращались к его словам. «Свет ослепляет не хуже тьмы». Она вспоминала примеры из своей жизни в Этельгарде. Вспоминала маленького мальчика, которого исключили из храмовой школы за то, что он любил рисовать сумерки. Вспоминала молодую женщину, которую подвергли публичному покаянию за то, что она плакала на празднике Солнца. Всё это время она считала это необходимой строгостью, защитой чистоты. Но теперь, в тишине Звездной Башни, эти воспоминания приобретали новый, пугающий смысл.

Она подошла к столу и взяла один из плодов. Он был прохладным и гладким. Она осторожно надкусила его – вкус был невероятным. Сладость перемешивалась с легкой кислинкой, а внутри плод оказался ярко-фиолетовым, истекающим соком, напоминающим по цвету глаза Вары. Этот вкус был более настоящим, чем любая еда в Этельгарде, которая часто казалась пресной и лишенной души. Элара вдруг осознала, что начинает воспринимать мир через новые чувства. Её слух стал острее, её кожа стала чувствительнее к малейшим изменениям температуры, а её зрение… она видела в темноте комнаты детали, которые раньше были бы скрыты от неё.

Она легла на кровать, закутавшись в мягкие меха. От них пахло снегом и диким медом. Несмотря на страх и неопределенность своего положения, Элара почувствовала, как её охватывает странное спокойствие. Это было спокойствие человека, который падает в бездну и вдруг понимает, что у него выросли крылья. Она не знала, что принесет ей следующий цикл, не знала, какую игру ведет с ней Тёмный Лорд, но одно она знала точно: она больше не та послушная жрица, которой была вчера. В ней проснулось нечто новое – дикое, мятежное и жаждущее истины.

Шёпот полуночи за окном стал громче. Ей казалось, что сами стены замка нашептывают ей истории о древних временах, о любви, которая была сильнее Раскола, и о магии, которая не знала границ. В этих историях не было места ненависти, только стремление к единству. Элара закрыла глаза, и перед её внутренним взором снова возник образ Каэлина – его гордый профиль, его пылающий взгляд и то странное сияние сумерек, которое возникло между ними. Она знала, что этот человек – ключ к её судьбе, и хотя он был её тюремщиком, именно рядом с ним она впервые почувствовала, что может быть по-настоящему свободной.

Её сон был глубоким и полным странных видений. Ей снилось, что она идет по мосту, сотканному из солнечных лучей и лунного света, а в конце моста её ждет Каэлин. Он протягивает ей руку, и когда их пальцы переплетаются, мост рушится, превращаясь в вихрь звезд, уносящий их в бесконечность. В этом сне не было страха, только чувство правильности происходящего. Когда она проснулась, комната была залита мягким, лиловым светом – знаком того, что в Нокстерре наступило время, которое можно было бы назвать полднем, если бы не вечные звезды на небе.

Элара встала, чувствуя необычайную легкость в теле. Она подошла к обсидиановому зеркалу и замерла. Её глаза, всегда бывшие чисто-голубыми, теперь приобрели легкий фиолетовый оттенок по краю радужки. Её кожа светилась изнутри тихим, приглушенным светом. Трансформация началась. Она больше не была просто жрицей Света. Она становилась частью этого мира, частью этой загадки.

Пленница Чёрного Замка… Да, формально она была ею. Но в глубине души Элара чувствовала, что настоящая тюрьма осталась там, в ослепительном сиянии Этельгарда. Здесь, среди теней и шепота, она начинала находить себя. И этот путь познания, начавшийся с прикосновения Тёмного Лорда, обещал быть более захватывающим и опасным, чем все приключения, о которых она когда-либо читала. Она была готова встретить этот новый мир, готова бороться за свою правду и, возможно, за ту искру, которая зажглась между ней и её врагом в самую первую ночь её пленения.

Каждая деталь её окружения теперь приобретала смысл. Тяжелые портьеры, расшитые серебром, скрывали не угрозу, а уют. Книги на полках, написанные на древних языках, хранили не проклятия, а мудрость веков. Элара поняла, что её страх был порожден незнанием. И она твердо решила: она узнает всё. Она поймет этого человека, поймет этот мир и найдет способ залечить раны Эребуса, даже если для этого ей придется сжечь свое сердце в тёмном пламени страсти. Глава её жизни в качестве безмолвной жертвы была окончена. Начиналась глава борьбы, открытий и любви, которая не боится теней, потому что сама является светом, рожденным в самом сердце ночи. Она сделала глубокий вдох, ощущая, как холодный воздух Нокстерры наполняет её легкие силой, и направилась к двери. Наступил новый день, и в этом мире, лишенном солнца, она была готова стать собственным путеводным светилом.

Её рука коснулась дверной ручки, и на мгновение ей показалось, что за дверью её ждет не стража, а целый мир возможностей. Она знала, что Каэлин где-то там, в глубине своего обсидианового сердца, чувствует её присутствие так же остро, как она чувствует его. Это была игра теней и света, танец на краю бездны, и Элара больше не боялась упасть. Ведь только в падении можно по-настоящему оценить высоту неба. И её небо теперь было усыпано звездами, которые обещали ей вечность. Она открыла дверь и вышла навстречу своей судьбе, оставляя позади испуганную девочку, которой она была еще вчера. Теперь она была Эларой – женщиной, которая приняла вызов Тёмного Лорда и была готова написать свою собственную легенду в объятиях тёмного пламени._

Глава 4: Вкус Полуночи

Сумерки в Обсидиановом Замке не были просто временем суток; они были состоянием души, тягучим и обволакивающим, словно старинное вино, оставленное в погребе на столетия. Элара стояла перед высоким зеркалом в своих покоях, и её отражение казалось ей чужим. Вара, молчаливая служанка с глазами цвета грозового неба, принесла ей платье, которое не имело ничего общего с расшитыми золотом и хрусталем ризами жриц Этельгарда. Это было одеяние из тяжелого полночного бархата, такого глубокого синего цвета, что он граничил с черным. Ткань не отражала свет, она поглощала его, и Элара чувствовала, как это платье меняет её саму. Оно открывало плечи и ключицы – неслыханная дерзость для жрицы, чье тело всегда было скрыто под слоями «целомудренного» шелка. В Этельгарде нагота считалась постыдной, ибо свет должен был освещать только дух, но здесь, в Нокстерре, кожа казалась еще одним проводником магии, еще одним способом чувствовать мир.

Прикосновение бархата к коже вызывало у Элары легкую дрожь. Это было чувственное ощущение, к которому она не была готова. В её прежней жизни всё было подчинено функциональности и ритуалу; одежда была броней, призванной защитить от скверны. Здесь же одежда была приглашением к диалогу с собственным телом. Она вспомнила, как в детстве ей запрещали касаться лепестков цветов, если те не были освящены солнечным лучом, говорили, что всё неосвященное несет в себе холод. Но сейчас этот холод был приятным, он успокаивал воспаленный разум, привыкший к вечному зною.

– Лорд ждет вас в Малом Трапезном Зале, – негромко произнесла Вара, закрепляя в волосах Элары заколку из темного серебра. – Не бойтесь вкуса нашей еды. Она не отравлена, как говорят ваши легенды. Она просто… честнее.

Элара вышла из комнаты, и звук её шагов по мраморным плитам коридора казался ей пульсацией самой жизни. Замок дышал. Она чувствовала это в каждом изгибе арок, в каждом шепоте теней, которые теперь не пугали её, а словно расступались, пропуская гостью. Её внутренняя магия, то маленькое золотое зерно Света, всё еще тлело в груди, но оно больше не билось в панике. Оно затихло, прислушиваясь к мощному, низкочастотному гулу Тёмного Пламени, который пронизывал стены цитадели. Этот гул был похож на мурлыканье огромного, спящего хищника.

Малый Трапезный Зал оказался совсем не малым по меркам Элары. Это было помещение со сводчатым потолком, на котором магическим образом были запечатлены созвездия Нокстерры. Звезды мерцали, и их свет падал на длинный стол из окаменелого дерева, за которым сидел Каэлин. Он сменил свои боевые доспехи на простую, но изысканную черную рубаху с расстегнутым воротом. В полумраке зала его кожа казалась еще бледнее, а глаза – еще ярче. Перед ним не было ни стражи, ни придворных; только два прибора и несколько серебряных блюд, от которых исходил тонкий, пряный аромат.

– Садись, Элара, – сказал он, и его голос, низкий и вибрирующий, заставил её сердце пропустить удар. Он не встал, не проявил вежливости, принятой в светских кругах Этельгарда, но в его жесте было нечто более глубокое – признание её равной, существом, которому не нужны формальности.

Элара села напротив него, чувствуя себя неуютно под его пристальным взглядом. Каэлин смотрел на неё не как на пленницу, а как на загадку, которую он медленно, страница за страницей, собирался прочесть.

– Ты выглядишь иначе, – заметил он, кивнув на её платье. – В этом цвете твои глаза перестали быть просто голубыми. Они стали… грозовыми. Свет больше не слепит тебя, и ты начинаешь видеть.

– Я вижу только темноту и стены этого замка, – попыталась возразить она, хотя знала, что лжет.

– Темнота – это не отсутствие зрения, это возможность увидеть то, что скрыто за блеском, – Каэлин наполнил её кубок жидкостью, которая была темнее самой ночи, но при свете звезд отливала рубиновым цветом. – Попробуй это. Это вино из ягод полуночного терновника. Они созревают только тогда, когда луна Нокстерры входит в фазу Затмения.

Элара осторожно пригубила напиток. Вкус был ошеломляющим. Сначала он показался терпким, почти горьким, как вкус утраты, но затем раскрылся невероятной сладостью и теплом, которое мгновенно разлилось по жилам. Это не было похоже на легкие, разбавленные вина её родины. Это была сама эссенция земли, её невысказанная страсть и глубокая печаль.

– Вкусно, – признала она, чувствуя, как напряжение в плечах начинает отпускать. – Но почему вы говорите, что свет – это иллюзия? Как может быть иллюзией то, что дает жизнь растениям, что согревает землю?

Каэлин медленно взял с блюда плод, похожий на гранат, но с серебристой кожурой. Он разломил его пальцами, и внутри оказались зерна, светящиеся мягким фиолетовым светом.

– Растения Нокстерры живут не за счет солнца, Элара. Они живут за счет внутреннего огня планеты и света звезд. Твое солнце – это всего лишь занавес, который ваши маги набросили на реальность, чтобы скрыть от вас бесконечность. Вы живете в мире, где всё определено: вот верх, вот низ, вот добро, вот зло. Вы боитесь теней, потому что тени показывают, что у каждой вещи есть вторая сторона. В Этельгарде вы верите, что если осветить человека достаточно ярко, он станет святым. Но вы лишь выжигаете в нем всё живое, оставляя пустую оболочку, наполненную чужими правилами.

Он протянул ей несколько светящихся зерен на своей ладони. Элара замялась, глядя на его длинные, сильные пальцы. Её рука дрогнула, когда она потянулась, чтобы взять их. Случайное касание их кожи было подобно удару тока. Магия в её крови вспыхнула, отозвавшись на его силу, и на мгновение ей показалось, что она видит мир его глазами: не как набор предметов, а как переплетение энергетических потоков, где свет и тень танцуют в вечном объятии.

– Посмотри на это, – Каэлин взмахнул рукой, и свет в зале внезапно погас. Единственным источником освещения остались звезды на потолке и те самые зерна в её руке. – Ты думаешь, что без солнца здесь ничего нет. Но закрой глаза. Не смотри глазами жрицы. Почувствуй.

Элара послушно закрыла глаза. Сначала была только пустота, но затем её чувства начали обостряться. Она почувствовала аромат разогретого камня замка, услышала, как за окном ветер играет в ветвях Луноцветов, и, самое главное, она почувствовала Каэлина. Его присутствие было теплым, почти горячим. Оно не давило, а словно приглашало её в свое пространство. Это было ощущение безопасности, которое она никогда не испытывала в ослепительных храмах Света, где каждый её вдох был под надзором.

– В Этельгарде всё, что не освещено – грех, – прошептала она в темноте. – Моя наставница говорила, что если мы перестанем петь гимны, мир провалится в хаос.

– Хаос – это просто порядок, который вы не в силах понять, – голос Каэлина раздался совсем близко. Она почувствовала его дыхание на своей щеке. – Вы боитесь потерять контроль. Но любовь, страсть, творчество – всё это рождается в сумерках, там, где контроль ослабевает. Ты когда-нибудь любила, Элара? По-настоящему, так, чтобы забыть о догмах?

Элара открыла глаза. Он был рядом, так близко, что она видела отражение звезд в его зрачках. Физическое напряжение между ними достигло апогея. Это была не просто симпатия или любопытство; это была первобытная химия двух существ, которые были созданы друг для друга, несмотря на то, что их миры были разделены войной.

– Нас учили, что любовь – это преданность Свету, – ответила она, и её собственный голос показался ей чужим, охрипшим от нахлынувших чувств.

– Это не любовь. Это рабство, – Каэлин мягко коснулся её подбородка, заставляя её смотреть прямо на него. – Любовь – это когда ты видишь тьму в другом человеке и не отворачиваешься. Любовь – это когда твоя магия поет при виде его, даже если это грозит тебе гибелью.

Он взял её за руку, ту самую, которой она касалась его в лесу. На этот раз он не отдернул руку. Его пальцы переплелись с её пальцами, и Элара почувствовала, как её внутренняя магия Света начинает меняться. Золотистое свечение смешивалось с его фиолетовым пламенем, создавая вокруг их рук ореол нежного, сумеречного цвета. Это было не разрушение, это было Слияние – то самое, о котором говорило запретное Пророчество.

– Твой свет не иллюзия, Элара, – прошептал он, и его взгляд стал пугающе нежным. – Иллюзия в том, что он должен быть один. Посмотри, как красиво они сливаются. Ты чувствуешь это? Эту мощь, которая рождается из нашего союза?

Элара чувствовала. Каждая клетка её тела вибрировала от восторга. Это было похоже на то, как если бы она всю жизнь дышала вполсилы и вдруг сделала полный вдох. Её страх перед ним окончательно растаял, уступив место жажде – жажде познания, жажде близости, жажде этого человека, который открыл ей глаза на истинную суть мира.

– Почему вы показываете мне это? – спросила она. – Ведь я ваша пленница. Вы могли бы просто использовать мою магию, если она вам нужна.

Каэлин усмехнулся, и в этой усмешке была горькая мудрость.

– Пленников можно заставить подчиняться, но их нельзя заставить чувствовать. А мне не нужно подчинение. Мне нужен кто-то, кто увидит во мне не только монстра, но и стража. Кто-то, кто не побоится войти в это пламя вместе со мной.

Он медленно поднес её руку к своим губам и коснулся поцелуем её ладони. Это было легкое, почти невесомое прикосновение, но Эларе показалось, что по её телу прошел разряд молнии. Весь её мир, выстроенный из жестких правил и золотого сияния, окончательно рухнул, оставив на своем месте бесконечное звездное небо и этого тёмного мужчину, который стал для неё более важным, чем само солнце.

Обед продолжался, но еда больше не имела значения. Они говорили часами – о звездах, о древних легендах, о боли, которую приносит одиночество на вершине власти. Элара рассказывала о своей тоске по чему-то настоящему, а Каэлин – о том, как тяжело хранить баланс мира, когда тебя все ненавидят. В этом разговоре они находили всё больше общих черт. Оба они были жертвами системы, оба были одиноки в толпе.

– Вы знаете, – сказала Элара, глядя на мерцающее вино в кубке, – в Этельгарде есть история о первом жреце, который влюбился в тень дерева. Его объявили безумцем, потому что он пытался обнять то, чего нельзя коснуться. Теперь я понимаю его. Он просто искал глубины там, где была только поверхность.

– В Нокстерре есть похожая история, – отозвался Каэлин. – О лорде, который пытался поймать солнечный луч в обсидиановую чашу. Он не понимал, что луч прекрасен только в движении, а запертый в чаше, он становится просто куском холодного стекла. Мы с тобой, Элара – это попытка примирить то, что кажется непримиримым.

Когда пришло время расставаться, Элара чувствовала себя так, словно она пробудилась от долгого, бесцветного сна. Она возвращалась в свою башню не как пленница, а как женщина, которая нашла сокровище в самом сердце тьмы. Вкус полуночи остался на её губах – сложный, многогранный, обещающий новые открытия. Она знала, что впереди их ждут опасности, что Белый Совет не простит ей этого предательства, а тёмные силы Нокстерры могут не принять жрицу Света. Но глядя на звезды из окна своей комнаты, она больше не чувствовала себя одинокой.

Она прикоснулась к своему плечу, там, где всё еще ощущалось тепло его руки. Её тело пело, магия внутри неё пульсировала в новом, сумеречном ритме. Это было начало конца её прежней личности и рождение чего-то нового, более сильного и свободного. «Вкус полуночи», – подумала она, закрывая глаза. Это был вкус свободы. Это был вкус самой жизни, которая не боится теней, потому что знает – только в тени можно увидеть истинный свет звезд.

Каждая мысль Элары теперь была связана с ним. Она вспоминала, как он смотрел на неё, когда она пила вино, как его голос смягчался, когда он говорил о красоте Луноцветов. Это была та самая химия, о которой она читала в тайных хрониках, химия, способная изменить судьбу целых народов. Она понимала, что их встреча не была случайностью. Это был зов самой вселенной, жаждущей исцеления от Раскола. И она была готова стать тем мостом, по которому Каэлин сможет выйти из своего одиночества, а она – из своего ослепления.

Элара уснула, и в её сне не было ни страха, ни золотых стен Этельгарда. Ей снилось Тёмное Пламя, которое не жгло, а нежно согревало её, и голос Каэлина, шептавший её имя в тишине бесконечной ночи. Она знала, что завтра начнется новый цикл её жизни, полный тайн и страсти, и она была готова к нему. Ведь теперь она знала истинный вкус полуночи, и этот вкус был прекрасен.

Постепенно она осознавала, что её восприятие Света тоже меняется. Раньше она видела в нем только божественную благодать, теперь же понимала, что это лишь одна грань кристалла. Свет без тени – это ослепление, это невозможность видеть детали, это гордыня. Тень без света – это пустота. Но вместе… вместе они создают объем, цвет, глубину. Это было её личным открытием, её маленькой победой над догмами. Она поняла, что магия Света, которой она обладала, была лишь частью огромного целого, и только здесь, в Нокстерре, она могла обрести полноту власти над своим даром.

Внутренние переживания Элары были глубокими и противоречивыми. С одной стороны, она чувствовала вину перед своим народом, перед сестрами по ордену, которые всё еще томились в золотой клетке. С другой стороны, она ощущала невероятный подъем, радость от того, что наконец-то видит правду. Это было похоже на то, как если бы человек, всю жизнь проживший в комнате с нарисованными окнами, вдруг вышел в настоящий сад. Да, в саду были колючки, были опасные звери, но там был настоящий ветер и настоящий аромат жизни.

Каэлин стал для неё проводником в этот новый мир. И хотя он всё еще оставался загадкой, его поступки говорили громче слов. Он мог бы запугать её, мог бы сломить её волю, но он выбрал путь диалога, путь постепенного раскрытия истины. В этом была его истинная сила – не в Тёмном Пламени, а в способности уважать свободу другого человека. Элара ценила это больше всего.

Глава 4 завершилась тихим мерцанием звезд над Обсидиановым Замком. Мир Эребуса продолжал свое существование, разделенный на две части, но в самом сердце Нокстерры зажглась искра, способная объединить их. Вкус полуночи стал для Элары не просто гастрономическим опытом, а символом её новой жизни. Жизни, в которой есть место и свету, и тени, и страсти, которая сильнее любого пророчества. Она была готова к следующему шагу, готова к приключениям, которые ждали их впереди, и она знала – что бы ни случилось, она больше никогда не вернется в ослепительную тюрьму своего прошлого. Она выбрала ночь, и ночь ответила ей взаимностью.

Глава 5: Шёпот Древних Стен

Тишина Обсидианового Замка в этот час – если слово «час» вообще имело смысл в мире, где время измерялось лишь мерцанием звезд и биением сердца – была не просто отсутствием звука. Она была плотной, осязаемой и многослойной, словно старинный гобелен, в нити которого были вплетены тысячи невысказанных слов и забытых воспоминаний. Элара сидела на краю своей огромной кровати, укрытой мехами, и слушала. В Этельгарде тишина всегда была тревожной, она была предвестником бури или признаком того, что ты лишился милости Света. Но здесь, в самом сердце Нокстерры, тишина казалась живой. Она шептала. Это был едва уловимый гул, исходивший от самих стен, вырезанных из цельного куска первозданного камня. Эларе казалось, что замок – это огромное, древнее существо, которое медленно дышит, вибрируя в унисон с Тёмным Пламенем своего хозяина.

Сон не шел к ней. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела ослепительные залы Белого Собора, но теперь они казались ей не величественными, а стерильными и мертвыми. Она вспоминала лица других жриц – застывшие маски праведности, лишенные морщинок смеха или теней сомнения. И тогда она открывала глаза, встречаясь взглядом с фиолетовым пламенем в камине, и чувствовала странное, пугающее облегчение. Она была пленницей, да. Но в этой темнице у неё впервые появилось право на собственные мысли, не продиктованные солнечным циклом.

Её магия Света, то самое золотое зерно, которое она так берегла, сегодня вело себя странно. Оно не кололось изнутри, требуя выхода, а словно пыталось прорасти сквозь её кожу, стремясь к чему-то, что скрывалось в глубине замка. Элара встала, накинув на плечи тяжелый бархатный халат. Ей нужно было движение. Ей нужно было понять, почему этот мир, который она должна была ненавидеть всем своим существом, кажется ей более настоящим, чем её собственный дом.