СМЕРШ – 1945. Книга девятая

Впрочем, у армейской разведки свои приметы. Они удачи никогда не желают. И не прощаются.

Сидорчук завёл мотор. Светлов надел фуражку, поправил козырёк двумя пальцами.

– Трогай, – бросил он по-немецки.

Теперь родной язык придётся забыть на всё время операции. Это важный нюанс, на котором можно нехило проколоться. Чисто на автомате, в самый неподходящий момент ляпнуть что-то на русском.

И тут дело не в уровне профессионализма, а в работе мозга. Если, к примеру, тому же Светлову случайно наступят на ногу, а он полчаса назад трепался с нами по-свойски, то мат у него вырвется исключительно русский. Поэтому даже между собой мы должны говорить на языке фрицев. Ну, пожалуй, кроме Карася.

Ильич завёл «Опель», машина покатила в сторону, куда указывал Шилов. На шоссе выехали в четверть второго ночи.

И сразу же встали.

Дорога и правда была забита намертво. В два ряда, борт к борту, вперемешку. Армейские грузовики с потушенными фарами. Легковушки. Тягач без прицепа. Автобус с выбитыми окнами. Реквизированный фургон, на борту которого ещё читалась надпись какой-то пивоварни.

Рядом с с машинами ползли подводы.

Длинные, с решётчатыми бортами, укрытые сверху брезентом на дугах. Одну тянула пара тяжеловозов, вторую – вол, третью, я не сразу поверил своим глазам, обычная корова. Лошадей у местных явно выгребли подчистую.

Причём выглядело всё это не как бегство, а как обычный переезд. Сундуки, перины, увязанная мебель, у кого-то торчала из-под брезента ножка швейной машинки. Люди собирались основательно, по-хозяйски, и, похоже, до последнего верили, что едут ненадолго.

Тут же, между машинами и повозками, шли пешие. С чемоданами, с мешками, с колясками. Кто-то катил велосипед, увешанный тюками так, что ехать на нём было невозможно.

К задку одной из подвод были привязаны две коровы. Они упирались, тормозили и мешали всем сразу.

Где армия, а где гражданские, вообще не разобрать. Всё смешалось. К тому же бравые солдаты вермахта уже не выглядели такими орлами, как в 1941-м, потрепали мы их изрядно.

Сидорчук аккуратно вклинился между грузовиком и повозкой, но это не дало ровным счетом ни хрена. Проблема заключалась в том, что движение выглядело как бестолковое топтание на месте с крохотными перемещениями вперёд. Десять минут стоим, не глушим мотор, три минуты едем. В результате каждого рывка получалось преодолеть не больше ста метров.

Я сидел, привалившись плечом к двери, держал МР–40 на коленях, смотрел в окно и вспоминал последние два часа.

Сначала мы сделали из Мишки настоящего пленного. Перевязь пришлось замочить в прибрежной жиже и вывалять в глине – белая тряпка у арестанта смотрится дико. Потом так же изговняли саму повязку. Следом окончательно добили гимнастёрку. Левый рукав у неё и так был разорван из-за руки, добавили ещё оторванную пуговицу, пятна грязи и выдранный внизу клок. Ремень сняли, погоны оставили. Мы везём офицера, у нас важный арестант в машине, это должно быть видно. Шинель накинули сверху, чтобы Мишка в одной гимнастёрке не окочурился.

Порошки со стрептоцидом, которые напарнику вручил доктор, он сунул в сапог. Потому как стрептоцид нам по-любому нужен, чтобы у Карася рана не стала хуже. При первой возможности надо будет её обработать, в меру того, как позволят обстоятельства, засыпать лекарство, потом снова вернуть перевязи убогий вид. Запасные бинты лежали свернутыми под сиденьем.

Тогда же мы оговорили ситуацию с наручниками.

Левую руку трогать нельзя. Она на перевязи. Приковать здоровую – самое то. К тому же на посту должны видеть не раненого страдальца, а опасного офицера, которого держат на коротком поводке. Иначе зачем конвой.

Ключ я сунул в Мишкин сапог, рядом со стрептоцидом. Если на посту случится заварушка и меня убьют, лезть через чужой труп раненой рукой – дурь. А вот до собственного голенища он по-любому дотянется.

План, конечно, такое себе, но всяко лучше, чем верёвка и надежда на фарт.

Сама переправа прошла на удивление буднично.

Мотор заглушили, машину закатили на понтон руками. Делали все молча, стараясь не производить лишнего шума. Потом паром пошёл по реке. Двигались медленно из-за течения, которое сносило нас правее. Если бы не опыт сапёров и не их деловитое упорство, хрен бы мы оказались в нужном месте.

Потом была дамба.

Шилов шёл впереди, метрах в десяти. Сидорчук тащился за ним на первой передаче, ориентируясь по белой полосе. Слева и справа лежало болото и наши мины. По центру – насыпь шириной в две телеги.

Один раз над низиной поднялась ракета.

Мы сделали всё, как велел Шилов. Ильич заглушил мотор, сам разведчик рухнул лицом в насыпь. Все замерли.

Белый свет качался на парашютике, и тени по дамбе метались, как живые. Мне в те секунды казалось, что нас видно от самого Берлина.

В реальности – вряд ли. От немецкого поста нас отделяло не меньше полутора верст. К тому же в ночи качающийся свет бил по глазам не только нам, но и тому, кто ракету запустил. Взгляд в таких условиях в первую очередь выцепляет движение, а мы не двигались. Тёмный прямоугольник на тёмной насыпи никого не заинтересует, если специально не всматриваться.

Мы изображали истуканов минуты две, пока догорала ракета. Потом ещё столько же ждали, пока глаза отойдут от вспышки, и только после этого, по команде Шилова, Сидорчук снова запустил двигатель.

Три раза разведчик останавливал нас поднятой рукой и уходил вперёд один. Возвращался, махал – двигайтесь. Что он там проверял, неизвестно.

Вот, собственно, и всё. Никакой стрельбы, никакой погони, никаких немецких дозоров.

– Опять затор, – сообщил Сидорчук по-немецки.

Я оторвался от окна и заодно от воспоминаний, посмотрел вперёд. По мне так не «опять», а снова. Он, этот затор, и не заканчивался.

Колонна проползла ещё немного, снова встала.

И тут, метрах в трёхстах от нас, замелькали фонари. Кто-то шёл вдоль потока навстречу движению и совершенно наглым образом светил прямо на людей. Немцы жмурились, жались друг к другу, но не отворачивались.

– Жандармерия, – негромко сказал Светлов, пристально вглядываясь вперёд.

Говорил Митя, естественно, по-немецки.

По обочине, мимо машин и повозок, двигались трое. Каски, плащ-накидки, автоматы на груди. А поверх накидок – то, что видно даже в темноте, потому что оно ловит любой отсвет. Металлические горжеты на цепочках. Пластина полумесяцем, с орлом и надписью – Feldgendarmerie.

Полевая жандармерия. Военная полиция вермахта. Организация, отдалённо похожая на наши комендантские патрули, только с полномочиями раза в три шире.

Занимались они ровно тем же, чем занимаются все военные полицейские во всех армиях мира. Регулировали движение на дорогах, охраняли мосты и переправы, конвоировали пленных, ловили мародёров, проверяли документы у всех, кто передвигается вне строя. Плюс на оккупированных территориях выполняли карательные функции. Устраивали облавы, угоняли людей в Германию. По этой части у нас к ним накопился отдельный, очень длинный счёт.

Формально жандармы подчинялись своему командованию. Фактически на дороге они были главной силой и страшилкой. Остановить могли кого угодно, включая штабного полковника. И конкретно в данном случае полковник останавливался, потому что спорить с этими мудаками себе дороже.

Немецкие солдаты прозвали их – Kettenhunde. Цепные псы.

Прозвище, надо сказать, точное. С той поправкой, что цепи на них давно уже не было, они получили свободу действий и расширенные полномочия. Потому что к марту сорок пятого жандармерия занималась в основном одним делом – ловила своих.

Работали эти граждане деловито. Подходили к машине или к повозке, светили фонарём, коротко бросали пару слов. Если ответ устраивал – шли дальше. Если нет, водителя или пассажира вытаскивали на обочину.

Пока они двигались в нашу сторону, успели выдернуть троих солдат. Молодых, лет по двадцать. Один пытался что-то объяснять, размахивая какой-то бумажкой. Жандарм забрал у него бумажку, посветил, скомкал и сунул себе в карман. Хоть в рожу не бросил, и то слава богу.

Всех троих отвели к обочине, метров на двадцать вперёд.

Там я разглядел ещё двоих жандармов и грузовик с откинутым задним бортом. Возле грузовика, под тентом, уже топталась группа человек в десять. Стояли смирно, сбившись в кучу, руки держали за спиной.

Схема работы простая. Патруль идёт вдоль колонны, проверяет всех, кто двигается на запад. Если что-то не устроило, задерживают и отводят к машине, там их принимают. Как машина наберётся, бедолаг отвезут. Куда – вопрос отдельный, но точно могу сказать: финал будет очень печальный.

– Ищут отбившихся, – тихо высказался Светлов. – Февральский приказ. Военнослужащий вне подразделения без подтверждённого предписания считается дезертиром. Разбираются на месте.

Про февральский приказ я знал.

В прошлой жизни, когда рыл архивы по «Колоколу», перелопатил гору всего смежного. В том числе читал про Standgerichte, летучие военно-полевые суды, образованные в феврале сорок пятого. Состав предельно простой – судья, партийный функционер и офицер. Всего трое. Заседание, если это можно так назвать, длилось не более пятнадцати минут. Решение обжалованию не подлежало и исполнялось немедленно.

Меня тогда позабавило сходство с другими тройками, которые после развала Союза наши либералы и псевдопатриоты использовали, чтобы ткнуть пальцем в «кровавый» режим.

Колонна снова дёрнулась вперёд, справа потянулись унылые, облезлые липы.

– Твою мать… – выругался сквозь зубы Карась.

Я проследил за его взглядом. Напарник смотрел на деревья и на то, что эти деревья «украшало».

Трупы. Два, если говорить точнее.

Висели на нижних суках, невысоко, метрах в двух над землёй. Так, чтобы с дороги было видно. Первый – молодой солдат в распахнутой шинели. Сапога на левой ноге нет, правая всё ещё обута. Второй вроде как постарше, в гражданском пальто поверх формы.

У каждого на груди виднелась картонка на бечёвке.

Фонарь в руках одного из жандармов полоснул по воздуху, очерчивая круг, и я смог прочесть надписи.

«Ich bin ein Feigling». Я трус.

«Ich habe die Truppe verlassen». Я покинул часть.

Написано было от руки. Аккуратно, крупно, по линеечке. Кто-то сел, взял чёрный карандаш, разлиновал картон, чтобы буквы не гуляли, и старательно вывел.

Вот эта линеечка меня почему-то взбесила сильнее остального.

Трупы – дело привычное. Как бы это ни звучало. Насмотрелся ещё в прошлой жизни. А уж тут, на войне, смерть вообще обыденное явление. Но чёртовы линейки реально вывели меня из себя. То есть перед тем как повесить человека на суку, кто-то потратил десять минут на аккуратность. Чтобы читалось хорошо. Чтобы издалека было видно.

Но самое отвратительное – на липах висели немцы, а мимо них шла колонна, тоже, между прочим, немецкая. И все эти «херры» и господа на повешенных даже не смотрели. Просто не замечали их. Обычная деталь пейзажа, вроде верстового столба.

– Не дергаться, всем сидеть спокойно, – тихо произнес Карась, – Говорить будет наш штурмбаннфюрер.

– Думаете, доберутся до нас? – шепотом спросил Сидорчук.

– Не думаю. Уверен, – спокойно ответил Мишка, – Машина слишком хорошая. Не похожа на остальные. Светлов, слушай мой приказ. Жопу порви, но вытащи нас отсюда.

Митя молча кивнул. Он сосредоточенно смотрел вперед, на приближающийся свет фонаря.

Не прошло и пяти минут, как рядом с нашим автомобилем раздалось громкое:

– Halt! Ausweise! (Стой! Документы!)

А мы как бы и так стояли. Двигаться было некуда – «Опель» упёрся в подводу, подвода в тягач. Перед тягачом маячили две коровьи задницы.

Сидорчук убрал руки с руля, чтобы жандарму, который светил фонарем было видно – никто никуда не собирается ехать.

Цепных псов было трое, действовали они грамотно.

Первый, тот самый, что орал, встал перед капотом, направил свой чертов фонарь прямо в лобовое стекло. Второй обошёл машину справа, остановился у заднего крыла, откуда ему просматривался весь салон через боковое стекло. Автомат он держал стволом вниз, но руку с рукоятки не убирал. Третий остался на обочине, метрах в пяти. Он вообще не двигался – просто хмуро пялился на нашу компанию.

Классическая расстановка. Так и должны работать те, кто не первый месяц шерстит дороги.

Луч фонаря прополз по Сидорчуку, скакнул назад, зацепил меня и остановился на Мишке. На его разорванном рукаве, на грязной тряпке перевязи, на погонах. На стальном браслете, пристёгнутом к стойке.

– Was ist das denn? (Это что такое?) – начал крикливый жандарм, шагнув к водительской двери.

Он так ошалел, увидев советского офицера, что даже фонарь опустил.

Договорить фриц не успел.

Светлов выбрался из машины. Молча. Не спеша. Захлопнул за собой дверь, вышел вперед и остановился в двух шагах от жандарма. Потом заложил руки за спину и несколько секунд просто стоял, смотрел немцу в лицо. Не говорил ни слова.

«Пёс» медленно поднял фонарь. Теперь свет падал не в салон, а на нашего «штурмбаннфюрера». Если говорить более конкретно, на его погоны и на ромб, пришитый к левому рукаву. Особенно хорошо фонарь высвечивал две буквы на ромбе – SD.

– Опустите фонарь, – тихо сказал Митя.

Рука фрица медленно пошла вниз.

– Ваше звание и фамилия, – коротко бросил Светлов.

– Обер-фельдфебель Кранц, герр…

Договорить фрицу лейтенант не дал. Резко взмахнул рукой, прямо перед лицом жандарма. Причем это был такой взмах, будто Светлов хотел отвесить Кранцу пощечину.

Затем «штурмбаннфюрер» вытащил из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл одним движением и поднял на уровень жандармского лица. Не отдал в руки, а именно поднял и держал перед носом, чтобы тому было максимально неудобно проверять документ.

Обер-фельдфебель Кранц возмущаться не стал, просто молча уставился в «книжечку».

Я видел его физиономию через боковое стекло. Не могу сказать, что он испугался – жандармы народ тёртый, их так просто не проймёшь. Но что-то в нём изменилось. Появилось напряжение, что ли. Кранц весь будто подобрался.

– Прошу прощения, герр штурмбаннфюрер. Приказано проверять все машины без исключения.

– Кто приказал? – всё таким же ублюдочно спокойным голосом поинтересовался Светлов.

– Командование корпуса, герр штурмбаннфюрер.

– Хорошо, – кивнул Митя.

Он убрал удостоверение в карман и снова заложил руки за спину.

– Тогда слушайте меня внимательно, обер-фельдфебель. В машине находится задержанный, который представляет интерес для Шестого управления. Через какое время он окажется там, где должен оказаться, зависит в том числе и от вас. Я данный факт непременно отмечу, если возникнет необходимость объясняться. Какой будет отметка – вам решать.

Сказано это было всё так же тихо. Без крика, без угрозы, без единого лишнего слова. Именно поэтому прозвучало реально устрашающе.

Я посмотрел на второго жандарма, который стоял у заднего крыла. Этот нервничал заметно сильнее. Он даже убрал с автомата руку и сделал полшага назад. Мелочь, но показательная.

– Так точно, герр штурмбаннфюрер! – рявкнул Кранц и даже немного вытянулся вверх.

Хотя в его взгляде некоторое сомнение всё же имелось. Думаю, если бы не волшебные буквы СД, он бы не был столь покладистым.

– Что впереди? – Светлов кивнул в сторону машин и повозок, перекрывавших нам дорогу.

– Затор у Хоэнзатена, герр штурмбаннфюрер. Мост в одну колею, пропускают по очереди. Три-четыре часа потратите, не меньше.

– Объезд?

Митя вёл себя безукоризненно. Если бы не знал, кто он на самом деле, сто процентов принял бы за настоящего штурмбаннфюрера и махрового эсэсовца. Светлов говорил коротко, с таким выражением лица, будто делает жандармам великое одолжение.

Кранц замялся, потом всё же ответил.

– Есть просёлок направо, через полкилометра. Но по нему запрещено. Приказ – движение только по шоссе.

Митя помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы Кранц успел пожалеть о сказанном. Потом заговорил:

– Обер-фельдфебель… – в голосе комсомольца прорезалась самая настоящая сталь, – Я не спрашивал, что разрешено или запрещено. Я спросил, есть ли объезд.

– Есть, герр штурмбаннфюрер. Просёлок выходит на дорогу за мостом, километрах в шести.

– Мы пройдём? – Светлов подбородком указал на нашу машину.

– Должны. Легковая не грузовик. Грунт держит.

– Благодарю. – Митя чуть повернул голову, кивнул в сторону колонны. – Моя машина сейчас будет выходить из потока. Обеспечьте возможность свободного движения.

Это даже приблизительно не было похоже на просьбу. Приказ в чистом виде. Кранц отреагировал на него как и должен реагировать пёс на команду.

Обер-фельдфебель развернулся и заорал так, что дёрнулся не только грузовик впереди, но и, по-моему, коровы, привязанные к подводе. Второй жандарм тут же отлепился от нашего заднего крыла и рванул по дороге, разгонять затор. Третий сошёл с обочины, принялся криками помогать своим товарищам освобождать путь.